Текст книги "Аут. Роман воспитания"

Автор книги: Игорь Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Сержант взял Заболоцкого, книжка целиком поместилась в его жесткой ладони.

– Я вообще-то стихи люблю, – вдруг сказал он. – Сам писал в школе.

– Да вы что! И я тоже писал, я и сейчас пишу. Я вам обязательно свою книжку должен подарить! Будете в Москве, позвоните, я вам подарю.

Лицо сержанта смягчилось, даже приобрело какое-то почти детское выражение. Вот она, волшебная сила известности, – думал я, тоже, между прочим, польщенный.

Тем временем Люся вынесла из дома поднос, уставленный стаканами и закусками.

– Угощайтесь! – весело предложила она соседям. Иные хмуро воротили носы, но многие, в том числе и пожарные, с удовольствием выпили и закусили.

– Берите, берите, не стесняйтесь! – настойчиво предлагала Люся. – Берите и книги, любые, какие хотите!

И брали, брали.

Брали все, а особенно увлекся молоденький пожарный, он складывал «Чебурашек» и «Цокотух» в широкий карман робы.

Сержант от закусок отказался. Он еще постоял, глядя на костер, потом подошел ко мне, попрощался, напомнил про мое обещание и уехал. Ворота закрылись.

– Что вы ему сказали? – спросил меня Светозаров, он сильно испугался.

– Да ничего особенного, пообещал жечь по одной книге, чтобы людей не беспокоить.

Кучу быстренько разобрали, принесли шампанского, выпили, веселье продолжалось.

Тут только я сообразил, что опоздал на электричку. Я поискал глазами Люсю – она крутилась возле гостей. Ее бывший муж бродил вокруг костра, вытаскивал полусгоревшие книги, перелистывал их палкой, что-то бормотал, закидывал обратно.

Ужасно не люблю спать в незнакомых местах, но что делать. На веранде в углу я обнаружил небольшой топчан, лег, накрылся засаленным пледом, закрыл глаза. Послышались шаги, кто-то осторожно на цыпочках приближался ко мне, обходя огромный стол, стоявший посреди веранды. Я открыл один глаз и различил силуэт Люси.

– Вы спите? – спросила она шепотом.

– Просто лежу.

– Что же вы тут легли, там наверху есть нормальные кровати. Идите туда, пока не заняли. Я тоже иду спать.

И ушла, я слышал скрип ступней под ее ногами. На дворе продолжалась гульба. Я – чем черт не шутит! – уже собрался пойти наверх, как на веранду вошел Алексей, зажег свет и увидел меня…

Я уснул часа через два, не раньше, под бубнеж про живых, которые хоронят своих живых, и про мертвых, которые хоронят своих мертвецов.

На рассвете проснулся. Жужжали мухи, болела спина от жесткого топчана, над головой что-то мерно поскрипывало. Я тихонько поднялся по лестнице и через приоткрытую дверь увидел чей-то поросший черными волосками зад, мерно поднимающийся и опускающийся над чьими-то бесстрастно раздвинутыми ногами. Здесь же, в углу, в кресле, вытянув ноги почти до середины комнаты, мертвецки спал какой-то бородатый гость.

Я спустился и пошел на станцию.

III

И я стал получать письма от Алексея – многословные, безумные. Мой корреспондент писал буквально обо всем: о ядерном потенциале Индии и Пакистана, о Курильской проблеме, об «Аль-Каиде» и Бен Ладене, об освоении Антарктиды, о бразильском и китайском «чуде», о положении ростовских шахтеров и новосибирских учителей, о возвращении Крыма под юрисдикцию Москвы… Каждое письмо он неизменно заканчивал ламентациями по поводу утраченного величия России. По всему было видно, что он не вылезает из-за компьютера, подробно изучая все, что происходит в мире. Несколько раз, признаюсь, я даже воспользовался его изысканиями, вставляя в свои статьи факты, которые он мне присылал. Их, эти факты, не нужно было перепроверять, они были точны и парадоксальны. Я, разумеется, проверил вначале парочку и убедился: Алексей предельно аккуратен и дисциплинирован – ничего от себя. Но и дело ведь, как известно, не в фактах, а в их трактовке. А трактовал Алексей их параноидально. Я даже представил себе образно работу его мозга: бесконечный набор пластинок, по которым скользит звуковоспроизводящая игла, в финале каждой, любой – какую бы вы ни поставили – пластинки игла неизбежно перескакивает на самую первую, затертую донельзя.

