Текст книги "Оп Олооп"

Автор книги: Хуан Филлой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Он представлял себе, как, согласно приглашениям, составленным им лично этим утром, гости уже расселись за круглым столом, в соответствии с иерархией и степенью их причастности к празднеству. Он полагал, что все, за исключением, возможно, Ивара Киттилаа, впервые приглашенного к нему на ужин, извинят его за опоздание, как извиняют настоящие друзья, не сказав ни слова, пройдя, словно ничего не произошло, по коврам прошлого.

Причина сегодняшнего ужина была положительно комична. Он намеревался раскрыть ее при условии, что скрытая за ней трагедия не причинит лишней боли. Для Опа Олоопа его ужины были сродни целебному бальзаму. Помогали забыть не успех, но тяжелую пытку на пути к нему. В самом начале он всегда пытался стереть интеллектуальные различия между собой и собеседниками и вывести разговор на спокойный и доброжелательный тон. Он мог быть удивительно наивным и невероятно решительным и делал все, чтобы избавить окружающих от чувства его превосходства перед ними.

В этот момент его накрыло неприятное чувство. Чувство с ноткой неодолимого сарказма: он, виновник торжества, опаздывал на ужин… Вибрации беспокойства и страха за доброе имя вновь встревожили его дух. Почувствовав себя жертвой, он посмурнел. Его раздражала переменчивость собственного настроения. Затем он подумал, что эти эмоции – лишь легкие облачка. Но луч разума не смог развеять их. Тогда он попытался срочно успокоить свой внутренний мир, погрузив его в забвение. И привести себя в порядок, чтобы соответствовать своему обычному образу.

Но не преуспел.

Машина проехала Пласа-Сан-Мартин.

Такси остановилось, и он вышел с таким серьезным лицом, что оно казалось серым.

Он направился прямиком в toilet. На его счастье, там никого не оказалось. Встав перед зеркалом, он увидел все маски этого дня, сплавившиеся в чувство глубокой тревоги. Он намочил полотенце холодной водой. Протер кожу. Побрызгал одеколоном пробивающиеся гримасы. И, словно человек, закрывающий металлические ставни на прогорающем магазинчике, закончил тем, что провел ото лба до подбородка правой ладонью, плотно прижимая ее к лицу.

И случилось чудо.

Из зеркала на него смотрел другой человек. Элегантность снова подчеркивала его стройность и физическую форму. Лицо выглядело лощеным, кожа стала матово-розовой, наполненной жизнью.

Поправляя галстук, он пробормотал про себя:

– Какие же личины я сегодня продемонстрировал! Я прожил день, не сознавая себя. Как это ужасно – всецело погрузиться в железную дисциплину, муштровать себя, подчинять, удушать, чтобы закончить вот так: превратиться в кричащего, скачущего и выходящего из себя при первой же неудаче безумца. Если бы меня, по крайней мере, поняли… Но боюсь, что невежественные родственники Франциски уже занесли меня в черный список. Невежество всегда априористично и догматично! Если бы они хотя бы знали, что мое сумасшествие – только для внутреннего пользования, что оно так уникально, что еще не внесено ни в один справочник… Если бы…

Внезапное решение нарушило его внутренний монолог.

Он вышел.

Прыжками продвигаясь к бару, он умирал от желания вновь привести свое «я» в соответствие с тем «я», что он являл миру каждый день.

22.04

Все гости были уже в сборе. Но он их не заметил. Его пораженный взгляд застыл на циферблате часов, показывавших двадцать два часа и четыре минуты, и перекидном календаре внизу, на котором был открыт двадцать второй день четвертого месяца. Все его смятение, связанное с опозданием, испарилось при виде такого совпадения. Банальные вещи могут находить неожиданный отклик в потаенных уголках человеческого существа. Он сам видел, как, изведясь вконец, люди под действием простых посторонних вещей внезапно забывают о своих тяготах. Ему был знаком человек, живший под гнетом ответственности за страшный инцест, гнавший от себя страх при помощи слишком тесных ботинок. Другой его товарищ (со времен работы в Министерстве сельского хозяйства), признанный виновным по двум весьма нелицеприятным делам, прятал тяжелые воспоминания за новыми галстуками. Но Оп Олооп не ожидал, что подобная участь постигнет его самого. Он застыл, словно пережевывая разные комбинации чисел: 22.4,224,4.22,422,42.2.