В какой-то момент Алексея вдруг заинтересовал Гранатов, а я по непростительному легкомыслию ответил ему, что с Гранатовым знаком лично… Что тут началось! Он умолял, требовал, угрожал даже: познакомьте меня с ним, впишите меня хотя бы заочно в ряды его партии! Мы вместе уйдем с ним (дайте мне только вернуться на родину!) в сибирскую тайгу, будем готовить там окончательное и бесповоротное восстание. Мы свергнем ненавистный антинародный режим, мы уничтожим жидов-олигархов, мы поднимем знамя победы над Кремлем, а затем объявим крестовый поход всему миру. Ни больше ни меньше.

Поначалу я смеялся, цитировал письма коллегам и друзьям, не подозревая в полной мере, что намерения Алексея самые что ни на есть серьезные, что он патологически лишен чувства юмора и чувства реальности и что если он говорит что-то, то так и думает, так и собирается действовать. Дело дошло и до того, что, получив от Алексея по электронной почте фотографию, я не поленился, сходил в штаб-квартиру гранатовцев, на легендарный «чердак», и мы с шутками-прибаутками изготовили ему удостоверение члена партии под номером два. Сколько слов любви и благодарности я получил тогда из Копенгагена! Но что значили эти слова в сравнении с тем, что было потом!.. Алексей начал раздавать (через меня, разумеется) поручения «рядовым» членам своей партии и искренне негодовал, когда видел, что эти поручения к исполнению не принимались.

Впрочем, его интересы отнюдь не исчерпывались партстроительством: наряду со всеми указами, приказами, поручениями и мандатами он продолжал свою исследовательскую деятельность в Интернете. Алексей по-прежнему отыскивал и присылал мне дребедень, в которой легко можно было разглядеть одну характерную особенность. Все статьи, ссылки на которые он мне присылал, без малейшего изъятия, были посвящены убийствам. Вот, например:

«Дорожно-транспортное происшествие, напоминающее теракт, случилось в среду днем в прибрежном городе Сан-та-Моника, штат Калифорния. Автомобиль Buick LeSabre красного цвета на полном ходу врезался в толпу покупателей на крытом рынке, расположенном в центре города. Прежде чем остановиться, машина на скорости примерно 80 км/ч протаранила три ряда лотков, где люди покупали овощи и фрукты. По данным CNN, 8 человек погибли на месте и более 55 получили травмы различной степени тяжести. Среди погибших – трехлетняя девочка.

Водитель автомобиля не получил значительных травм. После того как его вытащили из искореженной машины, он был отправлен с места трагедии в полицейский участок для освидетельствования. Стражи порядка отказались называть его имя, однако местные жители, увидевшие экстренный выпуск новостей по телевизору, узнали в нем своего соседа, 86-летнего Рассела Веллера.

Анализ крови водителя показал, что в момент катастрофы он не находился под действием алкоголя, лекарственных препаратов или наркотиков. Веллер заявил, что не хотел никого сбивать. Он пытался остановиться, но, судя по всему, перепутал педали и вместо того, чтобы нажать на тормоза, он давил на газ, отметил шеф полиции.

Свидетельские показания около 100 очевидцев противоречат заявлению виновника трагедии. Некоторые из них утверждают, что Веллер держал руль обеими руками и уверенно контролировал автомобиль, другие говорят, что он и не пытался надавить на тормоза или просигналить даже после того, как врезался в лотки и сбил своих первых жертв. «Он не то чтобы ехал, он просто летел по рынку», – рассказал покупатель Роберт Шервуд.

Пока власти считают, что Веллер совершил «непредумышленное убийство», и рассматривают возможность его ареста. Не исключено, что мужчина не справился с управлением из-за проблем со здоровьем. Правда, речь скорее всего идет не о сердечном приступе, а о психических или умственных нарушениях».

«Поистине рука Бога вела автомобиль этого Веллера, нога Бога жала на газ вместо тормоза. Он мог ведь ничего и не сознавать, да и не сознавал, он делал свое дело по наитию, по божественному промыслу!» – таким пассажем сопроводил Алексей эту ссылку.

Или:

«Суд Индонезии приговорил жителя города Пурбаллинга (Центральная Ява) к 5 годам тюремного заключения за каннибализм. Суд вынес 31-летнему Суманто приговор мягче, чем того требовал прокурор.

Приговоренный к 5 годам за кражу тела, Суманто подал апелляционную жалобу, так как, по его словам, он подобрал труп после того, как родственники выбросили его на помойку, сообщает газета The Jakarta Post.

Суманто был обвинен в краже тела, а не в каннибализме, потому что в законодательстве Индонезии не содержатся нормы, регулирующие этот вид преступлений. Суманто является первым гражданином Индонезии, осужденным за кражу трупа».

Комментировал Алексей свои послания умозаключениями, не лишенными литературности:

«…Увы, природа постепенно утрачивает способность к саморегуляции! С этим трудно смириться, но это так. Вот если бы количество рождающихся детей убывало быстрее, чем количество умирающих! Но об этом мечтать уже не приходится. Попробуйте только подсчитать, сколько потребуется времени, чтобы уничтожить всех китайцев и индусов, расстреливая в день, скажем, по миллиону… И куда девать в таком случае их трупы? Пока они разложатся до состояния нефти, пройдет много миллионов смрадных лет».

«…Я искренне не понимаю, зачем на земле должно жить столько людей? Грязь, нищета, болезни, отравленные реки и моря, загаженные горы и пустыни… Природа плюнула на нас. Она изнемогает, она больна, больна смертельно, и болезнь эта зовется – человечество. Люди – это язвы на ее теле, они разрушают ее медленно, но верно, с каждым вновь родившимся младенцем. Вот о чем надо писать в вашей газете, писать каждый день, только об этом и писать!»

«…К тому же с увеличением числа живущих, а оно, это число, давно уже превзошло критическое значение, особенно в Азии и Африке, люди теряют такие изначально присущие им, данные им когда-то природой качества, как воля и стойкость. Это отчетливо видно на примере так называемого русского народа. В основе своей он теперь безволен, туп, непредприимчив и безнадежно слаб морально. Он позволяет с легкостью проводить над собой жестокие эксперименты, он превращает свою прекрасную землю в мусорную свалку, он и сам стал циничным, нечистоплотным, мерзким… Необходимо очистить его, отскоблить, вымыть, но только лучшую его часть, ту часть, которая еще, может быть, способна к возрождению. А оставшуюся – уничтожить. Не по-сталински, не в лагерях, а в прямом смысле – уничтожить. Сжечь, развеять по ветру, забыть…» – заключал он очередное послание.

Кроме рассуждений и ссылок на случаи странных убийств и смертей, собранных в Интернете, Алексея волновали еще и проблемы, так сказать, бытового характера. Вернее, одна проблема – мания преследования. Каждое свое письмо ко мне, – а я, повторю, был в ту пору единственным его корреспондентом, – он начинал с подробного описания своих отношений с Георгом старостой и его женой Ингрид.

«Сегодня они заявились ко мне оба, с раннего утра. Драная курица Ингрид сказала, что хочет убрать мою квартиру, потому что в ней скопилось много пыли и грязи, а этот чахлый Георг вознамерился починить унитаз, который, правду сказать, течет уже полгода. Мне пришлось впустить их обоих, и это создало настоящую проблему: надо было умудриться держать их в поле зрения так, чтобы они не успели ввинтить в мои стены какой-нибудь „жучок“.