Робин Суреда – оливковое лицо, кудрявые волосы и спина как у портового грузчика – вернул его к реальности:

– Здравствуйте, Оп Олооп! Как странно, вы – и так поздно!

– Вы правы. Я не нахожу этому объяснений.

Он сказал это чисто механически. Но, услышав себя, почувствовал потребность произнести свою каббалу в голос:

– Но ничего страшного. Итак: сорок два и два, то есть двадцать два и четыре. Вы понимаете почему? Смотрите. Сегодня двадцать второе число четвертого месяца и я пришел в двадцать два часа и четыре минуты. Великолепное предзнаменование! Переверните цифры, и вы сами все увидите. Сорок два – это два раза по двадцать один, мое любимое число: оно состоит из девятнадцати – золотого числа для греков – и двойки, которая по эзотерической шкале Пифагора означает…

Его прервали.

К нему подошли его друзья – Ивар Киттилаа, звукоинженер, работавший на местной киностудии, и Эрик Хоэнсун, капитан подводной лодки в отставке.

Опу Олоопу пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы поприветствовать их. Его мозг, запутавшийся в каббале, резко затормозил с противным скрипом.

– Вы ведь знакомы, не так ли? Робин Суреда…

– Да.

– Конечно. «Вечный студент»…

– Веч-ны-й сту-дент? – удивился тот.

– Да. Моя шутка. Ивар разузнал о вас у общих знакомых. Поскольку я постоянно слышал о вашем пристрастии к максимально неторопливому обучению… что вы намеренно заваливаете экзамены… в какой-то момент у меня родилось прозвище «вечный студент»…

– Подкололи так подкололи! Но вы правы. Я действительно намеренно заваливаю экзамены.

– Разумеется!

– Конечно!

– И говорить нечего!.. Но пройдемте же. Все остальные уже собрались. Вперед!

Напротив загадочной бутылки и нетронутого треугольного подноса с закусками сидел, одиноко потягивая что-то из стакана «Byrrh», респектабельный Гастон Мариетти. Воплощенное достоинство в теле пятидесятидвухлетнего мужчины!

За балюстрадой, усаженной скрывавшими других гостей от Гастона папоротниками и аспидистрами, пили свой четвертый «Манхэттен» Сиприано Слаттер, лицо – как с антропометрической таблицы; и Луис Аугусто Пеньяранда, толстеющий мужчина с бледной и влажной кожей.

– Ивар, это сеньор Слаттер, начальник Службы жилищно-коммунального хозяйства, о котором я тебя рассказывал.

– А! Замечательно. А вы, стало быть, сутенер?

– Сутенер? Если бы! Луис Аугусто Пеньяранда, комиссар воздушных путей сообщения Аргентинской Республики, только и всего.

Веселый хохот quid pro quo[28]28
  Здесь: взаимный (лат.).


[Закрыть] резко оборвался. К друзьям приближался Гастон Мариетти: безупречная tenue,[29]29
  Осанка (фр.).


[Закрыть] зажженная светлая сигарета меж наманикюренных ногтей.

– Нет, сутенер – это я.

Скупой ответ обескуражил звукорежиссера.

– Я… Откровенно говоря… не имел в виду… ничего такого…

– Я тоже. Я просто эксплуатирую женский труд, точно так же, как капиталисты эксплуатируют мужской.

– Хм!.. Некоторая разница все-таки есть.

– В мою пользу, я не паразитирую на старости.

– Но делаете это на молодости.

– Пф-ф-ф-ф! Молодость отдается этому с таким удовольствием! Уверяю вас, девочки очень любят свою работу…

Вмешался Оп Олооп:

– Прекрасно. Вопрос закрыт. Пройдемте в столовую. Я привык пить аперитив, когда должно: за столом, чтобы aperire[30]30
  Разбудить (ит.).


[Закрыть] аппетит. Я велел приготовить настоящую усладу для нёба: разбавитель – тоник, основа – французский вермут, крепость – виски «Old Раrr», теплота – «Crema Cassis», аромат – биттер «Angostura», веселье – несколько капель абсента, поэзия – лепестки роз.

Эрик Хоэнсун торопливо схватил первый стакан. Поднес свой нос к резному краю и глубоко вдохнул.