…Георг вдруг стал мне рассказывать про то, как они с Ингрид были в Африке и как их захватили бандиты. Он рассказывал это, пока чинил унитаз, рассказывал скучно, нарочно, я уверен, скучно, чтобы я не слушал его. Он, между прочим, поведал мне историю про какую-то змею, которую он называл «зеленой мамбой», о том, как он дружил с ней, как она ползала по нему и по Ингрид, когда они лежали в хижине в этом своем плену. Более отвратительной истории я не слышал в жизни! Он рассказывал, я вдруг перебил его, спросил: читал ли он рассказ Сологуба «Червяк»? Он удивился, ответил, что не читал, что он впервые слышит от меня имя этого писателя. Ха-ха! – подумал я. – Впервые слышу! На самом-то деле он специально ввернул про «зеленую мамбу», как герой Сологуба. С тем ввернул, чтобы мне она снилась, как той девочке из рассказа, снилась, а потом придушила во сне…

…Вообще-то своей цели они добились, я с ужасом теперь думаю об Африке, о змеях, о колдунах, о духах, обо всех этих жутких африканских культах. Знаете ли вы, что население Африки увеличивается с каждым годом настолько, что скоро поглотит всю старую Европу? И вообще в мире через сто лет будут жить одни только негры, индусы и китайцы, если и дальше так пойдет дело… Одно утешает – это быстрое распространение СПИДа по Африке. Георг рассказал также, что Ингрид просто чудом избежала этой заразы во время того приключения. Он что – хочет вызвать во мне жалость, что ли, к этой мочалке? Да я уверен, что этого своего Жинито с барабанной задницей (она у него и вправду как барабан) она усыновила, чтобы с ним спать на старости лет…

…Когда он все поправил в моем унитазе, я еще долго проверял, куда он засунул свой «жучок». Не нашел ничего. Значит: либо он не решился, либо не успел, либо очень хорошо спрятал».

И разумеется, Алексей страстно мечтал, чтобы я наконец принялся публиковать его безумные заметки в газетах и журналах, пропагандировал его творчество в своей телепрограмме, рекламировал, агитировал. Меня же эта ситуация забавляла: сидит такой малолетний (а я так и не мог смириться с мыслью, что ему уже за двадцать) философ, такой извращенный Киркегор, и мыслит извести человечество на корню. Причем в масштабах куда более глобальных, чем Гитлер или Тамерлан. Без сантиментов, без планов личного величия и обогащения. Тут не было никакого ровным счетом расчета для себя, а именно желание, даже теория: извести мир, так сказать, философски. Понятно, что единственное место, подходящее для такого рода размышлений, – это сумасшедший дом. И несомненно, лет еще двадцать назад в подобной ситуации Алексей в этом доме и оказался бы, и провел бы там всю отведенную ему природой или Богом жизнь. Но сегодня он никому с этой точки зрения не нужен. Живи он в России, его вряд ли бы упекли в дом скорби, те времена прошли. Вот если бы он начал свой план воплощать в жизнь, тогда – да. А так ходил бы себе по улицам с горящим взглядом, проповедовал бы прохожим да был бы бит ментами время от времени. А в Дании и вовсе – не только не бит, а еще и облагодетельствован, ухаживаем и лелеян государством.

Признаться, я слегка, а потом и все активнее, стал подыгрывать его мыслям, и вот почему.

IV

Моя журналистская карьера складывалась успешно, особенно если принять во внимание, что в журналистике я оказался случайно. После школы я закончил курс на кафедре русской литературы филфака МГУ. Пописывал, как водится, стишки, ну и короткие, в стиле Бунина, рассказцы, работал в школе учителем словесности – вот благородная стезя! Помимо школы ходил в поэтический кружок, который в интеллектуальных кругах Москвы изрядно прославился, – мы выпускали сборники, имели некоторый успех у публики. В ту пору все бредили Бродским и лепили изводы его стихов, как блины на Масленицу, ну а те, кто им не бредил, самозабвенно хлопотали под Хлебникова и Крученых. Мы же – «метаметафористы» – располагались где-то посередине. Наши стихи были в меру ироничны, в меру пафосны, в меру понятны и в меру заумны и неплохо ложились на музыку. Многие, и довольно известные, рок-группы пользовались нашими текстами. В одну довольно популярную в начале девяностых газетку я как-то принес свою пространную эссейку, посвященную состоянию дел в отечественной поэзии. В эссейке я столь легко и изящно погромил бродскианцев и велемирцев, что мой труд напечатали без малейшей даже редакторской правки. И заказали еще. Так со скандальцем я вошел в мир «большой журналистики».

Признаюсь, что первые несколько лет работать в этом мире было интересно. Было, было тогда лихое ощущение свободы, что бы там ни говорили. Только с течением лет я понял, что свобода эта была двоякой: кто-то наслаждался этим новым ощущением, а кто-то делал из него деньги, и большие, тем самым свободу дискредитируя. В результате свобода сперва развратила, а затем и пожрала своих птенцов.

Мне довелось работать во многих изданиях, а иные даже и возглавлять. За пару лет занятий журналистикой я понял, что могу писать практически на любую тему, в любом стиле, и, что самое главное, меня читали! Читали, спорили, ругали, восторгались, так что я в какой-то мере стал одним из законодателей журналистской моды. В эту струю только попади, и тебя понесет. Мало-помалу мне открывались тайные механизмы журналистики, о которых «глотатель пустот» не имеет ни малейшего представления. Нашу профессию называют второй древнейшей – это верно и неверно одновременно. Верно оттого, что мало кто из моих коллег смог устоять от искушения, от прямых или косвенных благ, публикуя чужое продажное мнение под псевдонимом или, реже, под своим именем. А неверно оттого, что только находясь внутри этой профессии, можно ощутить то множество оттенков и полутонов и нюансов, которые содержатся в любой, даже самой, казалось бы, простой проблеме. Именно в этом многообразии оттенков и заключается парадокс: мало-мальски умный журналист может одинаково успешно и ничуть не греша против собственных убеждений работать в двух или даже в нескольких совершенно противоположных идеологически изданиях. Классический пример тому – Василий Васильевич Розанов. И нет в этом ровно никакой «продажности», о которой вопят, как правило, люди недалекие, люди одной мыслишки, неспособные подняться до осознания бесконечного многообразия окружающей действительности. Именно они, сводя все к борьбе куцых моноидей – каких-нибудь, скажем, либерализма и социализма, – и уничтожают свободную журналистику, как только та набирает силу. Они лишают «глотателей» ничтожнейшей возможности выбора, подчиняя его своим корыстным интересам. В результате мнения больше не сталкиваются, нюансы перестают играть бриллиантовыми гранями, а упадок свободной журналистики объясняют буржуазным словцом «рейтинг». Какие-то лет пять журналистика была почти искусством, чтобы затем скукожиться до обычного ремесла. Люди, от которых она зависела, быстро смекнули, что ничем, кроме как инструментом для удержания власти, она быть не должна, и вернули ей качества такового инструмента. Вместо плошки с черной икрой на стол громыхнули чугунок с перловкой: тоже – перл.

В какой-то мере, признаюсь, и я приложил к этому руку. Вышло так хотя и против моего желания – наоборот, мною руководило как раз исключительно чувство свободы, что свободу я собственной рукой – читай языком – и душил.