– Великолепно, волшебно.

И выпил. Лепестки прилипли к горлу. Он с отвращением закашлялся. И выплюнул вместе с лепестками гневную отповедь:

– Буэ! Всегда ненавидел поэзию.

– И все же это нектар жизни.

– Да, не так ли? – воскликнул Пеньяранда, вырывая у него стакан.

И, выудив пальцами лепестки, присосался к аперитиву, ставшему еще вкуснее от дружеского смеха и подтрунивания.

Бурное веселье продолжилось, не сдерживаемое никакими условностями. В нем было столько радости и жизни, что только очень завистливый человек усмотрел бы здесь что-то дурное. Оп Олооп, всегда такой выдержанный и такой уравновешенный, сидел в углу и дышал дружеским весельем, как очистительными благовониями.

Беседа перешла на тему превосходства классических амаро, защищаемого Гастоном Мариетти, и вкусовых преимуществ современных cocktails, отстаиваемых Сиприано Слаттером.

– …Когда вы познаете музыку «Haymarket» или «Bronx», различите в оркестре «Canadian Club» смех шерри-бренди, лукавство мараскино, когда вы ощутите у себя во рту плутовство «Джин-физа» или одинокую грубость «Виски сауэр», тогда-то, Гастон, вы откроете для себя прелесть нового искусства пития.

– Не согласен с вами, – встрял Ивар Киттилаа. – Напостившись, благодаря закону Волстеда, мой организм физически не переносит этих фейерверков. Потому что это именно фейерверки.

– Так вы соблюдали сухой закон? Бедняга!..

– Послушайте. Я побывал во всех существовавших и нарождавшихся speakeasis[31]31
  Спикизи (англ.) – нелегальные питейные заведения времен сухого закона.


[Закрыть] в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Но кое в чем я все же придерживался пуританской морали. Я знаю, то, что неприятно на вкус, – всегда хорошо для желудка.

– Я благодарен вам за то, что вы развили мою мысль, но не согласен с вами. Если углубить ваш постулат, то получается, чтобы угодить желудку, нам следует есть всяческие отбросы, иными словами: съесть дерьмо, прежде чем гадить им. Нет, мой дорогой друг. Теория полезного для желудка питья зиждется на тонизирующем эффекте горьких напитков. Отсюда и фернет, и кола-кока, и тоник, и «Underberg»…

– Что за чушь! Это же лекарства!

– Кто сейчас вообще пьет эти вещи?

– Как раз те, кто придумывает cocktails… Ни один разумный бартендер не употребляет приготавливаемую им микстуру. Вы еще в начальной школе для ценителей алкоголя. Вы пьете названия, то, что вам говорят, а не то, что вам подходит.

В это время официант начал разносить новую порцию напитков. Гастон Мариетти взял свой бокал. Робин Суреда решил воспользоваться этой непоследовательностью, чтобы поддержать начальника Службы жилищно-коммунального хозяйства, и отметил:

– Интересный вы человек, черт возьми! Проповедуете одно, а пример подаете совсем другой.

На лице сутенера нарисовалась высокомерная улыбка:

– Я не проповедую… И не подаю примера… Я слишком честен для этого. В данном случае я согласился выпить cocktails по двум причинам: чтобы поднять тост за здоровье Опа Олоопа и чтобы отдать дань уважения настоящим, проверенным напиткам из его запасов. Поскольку, открою вам тайну, cocktails почти всегда представляют собой смесь из фальсификата. Обратите внимание на скрытность barmen, на безликую батарею графинов и бутылок перед ними. Все из одной бутыли, господа! Примите за аксиому, что только правильные напитки, продающиеся небольшими партиями, не подделываются. К тому же когда я прошу чего-то, то бутылку этого чего-то открывают при мне. Connoisseur[32]32
  Знаток (фр.).


[Закрыть] должен быть осмотрительным.

Оп Олооп присоединился к тосту со скрытым раздражением. Оно накатило внезапно. Он ничего не ел весь день. С тех пор, как он покинул турецкие бани, и до этого момента все, абсолютно все выступало против его кинестезии и атараксии, иными словами – против химического и чувственного равновесия его темперамента и психофизического равновесия его организма. Алкоголь начал поднимать его чувства на поверхность, наполняя Опа Олоопа невнятной тревогой.