То было время, когда я публиковал колонки в газете, принадлежавшей некоему олигарху, человеку достаточно смелому, чтобы в своих газетах, журналах и на телеканале гнуть на все лады свою сугубо властолюбивую линию. Разумеется, свой жесткий олигархический интерес он отстаивал и жестко, и жестоко, но в то же время давал и широкие полномочия для журналистского самовыражения, а порой даже для выражения позиций, которые сам не разделял. Это был в полном смысле слова феномен. Увы, он быстро исчез. Я писал в одной из его газет ежедневные фельетоны. Короткие – в тридцать-сорок строк. В них не щадил ни эллина, ни иудея. Одинаково лихо расправлялся и со сторонниками реформ, и с их противниками, а попутно и со всеми прочими, чьи поступки или слова казались смешными или глупыми, – люди ведь глупы и смешны вне классовой принадлежности. Фельетонцы имели успех, правда, как говорится, в пределах Садового кольца, – за эти пределы газета не выходила. С моей легкой руки по Москве разошлась кличка, которую я дал очередному премьер-министру, чехарду каковых страна пережила в конце правления первого президента, – Киндер-Сюрприз. Кажется, его и посейчас так зовут. Другого суперчиновника я назвал Томагочи, хотя кто теперь помнит эту некогда популярную японскую игрушку? Ну а после того как я дал прозвище второму президенту (впрочем, тогда он еще «исполнял обязанности»), начались проблемы.

Это случилось как раз тогда, когда первый президент объявил о своей отставке и назвал имя преемника. Политический бомонд всколыхнулся: у нового трона затеснились люди, наперебой предлагая преемнику свои услуги, наперебой славословя его на всех углах. Слагая очередной фельетон, я вспомнил архетипическую ситуацию, описанную Гофманом. Я просто предупредил в своих тридцати строках, что все в жизни повторяется, и тогда – прощай хваленая демократия. Написал и отослал в редакцию этот как бы пророческий, довольно изящный, но совершенно беззлобный фельетон. Главный редактор на кличку среагировал и, дабы не принимать решение самому, перезвонил хозяину, то есть олигарху. Тот восхитился. Но про себя, очевидно, подумал, что не стоит транжирить находку в малотиражной газете, а куда эффективнее разнести ее в эфире собственного телеканала. Меня наказал отблагодарить тройным гонораром, но в номер написать что-то другое. Я решил тогда, что олигарх испугался, и ошибся – через пару дней в программе «Марионетки» вышел сюжет под названием «Крошка Цахес». Сюжет бессмысленный, сюжет грубый, сюжет в лоб.

Впрочем, в высших кругах шутка понравилась, этой братии чем грубее, тем лучше. Все смеялись, но смеялись тайно. Все восторгались, но в платочек.

Спустя какое-то время в офисе олигарха прошел первый обыск, следом второй, потом люди в масках явились и в редакцию, затем разогнали телеканал, а затем наш олигарх сбежал в Европу, как раз в тот самый день, когда был выдан ордер на его арест. В Европе он и остался. Предлог для этих событий был избран весьма благовидный – финансовые махинации, за что в принципе можно цугундировать решительно всех новых богатых без малейшего изъятия. Но какое-то время единственной жертвой «восстановления социальной справедливости» оставался именно мой бывший хозяин. И вряд ли стоило сомневаться, что поводом тому был злополучный гофмановский сюжет.

По Москве поползли слухи о скором закрытии газеты. Главный редактор, правда, повторял на летучках, что бояться нечего, что политику издания менять никто не будет: дескать, зачем давать лишний повод Западу сомневаться в торжестве демократии в России. Всех-то дел, говорил он, что отныне вводится лишь один запрет: на критику президента. Его имя не должно упоминаться иначе как в информационных заметках. Никаких комментариев его деятельности, его выступлений, никакой критики.

И я бросил фельетоны. Не из страха, а во многом потому, что потерял к этому занятию интерес. Мне стало скучно. Да и кой черт метать бисер перед политическими свиньями, складывать слова в изящные конструкции, когда они понимают одну только силу – и ничего больше?! Сейчас-то я думаю, даже уверен, что мое решение было лишь закономерным звеном в длинной цепи общих событий. Эстетика свободы уходила, как дождевая вода утекает в канализационные решетки. Все эти тонкая ирония, игра слов, метафоры, парадоксальные сравнения, словом, все то, что будило мысль и чувства читателя в девяностые, с новым тысячелетием ушло безвозвратно.

Спасало меня то, что я в свое время проявил несвойственную мне мудрость и не оставил преподавания в школе. Два часа утром, проведенные с юными душами, вселяли в мою душу толику чувства не-впол-не-зряшного-времяпрепровождения. Кроме того, два раза в неделю я вел на одном телеканале программу «Народные новости». Преподавание и ведение новостей окончательно утвердили меня в торжестве пушкинской мысли: нет истины, если нет любви.

Мы, по мере возможности, делали видимыми те самые «невидимые миру слезы», которые не принимаются в расчет политикой. Не скрою, и здесь главной для меня была эстетическая сторона дела, а любимыми сюжетами – эколого-эстетические. К примеру, в своем комментарии к сюжету о дачных поселках советской эпохи – заборы, сотки, сараи – я назвал их раковыми опухолями на теле русской земли. А в следующем сюжете о постройках новорусского периода – колонны-эркеры-фонтаны-башенки – просил найти «единственное отличие» от первого. Таковым, по моему торжественно объявленному в конце передачи мнению, было только количество денег: богатые раковые опухоли и бедные раковые опухоли. Все одинаково смертны.

Не знаю, не скажу точно, каким образом, но, очевидно, тема смерти, которой сплошь посвящал свои письма ко мне Алексей, постепенно овладела и мной. Зараза – в прямом смысле этого слова. Заразна же, как установили медики, шизофрения. Мало-помалу, а вскоре я уже не мог более ни о чем ином и думать. Ни любовь, ни ненависть, ни другие чувства более не трогали моей души, а если трогали, то только в связи со смертью. Тут такое дело: либо ты не думаешь об этом, подсознательно гонишь любые мысли, либо вдруг начинаешь думать только о ней и ни о чем больше. Неразрешимая загадка существования, рождения, страданий во весь рост встала передо мной. И все из-за какого-то полубезумного не то подростка, не то кастрата, славшего и славшего мне свои отвратительные, но исполненные дикой силы письма. Люди никому не нужны, думал я, так зачем они живут? Нет, он, безусловно, прав, этот копенгагенский затворник: убийство – вот единственный достойный акт, коль скоро ты родился. Это есть высший гуманизм. Не убийство, которое обеспечивает лично тебе спокойную жизнь в будущем, а именно экзистенциальное убийство, беспричинное, тотальное, безо всякой надежды на построение на костях убитых счастливого будущего. Просто людей не должно быть вообще. Это ошибка природы. Ритуальное почтение к смерти – это и есть высшая степень равнодушия к человеку, полуосознанная попытка отделаться от него, посмертно превознося его иллюзорные заслуги. А потом было это:

«Информация о продаже трупного человеческого мяса на одном из рынков Черемхова не подтвердилась, сообщают правоохранительные органы Иркутской области.

4 февраля сотрудники Черемховского РОВД задержали 30-летнего мужчину, подозреваемого в каннибализме. Предполагается, что он раскопал одну из свежих могил на городском кладбище и отрезал у захороненного тела голову и ногу. Добытую таким способом человечину мужчина принес домой и съел. После этого появилась непроверенная информация о том, что каннибал продал часть мяса на рынке. В ходе проведенных проверок этот факт не был подтвержден.

Как пояснила мать каннибала, ее сын является психически больным человеком. Он боится людей и днем почти никогда не выходит на улицу. Поэтому он не мог продавать мясо на рынке.

По словам матери, первые отклонения в поведении мужчины появились несколько лет назад. «Мы пытались лечить его в психиатрической больнице, но нам отказали, мотивируя свое решение тем, что он ничего дурного не сделал», – рассказала она. Два последних года семья жила в постоянном страхе. «Сын стал говорить, что ему слышатся голоса, они приказывают то меня убить, то есть сырое мясо, чтобы быть бессмертным, как Дракула», – заявила мать. В настоящий момент молодой человек находится в психиатрической больнице Черемхова, – сообщила Байкальская служба новостей».