Его большой друг Эрик Хоэнсун крайне своевременно вновь проявил свою обычную взрывную брутальность. Пожевав губами, он с напором прорычал:

– Так мы собираемся есть или нет?

– Да, давайте отужинаем…

И тут же началась суета, предшествующая торжественному порядку трапезы.

– Здесь занято?.. – требовательно спросил студент.

– Здесь сидит Пит Ван Саал, наш дорогой товарищ. Я намеревался пригласить его лично, мы часто видимся, но…

Оправдание упало на дно его существа, так и не вылетев из колодца рта. Оп Олооп бездумно замолк. Царивший вокруг гомон скрыл его ложь, и все равно он запунцовел, чувствуя всю ее низость. Перед безразличным экраном его распахнутых глаз стремительно продефилировала вся сверхнасыщенная эмоциями череда событий того дня. Он увидел все сверхреалистичное и инфрапсихическое, что было в нем. Олооп застыл, не моргая. Стоило ему задуматься о Пите, как тревожное беспокойство заставило сердце заколотиться сильнее. Он подумал, что когда Пит узнает об ужине, на который не был приглашен, то усомнится в его дружбе. Эта неясная, новорожденная мысль внезапно выросла, охватив настоящее, словно саваном накрыв шумный праздник. И Оп Олооп не выдержал. Потеряв контроль над собой, он с силой, безо всякой внешней причины, ударил по столу.

Все взгляды сошлись на нем. Официант тоже посмотрел на него:

– Вы чего-то желаете, сеньор?..

Это стало спасением.

– Да. Позовите maître. Сколько нам еще ждать? За притворным гневом последовала лицемерная имитация улыбок и шуток с прибаутками. Он кожей чувствовал, как шатается и рушится его великолепное ничто.

Молчание выдало бы его. Он понял это. Нужно было говорить, сказать хоть что-нибудь – одним словом, натянуть маски. И он сделал это с вымученным красноречием:

– Какая потеха! Надо сказать, что я эволюционирую. Моя педантичность буквально рассыпается на части. Я, привыкший считать минуты и видевший в этом святую обязанность, растрачиваю часы на всякую ерунду. Когда я прочитал Тимея Платона и узнал, что время – это подвижный образ вечности, я взобрался на него, как на движущийся тротуар. Я читал на ходу, учился во время еды, размышлял, совокупляясь. Я хотел привить свой черенок на ствол вечности, превратиться в перспективную ветвь на дереве бессмертия. Цвести на ней как можно дольше. Стать, после того как исчезнет моя плоть, плодом света, неувядающим ароматом. И вот результат… Мой флаг приспущен в знак неудачи. Время делает то, что ему угодно, а я – то, что угодно мне! Потому что, чтобы победить время, нужно победить себя. А я по горло сыт победами со знаком минус.

– Прекрасная философия, но она совершенно не оправдывает вашего опоздания. Это же надо, ждать самого виновника торжества!

– Ладно, ладно, ладно… А вот и maître.

И действительно, тот уже застыл рядом, протягивая menu и произнося:

– Сеньор Оп Олооп, в соответствии с вашими пожеланиями я приготовил следующие блюда международной кухни:

Malossol kaviar in eis

Rollmops

Piccatis de foies gras

Schilkrotensuppe

Spargel nach montepan

Fresh ox tongue, creole

Chicken pie

Welsh rarebit

Goulash á la hongroise

Cassoulet comme á castelnaudary

Osso-bucco

Tendron de veau braisé Chez-soi

…Как можете видеть, это изысканный гастрономический выбор.

– Безусловно, но не слишком ли всего много?

– Полностью с вами согласен. Но если попробовать по кусочку от каждого блюда, это всего двенадцать легких закусок… Касательно desserts:

Assorted cake

Kirschkuchen

Camembert

Pumpernickel

Pineapple

– Оп Олооп, – раздраженно перебил его студент. – Скажите ему, чтобы огласил меню на испанском. Я не собираюсь есть какие-то тонги! Он только что упомянул какие-то креольские тонги.

– Fresh ox tongue, creole: свежий говяжий язык по-креольски…

– Понятно?

– Да, но меня прямо бесит столько непонятных названий подряд.

– Расслабьтесь. Здесь есть еда на все вкусы: икра, сельдь, черепаший суп, спаржа, куриный пирог…

– А косточка… для собак?

– Разумеется: osso-bucco.

Общий хохот, несомненно, развеселил бы и самого Робина, если бы к нему угодливо не присоединился maître. Это вывело его из себя:

– Послушайте, сеньор, вы здесь, чтобы прислуживать, а не чтобы веселить гостей.

Напуганный выговором, maître удалился, пятясь задом. При этом он не сводил глаз с Опа Олоопа и Мариетти, словно черпая в их понимающей прямоте силы, чтобы не упасть.

Разговор вернулся к прежнему неторопливому течению, и Ивар Киттилаа, рассказывавший своим соседям о скудной диете кинозвезд, по просьбе Пеньяранды вовлек в беседу и остальных участников ужина:

– В Голливуде любой знает, сколько калорий содержится в каком продукте. Все как один хотят стать звездой, и каждый буквально одержим проблемой overweight.[33]33
  Лишнего веса (англ.).


[Закрыть] Это мания похуже ожирения. Диета обрекает человека на бесконечные расчеты и комбинаторику. Съедобные порции соответствуют ста калориям, или одной единице. Сто калорий – это, скажем, ложка меда, или два мандарина, или четыре финика, или двадцать стрелок спаржи, или бифштекс десяти сантиметров в длину и пяти в ширину с полпальца толщиной.

– То есть вы повсюду ходили с линейкой, пипеткой и весами…

– Бросьте. Это не шутки. Я заметил, что аргентинцы, в целом, предрасположены к сарказму, а вот юмора им пока не хватает. Они смеются над всем подряд и при этом скучают всей нацией… Вот где истинная непоследовательность!

– В яблочко!

– Возвращаясь к нашему вопросу, существует бессчетное множество любопытнейших диетических рецептов для завтраков, обедов и ужинов, которые, не выходя за ограничение в тысячу четыреста калорий, обеспечивают организм необходимым топливом для сбалансированного питания, избавляя его от ненужного жира. Хотите послушать menu Греты Гарбо и Кэрол Ломбард?

– Бред! Я требую срочно подать мне menu Опа Олоопа, даже если в нем будет триста тысяч калорий, – проревел капитан-подводник.

Подали икру.

Статистик отведал икры осетра. Сделал паузу, наслаждаясь ее вкусом. И, прежде чем съесть еще, с удовольствием произнес:

– Смейтесь, Слаттер, но Ивар говорит правду. Мне знакома статистика по этому поводу. Одна пятая всех янки страдает от ожирения. Ожирение – это отклонение от нормы: нарушение работы желез, обмена веществ. Больше всего от этой болезни достается страховым компаниям: она сокращает срок жизни застрахованных, высасывает из этих компаний средства и истощает бюджет. Поэтому, чтобы оставаться упитанными, они ратуют за всеобщую худобу через умеренность и спорт. Интересная новость: «Metropolitan Life Insurance», основываясь на результатах анализа данных двухсот тысяч медицинских осмотров, заявила, что…

– Пожалуйста, никакой статистики! Дай вам волю, и вы поведаете нам о годовых показателях мирового оборота лобковой вши…

– Браво, браво!

– Лучше скажите, по какому поводу вы хотите закормить нас насмерть двадцатью блюдами?

Ироничные поддевки Суреды и Пеньяранды выбили Опа Олоопа из колеи, поломав стройную логику его аргументации. Беззащитный перед пронзающими его броню взрывами смеха, он лишь произнес:

– Цитируя одного идальго, «чтобы вас победить, нужно вас накормить». Вы все узнаете в конце ужина…

В этот момент раздалось многозначительное покашливание. Так сутенер обозначил свое желание высказаться:

– Я признаю, что затронутая ранее тема теорий об избыточном весе и рациональном питании в высшей степени соблазнительна. Но при этом она еще и чрезвычайно сложна, друзья мои. В Марселе, Барселоне, Шанхае, Париже и в этом городе, когда моя embonpoint выходит за границы положенного, я прибегаю к очень приятному и эффективному средству. Я хожу только в самые роскошные grills и рестораны. И могу заверить всех, кто желает похудеть, что ни одна диета не сравнится с действием их заоблачных цен…

Официанты начали менять посуду и приборы. На мгновение жизнеутверждающая геометрия стола оказалась нарушенной.

Появление селедочных рулетиков спровоцировало оживленный спор, вызванный расхождением вкусов. Ивар, Эрик и Оп Олооп радостно приветствовали воцарение аромата селедки над скатертью. Остальные же, за исключением сохранявшего нейтралитет Слаттера, потребовали, чтобы рулетики заменили черепашьим супом.

– Пусть решает главный.

– Пусть решает главный.

– Мой отец – швед, – сказал Слаттер. – Поэтому мне не противна селедка и у меня не вызывает отвращения черепаха. Я абсолютно нейтрален.

– Решайте уже! Я не выношу эту вонь. Я всегда считал крайне мудрой привычку не совать нос в задницу, даже в свою собственную. А это блюдо лишает меня такой привилегии. Эта зараза прямо у меня под носом. Решайте скорее!

– Ура, Пеньяранда! Я-то полагал вас чертовски вежливым человеком…

– Господа, я вижу, что мнения «оч. разделились»… как у публики на той знаменитой корриде, когда одни честили мать, а другие отца горе-тореадора. «Оч. разделились»… И все же мне нужно принять решение, и вот оно: пусть принесут…

– Селедку!

– Черепаху!

– …Вина. И каждый съест того, чего ему будет угодно.

Бурные аплодисменты, казалось, превзошли все возможные пределы.

Оп Олооп закричал:

– Maître, вина, вина! Что за невнимательность!

И покраснел, как школьница, возможно припомнив постулат Брилья-Саварена: «Celui qui regoitses amis et ne donne aucun soin personnel au repas qui leur a préparé, n’est pas digne d'avoir des amis»[34]34
  «Тот, кто принимает друзей и не позаботился приготовить для них еду, не достоин иметь друзей» (фр.).


[Закрыть]

На его счастье, в этот момент вбежал maître, потрясая двумя бутылками.

– Посмотрите, сеньор: «Wiltinger dohr.» тысяча девятьсот двадцать шестого и «Liebfraumilch Riesling» тысяча девятьсот двадцать пятого.

– Отлично. Несите нужное число бутылок. Но не забудьте и про шабли. Не все любят вина Мозеля и Рейна.

– Я обожаю жидкое золото Бургундии, но не откажусь от глотка «Молока любимой женщины». Рейнское вино – жидкая ласка для горла, – сказал Гастон, сглатывая слюну.

– А вам, сеньор?

– Нет. Шабли.

Maître вышел и тут же вернулся. С торжественным видом он открыл бутылку, и, как только струйка вина полилась в бокал Слаттера, свежий и зрелый аромат только что искупавшейся девушки взбудоражил обоняние трапезничающих.

Затем, подойдя к статистику, maître передал ему винную карту:

192 °Château Beychevelle, St. Julien.

1920 Mercurey, Beaume.

Champagne G. H. Mumm, Cordon Rouge.

Cognac Napoléon, Pellison Pere Grand Marnier.

– Неплохо, действительно неплохо. Но не лучшим образом соответствует блюдам. Вина должны подходить к еде, как аккомпанемент к пению. Их выбор задает правильные духовные тон и ритм, гармонирующие с легкостью или тяжестью поглощаемых блюд. К стартовому блюду, osso-bucco например, ни в коем случае нельзя подавать муссо. Кстати, здесь не хватает итальянского вина. Добавьте самого достойного из Бароло, что у вас есть. Ну и, в случае столь пестрого меню, задача которого – угодить всем, тороватое бордо и теплое бургундское закроют любой недосмотр.

Все внимательно слушали его слова. Студент, все еще злившийся на maître, не смог удержаться от небольшой мести:

– Так его, Оп Олооп. Все maîtres одинаковы: такие важные и заносчивые. Но стоит содрать с них красивую оболочку, и ничего не остается… Уверен, что ваш урок заставил его попотеть.

– Отнюдь. С чего бы? – поспешно возразил сутенер, важно выкатив грудь. – Предложенные им вина изысканны и выстроены в относительно верном порядке. Даже самый изощренный gourmet навряд ли смог бы возразить против него, а ошибка, простите меня, мой дорогой Оп Олооп, кроется в слишком разнородном menu. Мы, торговцы плотью, едим либо в роскошных отелях по долгу службы, либо в отвратительных тюрьмах за государственный счет… Поэтому вино всегда заботит нас больше еды. Оно – проявление чистого духа, и плоть иерархически подчиняется ему. Таким образом, если отталкиваться исключительно от его функции, бокал изысканного «Heidsieck Monopole» ничуть не лучше терпкого мендосского вина. Ведь нас будоражит не вкус вина, а его предназначение, не bouquet, что обволакивает нёбо, но аромат, заполняющий наш внутренний мир.

– За это стоит выпить?

– За это стоит выпить.

– За здоровье нашего просвещенного сводника! Все выпили.

Жизнерадостно шумный тост заставил Гастона Мариетти покраснеть. Он ненавидел гам и сумятицу. Не в силах отделаться от звучавшего в нем последнего слова, он устало и с ехидцей махнул рукой и, не вставая, поблагодарил:

– Признателен вам за ваши голоса и титул просвещенного сводника. Но позвольте мне задать вопрос: «Что лучше и честнее: мое сводничество, связанное с тысячью рисков, или безопасное чиновничье сводничество, подразумевающее мзду за каждую должность?»

Впечатленные сравнением, все погрузились в задумчивость, которую со стороны, из-за того что все уперлись взглядом в тарелку, можно было спутать с вульгарным желанием приступить к трапезе.

Официанты, теперь ведущие себя расторопно и предусмотрительно, помогли ужину продолжиться своим чередом.

Эрик Хоэнсун пробовал все подряд и без конца брал добавки. Его раскрасневшаяся дряблая кожа и буйство характера контрастировали с астеничным лицом и самообладанием сидевшего рядом Ивара Киттилаа.

– Вы все время ворчите, но едите как не в себя. Вы напоминаете мне Лайонелла Бэрримора…

– Я ем, чтобы не ворчать! Эта спаржа приготовлена плохо.

– Но вы же взяли себе добавки.

– Плохо!

– Может, все дело в соусе? Искусство кулинарии – это искусство не выбрасывать объедки прошлых трапез.

– Чушь, Пеньяранда. С тех пор, как я уехал из Финляндии в марте тысяча девятьсот девятнадцатого года, я ем только в отелях. Их кухню постоянно критикуют. Но это делают завистники, приговоренные есть из домашнего котла. Злопыхатели, страдающие от несварения… У меня ни разу не болел желудок от гостиничной еды. И я всеми силами защищаю тамошних поваров от традиционного презрения. Из их лабораторий вышли насыщавшие меня gourmandises и подаренные мне деликатесы. Я – трепетный поклонник Гастереи, а не какой-нибудь пошлый обжора. Посмотрите на меня. Мое тело не похоже на тело бенедектинца или трапписта, пытающихся отвлечься от каждодневного воздержания овощами и четвертью литра вина или сидра. Мое тело требует, и я удовлетворяю его потребности. Я хочу сказать, что отель стал для меня матерью и школой: матерью, направившей меня на путь здоровья, и школой, наставившей меня на путь удивительной науки, возвышающий желудок до уровня головного мозга: гастрософии. Поэтому, куда бы я ни шел, моя благодарность всегда разливается на скатерти всех отелей добрым пятном от вина.

– Утопите их в мозельском вине, вы же потопили столько людей в подводной войне… И будьте осторожнее в дальнейшем: мы все здесь экстремисты, – предупредил его Суреда.

– Экстремисты? Я знаю, что Оп Олооп служил в Красной гвардии при взятии Хельсинки. Но Ивар, Гастон, Слаттер…

– Тоже. Мы все экстремисты… когда речь заходит о том, как надо есть спаржу…

– Очень здорово придумано. Но спа-ржа при-го-тов-ле-на пло-хо!

Общий хохот снес его, как мишень в тире. Его дряблый рот скривился в глухом ругательстве, окруженный гримасами смеха.

Немногим позже за стол вернулась сердечная атмосфера: сам капитан поднял тост за вечного студента, признав его шутку удачной.

Но Оп Олооп изменился. Его взгляд был устремлен куда-то в туманную даль. Пока сотрапезники восхваляли изысканность блюд, он питался ностальгическими воспоминаниями, словно глотая одну за другой горькие пилюли. И каждую из них он сопровождал легким вздохом. Виноват же во всем был Эрик. Он вызвал у него в памяти самый яркий период его бурной молодости. Как избавиться от сонма приятных и тяжелых воспоминаний? В какой-то момент их бурный поток, подстегиваемый алкоголем, попытался выскочить через рот, не смог и пролился слезами из глаз.

Нужно было предпринять усилие, преодолеть себя. От Жана Ростана он знал, что «истинная моральная смелость состоит в том, чтобы не бояться потерять лицо перед окружающими, дабы спасти его перед самим собой». Оборвав свои внутренние переживания, Олооп принялся за еду и ел молча. Имя Ростана чудесным образом изменило ход его мыслей, направив на другие дорожки. Ему представилось очень логичным, что сын поэта вырос мудрым человеком. Он видел в этом не противоречие, но преемственность. Сам Оп Олооп, будучи подростком, имел удовольствие сочинить несколько пасторальных сказок, вдохновленный своими любимыми авторами из соотечественников: Пиетари Пайваринта и Юхани Ахо, и дерзнул замахнуться на драму, после того как увидел постановки Йохана Хенрика Эркко. Во взрослом возрасте литература казалась ему смешным занятием: детской игрой для мечтателей, столкнувшихся с запутанностью законов Вселенной, шаловливым ветерком на фоне ужаса человеческой судьбы. Наука, только наука… И он закупорил себя во флаконе с цифрами, абстрактными капсулами, скрывающими в себе саму суть всей мудрости мира.

Пока он размышлял об этом, его разум по инерции настраивался на речевую деятельность. И, не отдавая себе отчета, в тот самый момент, когда его сотрапезники начали было волноваться из-за его задумчивости, Оп Олооп сказал:

– Мы живем в тяжелое время, лишенное романтики и богемности. Время, когда каждый из нас вынужден решать себя, как уравнение, чтобы выяснить, чему равны сокрытые в нем неизвестные. Когда это удается, выигрывает и сам человек, и окружающие. Ведь только так можно увидеть панораму во всей ее полноте, и чем больше ошибок устранено, тем яснее взор.

– Сказано отлично. Но к чему это?

Оп Олооп, очнувшись, дернулся и потряс головой, как только что проснувшийся человек. Кончики его ушей горели. Улыбаясь потерянной улыбкой, он пробормотал:

– Бред… Просто бред…

– Любопытно, что, дожив до своих лет, ты снова бредишь так же, как когда мы учились в улеаборжском лицее и ты с ума сходил по дочери учителя литературы…

– Человек всегда остается собой с математической и психологической точек зрения.

– Безусловно, но ты похож на уходящий под воду островок. Островок раздумий. А это опасно! Я и не думал, что в море бордо…

– Море… Бордо.

– …Есть островки. Ты же знаешь железное правило капитана? Никаких раздумий. Никаких островков.

– Действительно, Оп Олооп, – вступил сутенер, – ваши соседи правы. Я следил за вами. Вы очень легко погружаетесь в свои мысли. С учетом того, что внутренний диалог всегда превалирует над диалогом вольтерианским, такое поведение похвально. Оно свидетельствует о том, что человек сложился как личность. Что он не нуждается ни в чем внешнем. Культурные, невероятно культурные люди будущего будут страдать от афазии интеллектуального свойства, добровольного обета молчания. Вы же…

– О нет!

– Да.

– Нет, нет.

– Да.

– Хорошо, буду с вами откровенен. Эрик упомянул взятие Хельсинки, напомнив мне о некоторых эпизодах с моим участием. И я погрузился в себя, ушел мыслями в прошлое. Я все еще не освободился от этой привычки. Люблю иногда отвлечься от механической жизни, заглянув в колодец отрочества. Посмотреть на проблескивающие, словно рыбы в воде, идеи, запущенные мной туда давным-давно… Увидеть на водной глади отражение небесных дисков, которые когда-то романтический дискобол метал в синеву идеала.

– Вы невыносимо пошлы, – выхаркнул Пеньяранда. – Я часто борозжу синеву и ни разу не встречал ни дисков, ни идеалов. С вами что-то происходит, но вы закрылись от всех броней. Сначала вы уходите в себя, теперь говорите пошлости. И хотя я сам не верю, что говорю такое, вы должны объясниться.