Я зачитал это в прямом эфире «Народных новостей», после чего в студии воцарилось скорбное молчание. Коллеги, которые вели программу вместе со мной, буквально остолбенели… Правда, на какой-то всего миг, а потом быстро взяли себя в руки… Разумеется, я был уволен.

Я кратко описываю свою, так сказать, творческую биографию только затем, чтобы подвести вас к тому событию, которое произошло позже и связано именно с Алексеем Светозаровым. Параллельно с журналистской и педагогической карьерой протекало и мое стихотворное творчество. Каждый год я выпускал по поэтической книжке и каждый год получал благожелательные отклики критиков. Но что-то копилось во мне, что-то зудело подспудно в моем мозгу. Я стал попивать, мой оптимизм, мой знаменитый здравый смысл, моя неистовая работоспособность, когда я за день мог легко написать пару-тройку статей на любую тему и в любом жанре, как-то сошли на нет. Я опускался. Первым человеком, кто заметил это, была, естественно, моя жена Инна. А потом неожиданно выплеснулось. И катализатором стал именно Алексей.

V

Как раз в те дни, когда взрывался переход на «Пушкинской» и тонул в Баренцевом море «Курск», я с дочерью отдыхал в Сочи. Метрах в двухстах от нашей гостиницы располагался президент в своей летней резиденции. Сочи – это без сомнения – самый отвратительный из всех городов России. Я не смог тогда справиться с искушением и надиктовал в одну газету статью про Сочи. Я сравнил его с городами США, мотивируя это сравнение одним любопытным фактом: как тамошние города строились без малейшего намека на культуру аборигенов, так и сочинские земли, с которых были вытеснены буквально все их исконные жители, застраивались как бы без прошлого. А без культурного слоя города становятся мертворожденными. Рим недаром зовется вечным: он ведь рос на одном месте, регулярно, то быстро, то медленно, но непрерывно впитывая в себя все культуры, существовавшие именно в этом месте Италии.

А Сочи? Вся российская пошлость тогда в один момент сконцентрировалась в одном месте: и глава государства, и праздный полупьяный народ, и шлюхи со всей страны, и торговцы, и бандиты, еще не наубивавшие настолько, чтобы лететь на Лазурный Берег, и песни Пугачевой, и… Это был великолепный фон для взрывов в Москве и тонущего «Курска». «Но мы-то живы!» – пели сочинские курортники под дирижерскую палочку незримого, но такого близкого отца нации.

В этом был известный символический смысл – то, что подводная лодка тонула в то самое время, когда Сочи на пару недель стал столицей России. Люди вообще склонны любить безобразия, особенно когда они не касаются их самих. «Мы-то живы» – это главный аргумент, которым они легко оправдывают любое преступление. Власть эту человеческую особенность успешно пользует. Кто из посторонних, не потерявших никого в той бойне, содрогнется теперь при слове «Дубровка»? Или «Беслан»? Да никто. С удовольствием посмотрят по телевизору да почитают в газетах подробности, посмакуют и вернутся к кастрюлькам и бокалам, сетуя разве на то, что цифры как-то не слишком впечатляют – как-то маловато погибших. Вот если б как в Нью-Йорке – тысяч зараз пяток!.. Вот цунами в Индонезии – триста тысяч – совсем другое дело!

Любопытно, что и 11 сентября, как раз спустя месяц после «Курска», застало меня тоже на берегу Черного моря, на кинофестивале в Ялте. Хорошая гостиница, компания известных людей, хорошие коньяк, шампанское, шутки, одним словом, светская жизнь. Про взрывы сообщил нам шофер, везя нас с дегустации, прямо из ливадийских погребов. Мы возвращались по сияющему солнцем и морем Крыму, одурманенные сладким вином, а шофер вдруг говорит: