Текст книги "Оп Олооп"

Автор книги: Хуан Филлой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Кто они?

– Неудачники: Казанова и мадам Бовари, Лукреция Борджиа и Вертер, Франциск Ассизский и Нана, королева Швеции Кристина и Распутин, Рудольф Валентино и Тереза Авильская…

– А эта боязливая и ехидная гиена подле изящной статуи?

– Это не статуя. Это единственная верная супруга Хосрова II. Оставшиеся четырнадцать покоятся в шумном злословии, там же, где погребены три тысячи жен Рамы V, перси которых всегда иссушены вампирами, а лоно истерзано инкубами с изумрудными фаллосами. Гиена же – это Лепорелло. Знаешь, кто он такой? Мой коллега. Статистик Дона Жуана, что каталогизировал его похождения и вел счет победам. Он поет. Хочешь услышать арию, что сочинил ему Моцарт? Он перечислит тебе, как донье Эльвире, число любовниц, оставленных Доном Жуаном:

640 итальянок

100 француженок

91 турчанка

231 немка

1003 испанки

– Нет, нет. Мне достаточно твоих цифр. Прошу тебя, давай оставим это схлопывающееся и раздувающееся место. Меня нервируют царящие здесь порывы сапфизма и лишений, извращенности и язвительности.

– Выход там же, где и вход. Мы подобны вывернутым наизнанку перчаткам. Все в нас сейчас наизнанку. Казнь неизбежна. Я знаю это. Я не смог миновать ее в другие разы, когда, укутавшись в покровы сна, бродил по этим волшебным землям.

– Я вижу там просвет, пойдем.

– Это лживый свет… Лачуга из неотесанного холода, ставшая пристанищем Декарта, после того как он замерз в любви Елизаветы Богемской. Он коварный, язвительный и уклончивый перевозчик. Рядом с ним нельзя позволять себе сомнений. Его указания ведут только в тупики. Я знаю нужное нам ущелье. Тропа, отмеченная приапическими столбиками. Вот она. Если тебя гложет стыд, обуздай его. Стоит женщине покраснеть, и она пропала, ее краснота будет воспринята как жажда прелюбодеяния и плотских наслаждений. Ее возьмут в полон бесчисленные силы, чтобы овладеть ею бессчетное число раз. Будь равнодушна. Соберись, и наш путь не продлится долго.

– Я боюсь упасть в обморок. Я отрешилась от полового стыда, но меня гнетет эта тяжелая кошмарная реальность. Она кажется мне фаллической кристаллизацией всех женских страстей.

– И более того, куда более… Но хватит разговоров. Будь сильной. Этот полк эрегированных пенисов развеет наваждение и колдовство. Поприветствуй его бравого капитана, чья способность противостоять сглазу и злым чарам вошла в легенды. А вот там, приготовься, стоит дом Осириса, полный картин и амулетов в форме восставшего пениса. Воздух наполнен оргазмом. Чувствуешь удушающий запах нардового масла?

– Да.

– Это реки семени, что берут начало из его колодца, оплодотворяя бесплодные пустыни мира.

– Я больше не могу… Я задыхаюсь…

– Держись, Франциска! В этом уголке можно отдохнуть. Взгляни на культ Шивы. Танец, каждое движение в котором исполнено желания. Ритуал, напитанный святым бесстыдством. Это символы!

– Я снова дышу. Но эти мутные вихри! Это небо, от которого волосы встают дыбом! Я задыхалась от тревоги и страха, лишавшего меня разума.

– Небо не меняется. Меняемся мы. Его раскрашивают наши пороки, наши мысли, наши миазмы. Нам следует укрыться щитом непорочной веры, связывающей наши души, управляющей ими, и отринуть иные намерения. Небо всегда представляет собой перевернутую чашу, под которой, словно в ловушке, находимся мы. Единственным спасением будет пройти сквозь стекло, растворившись в лучах света.

– В лучах света! Что могут сделать два лучика света средь этих болезненно исковерканных мест?

– Пролить свет на наш внутренний лабиринт. Мы выйдем из самих себя. И ключом из света откроем дверь к золотистым пляжам, где отдыхают живительные силы равновесия и добродетели.

– Так поспешим же. Ты слишком говорливый толмач. Не теряй времени.

– Не терять времени… Разве ты не видишь, что время подстраивается, ужимаясь и разрастаясь, чтобы угодить нашим желаниям? Любовь – это семя, оплодотворяющее вечность. Важно думать о том, что делает нас вечными: о нашей любви. Нужно любить!

– Нужно любить! Конечно, я знаю это… Но… Почему этот увитый виноградной лозой и розами старик улыбается мне?

– Он всегда улыбается. Это Анакреонт. Именно он сказал: «Нужно любить». Но присмотрись. За его спиной Софокл и Сократ возражают ему. Они разубеждают в его правоте юношей и девушек. Слышишь, как они бубнят: «Да, любить нужно, но так, как говорим мы…»

– Shocking![26]26
  Шокирующе! (англ.)


[Закрыть]

– Повернем здесь. Воздух становится легче, чувствуешь? Из-за чего ты так напряжена? О! Не трепещи. Это атлеты, сопровождающие олимпионика. Они раздеты, их тела блестят от пота и египетских мазей. Страсть прячется в эпопеях и предстает во всем блеске в победах. Воздух становится легче, чувствуешь? Это наш дух, ветер нашего духа.

– Аллилуйя! Но что это?

– Не отталкивай их. Соглашайся. Прими от Еврипида и Аристофана, наконец ставших друзьями, дар, что они преподносят тебе.

– И снова фаллосы…

– Это фаллические пироги, что раздавали на тесмофориях. Подави свое отвращение. Видишь, горизонт становится шире, его синева столь же бескрайня, как наши желания. Но что я вижу. Беда! Беда! Они порицают нас. Показывают нам фигу. Твоя неприязнь воспринята ими как оскорбление. Мы обрекли себя на их презрение. Фига – дурное предзнаменование. Я боюсь, что нас поджидает засада.

– Как жаль. Мне уже виделся вдали прохладный родник с… Ах!

– Ох!

– И снова это мясистое растение с изуродованными цветами и омерзительным запахом. Вновь искореженная, давящая реальность. Куда ты, любимый? Не стоит заходить в эту арку, увитую водорослями. Она кажется манящей и полупрозрачной, но за ней скрываются чудовищные ловушки. Я знаю об этом. Теперь я поведу тебя через этот ад. Оставим позади гроты, похожие на влагалища, в липкой глубине которых бурлят недуги. Пойдем, закрой глаза и собери волю в кулак. Нам предстоит нелегкое испытание. Эта дорога вымощена лонами гиперборейских девиц и бедрами половозрелых мулаток. Она чувственна и скользка. Держись за меня.

– Я поскальзываюсь, Франци…

– Не расслабляйся, Оп Олооп. Исполнись презрения, как никогда раньше.

– Мои чувства дурманят слух и осязание.

– Помни, осязание – язык плоти. Она радуется и получает наслаждение, сморщивается и плачет. Кровь – ее дух, порой ущербный и почти всегда терзаемый стигматами. Друг мой, отвергни же кровь.

– Oh, cherie! Твои слова снимают тяжесть с моей души. Служат мне утешением. Но… я по-прежнему не стою на ногах…

– Не позволяй твоей воле разбиться о скалы!

– Как сладко захлебнуться в пороке.

– Все пороки привлекательны. Но вперед! Я не верю, что ты уступишь сладкому пению сирен, демониц и кентавресс, опорочив мою, а стало быть, и твою честь, ставшую нашим поясом верности. Вперед! Вот так. Отлично! Словно денди, пресыщенный наслаждениями. Браво! Поверни голову и отрешись от всего. Мы идем через отвратительные рынки. Сутенеры и сводники с вульвой вместо рта расхваливают здесь свой многоликий товар на тысяче языков… Когорты проституток с грудями на плечах и ягодицами размером с рюкзак выставляют напоказ свое разверзнутое нутро, подобное взорванной фляге. Ну вот, осталось лишь пройти сквозь небольшую толпу…

– Хорошо. Отвращение вызывает во мне протест, а он придает мне сил. Мое сердце уже бьется сладко.

– Меня сбивает бурное биение твоего сердца. В клетке твоих ребер живет певчая птица. Если освободить ее от плоти, какая тайна направит ее в полет?

– Здесь нет никакой тайны, все абсолютно прозрачно. Сердце – это камера-обскура, в которой проявляются инстинкты. Это очевидно. Я построил свою жизнь на принципе непрерывного и безоговорочного подчинения. Манеры… Побудительные мотивы… Свобода потворствует распущенности.

– Твоя откровенность обязывает. Испытание было нелегким, но оно доставило мне удовольствие и убедило меня.

– Я присоединяюсь к твоим словам. Ты тоже перенесла нашу одиссею с восхитительной простотой. Оскорбления и унижения, гнев и нетерпимость, что мы видели на своем пути, убедили меня, что внутри твоего существа живут чувства, находящиеся в гармонии со мной. В науке любви есть как незаконченные, так и полные симфонии. Первые играют обманчивыми мечтами двух существ, прикипевших к земным страстям. Вторые строят из человеческого сырья души, способные пережить смерть. Такова наша симфония. Не покидая этого мира, призванные непорочным идеалом, мы прошли через вечную ссылку и подверглись испытанию эзотерическими кошмарами, проверявшими на прочность храм нашей любви. Мы выстояли. И когда тихий гул и нежный шепот голосов нашего подсознания, и убаюкивающая магия наших снов слились воедино, мы окунулись друг в друга и ощутили неземную эйфорию, слишком совершенную для этого мира.

– Какое блаженство!

– Да, Франци, нам остается лишь почивать на исходящем от нас свете. Отдыхать средь этих просторов, раскрывающихся подобно цветам под лучами рассветного солнца. Напитываться миром этих бескрайних долин, держащих в своих заботливых ладонях две светящиеся песчинки.

– Какое блаженство! Этот мир наполняет все мое существо давно забытым благоговением, моя радость словно возвращает меня в детство.

– То же происходит и со мной. Это наша слава! Когда любовь совершенна, человек одновременно становится и стариком, и ребенком. Это кульминация наших чувств. Мы пробуем счастье на вкус. И двойная глубина времени плавится в утешении тем, что мы одолели судьбу.

– Поцелуемся.

– Да, поцелуемся. И пусть наш поцелуй продлится до скончания прошлого и будущего, завязав зыбкую нить, делающую настоящее незапамятным.

Если бы кто-то вездесущий застал Франциску и Опа Олоопа в этот момент, он увидел бы, как оживились их лица, исполнившись потаенной сладости.

И несмотря на то, что она лежала, растянувшись на кровати, в своей опочивальне, а он пребывал в беспамятстве на лавке в ботаническом саду, какая-то неведомая сила проникала в их ткани, наполняя их жизненной силой, заставляя кровь приливать к губам и придавая блеск щекам.

Подобно тому, как переливание крови вдыхает новую жизнь в истощенный организм, пробуждая в нем бьющий ключом источник энергии и надежды, глубоководные реки любви заливают пустынные земли души, заставляя ее обновляться.

Любовь, как и кровь, представляет собой постоянный биологический фактор. У каждого из нас своя группа любви, обеспечивающая совместимость с людьми с аналогичной группой и некоторыми людьми с другой группой, в соответствии со строгими психологическими постулатами. Переливание любви происходит примерно так же, как переливание крови. По аналогии с четырьмя группами крови человека, существует четыре эротические группы любви. Давайте условно обозначим их как А, В, С и D. Любовник группы А всегда принадлежит к группе А, то же самое и с типами С и D. Любопытно, что проблема переливания любви толком до сих пор не изучена. Хотя с точки зрения социума и евгеники это было бы полезно. Чтобы, когда простая симпатия грозит перерасти в настоящую любовь, влюбленные могли бы обратиться к специализированному психиатру, любвеконсультанту, дабы он подтвердил правильность выбора, основываясь на характере либидо пациентов. Есть души непохожие друг на друга, но наловчившиеся маскировать эту непохожесть. Есть типы темперамента, которые цементируют или, напротив, растворяют в себе чужие чувства. Идеальное сочетание в любви требует тщательного анализа, которым влюбленные, как правило, пренебрегают. Переливание крови невозможно без чуда взаимного принятия одной крови другою. Так почему бы нам не упорядочить и переливания духа? Группу А, составленную «универсальными берущими», следует определить как «эгоистичную группу». Люди такого типа могут принимать любовь от кого угодно, но отдавать ее способны только таким же, как они. Так, гетеры, например, любят лишь сутенеров и разбойников… На противоположном конце находятся любовники группы D, «альтруисты» или «универсальные дающие», чья любовь распространяется на весь мир, при этом сами они способны получать ее только от представителей своей же группы. Пример таких людей – Иисус и Дон Кихот, чья любовь напитала все человечество и осталась непорочной в свете незначительности Марии Магдалины и крестьянской грубости Дульсинеи… Группы В и С могут получать любовь от групп В, С и D. В них входят стандартные любовники, которых связывают друг с другом соображения выгоды и обычные страсти. Иногда, став объектом альтруистичной любви, они помпезно преображаются на киноэкране жизни. Пример тому Жорж Санд, облагодетельствованная гением Шопена…

Франциска и Оп Олооп были душами-близнецами типа D. И ему, и ей была свойственна щедрость, но щедрость скрытая. Она, выросшая без матери, открыв для себя значение нежности, сама отказалась от нее. В неблагоприятной среде богатому чувству, унаследованному от покойной, просто негде было раскрыться. Он, прошедший сквозь дымное горнило одиночества, бился над общими проблемами с усердием человека гуманного и методичного, мудрого и склонного к математике. Он был полон нежности и знал, как не показывать этого. Большое и щедрое сердце всегда соседствует с эгоизмом, шепчущим не тратить себя на проявления чувств, чтобы иметь возможность насладиться ими во всей полноте, когда приходит решающий момент.

Для них этот момент настал.

Дружба, суть доверие, превратилась в любовь, суть веру. Взаимная страсть, обеспеченная активами иллюзий, принесла дивиденды предвкушения. Взаимное проникновение укрепило чувственную связь. Не хватало лишь физического слияния, чтобы избавиться от собственных угрызений совести и чужих предрассудков. И слияние это произошло, как это происходит всегда, когда мысли и чувства одного человека проникают в другого, чтобы вместе разогреть сосуды, довести до кипения токсины и получить в осадке эфирные масла духа.

Теряя обычное сознание из-за shock или травмы, человек обретает сознание гипнотического транса. В случае Франциски и Опа Олоопа произошло именно так. Измученная, истерзанная плоть кричит, взывая о помощи и защите. Человек может упасть в обморок и не осознавать происходящего, но инстинктивное чувство рода никогда не выключается. Его механизмы неуязвимы. Флюидный мозг в таких обстоятельствах отдает и получает указания и предложения, направляемые ему сознанием. И близкие друг другу разумы понимают друг друга. Позабыв о внешних стимулах, души вверяют себя паранормальным пространствам, не оставляющим воспоминаний.

«Современная наука все больше работает с невидимыми вещами» – так утверждал сэр Оливер Лодж. И качества, присущие животной составляющей человека, становятся все более очевидными. Да, нас еще сдерживает короста теологии, политики и разума… Ведь все то, что было очевидно для животного, искажено и переврано людьми. Но, возможно, уже скоро мы вернем себе забытую способность к ясновидению, умению передавать и принимать мысли и обретем то, что необходимо, чтобы продолжить жизнь после смерти и порвать связь между миром мысли и миром материального. Тайны загробного мира перестанут беспокоить нас. Сверхъестественное станет «абсолютно естественным». Наш разум разносит в пыль кирпичи атавизма. Интуиция, пронзающая самую толстую броню тайны, уже различает что-то за ее завесой. Видит символы и аллегории. Mediums роются в трансцендентальном и обнаруживают четкие знаки на кляксах эктоплазмы. Шарль Рише копает, Уильям Крукс экспериментирует. Мы переходим от смутных предчувствий к четкой ясности. Видим все больше и больше бесспорных признаков приближающихся открытий. И тот антипод Христофора Колумба, что, отчалив от нашего континента в реальном мире, завоюет для нас новый, потусторонний, станет величайшим первооткрывателем на многие века. Его корабли уже плывут. Свет, электричество, магнетизм, гравитация, еще вчера недоступные этому миру, сдаются интеллекту. Четыре неизвестные философии вот-вот явят себя духу. Раздувающиеся ноздри предчувствуют радость победы. Где-то за пределами великой пустоты с летящими в ней шарами, за пределами пустоты, облеченной в плоть, бьется сердце, бьется сердце! Чье это сердце, человека или мира? Наука, все больше работающая с невидимыми вещами, расскажет нам об этом… Быть может, это два сердца, что бьются в одном ритме, задаваемом космическими силами.

21.00

Вечернее небо заволокло тучами. Пробило девять. Ветер, игравший кронами деревьев, как пышными юбками, утих, словно утянутый пояском. И лишь отдельные порывы его срывали осеннюю листву.

Оп Олооп был тенью.

Его обнаружил ночной сторож, совершавший обход. Он сразу обратил внимание на ровное дыхание, приличный внешний вид и неудобную позу. Привычный выгонять из сада пьяных и бездомных и спугивать неудачливых самоубийц, он застыл в нерешительности. Никак не мог выбрать, как же поступить. Он кашлянул. Затем еще раз. Никакого эффекта! Потерпев неудачу в попытках разбудить незнакомца, он повел себя как добрый самаритянин. Надел на Опа Олоопа шляпу, сложил вместе его ноги, поднял свисавшую руку. И, слегка постукивая его по согнутой спине, спросил:

– Сеньор, с вами все в порядке?

Ответа не было.

Голос и постукивания сторожа окрепли:

– Сеньор, с вами все в порядке?

Статистик попытался привстать, но рухнул обратно.

Сторож, должно быть, почувствовал что-то неладное и не решился еще раз побеспокоить его. Он отошел на несколько шагов.

Оп Олооп пребывал в плену забвения. Его разум не реагировал на внешние раздражители. Его занимало нечто, происходившее внутри. Чудо интимной близости все еще владело его естеством. Но, вновь погрузившись в него, он почувствовал горькое и яростное отвращение, словно наслаждение превратилось в камень.

Его пробуждение почувствовала и Франциска. Появление сторожа обеспокоило ее. (Образы испугались.) Покашливание превратилось в ураганный ветер. (Счастье погасло.) Похлопывания по спине стали оглушительным грохотом. (Все очарование истаяло.) Ею овладело непонятное беспокойство. И в тот самый момент, когда Оп Олооп попытался встать, сон развалился, заставив ее застонать.

Гувернантка, следившая за ее беспамятством, тут же оказалась рядом. Увидев, что девушка лежит с закрытыми глазами, она решила, что ничего страшного не происходит. Но вскоре все изменилось. Франциска корчилась в отчаянии и, словно требуя продолжения разговора, без конца звала идеального собеседника:

– Вернись! Вернись! ВЕРНИСЬ!

Консул покачал своей обритой наголо головой:

– Боюсь, Кинтин, придется отвезти ее в лечебницу. И чем скорее, тем лучше…

Отличить реальность от воображения бывает нелегко, особенно когда речь идет о людях одержимых. Воздух их грез настолько реален, что другой кажется им непригодным для дыхания. Их внутренний мир приспосабливается к желаниям, их призраки становятся ключом к пространству, скроенному по их же мерке. Поэтому одержимые и не хотят просыпаться: воздух нашего мира удушает их, жестокая окружающая реальность вызывает протест.

Франциска отказывалась принять то, о чем говорили ее органы чувств. Она не могла забыть милые ее сердцу образы и впустить в себя порядок, привнесенный внезапным пробуждением. Она резко повернулась. И растянулась на кровати лицом вниз.

Оп Олооп поднялся и пошел, покачиваясь, словно пьяная тень.

Сторож поспешил ему на помощь. Подхватил его. И повторил вопрос:

– Сеньор, с вами все в порядке?

Прежде чем ответить, тот пристально и неприязненно обвел сторожа взглядом:

– Со мной не все в порядке… Я снова очутился в своем теле… Из-за вас… Снова в моем костюме из плоти… Из-за вас. Я плыл обнаженным, луч света в океане света, а вы решили побеспокоить меня… Кто вы такой?..

Сторож отпустил его. В голове мелькнула мысль: «Сумасшедший». И с сознанием своей значительности, крайне серьезно, с безопасного расстояния в три метра он четко произнес:

– Я – ночной сторож. И я никого не беспокою. Я исполняю свой долг. Здесь нельзя спать, заниматься любовью и сводить счеты с жизнью. Будьте любезны удалиться.

Оп Олооп не расслышал толком его слов, но приказ выполнил. Он направился по узкой тропинке, отсыпанной битым кирпичом. Его шаг стал тверже, но ноги все еще дрожали. Ягодицы Афродиты отбрасывали лунный свет, освещая дорожку, идущую меж кустов бирючины. Над ними, подобно процессии монахов в конических капюшонах, высились таинственные сосны.

Оп Олооп сбился с пути.

– Вы не туда идете, сеньор. Сворачивайте направо! – крикнул ему сторож.

Олооп не услышал или не захотел услышать. Большими шагами, почти что прыжками, он все глубже и глубже погружался в полумрак тропинки. Его тень практически затерялась под тяжелой сенью деревьев.

– Только сумасшедшего мне не хватало! – пробормотал сторож. И бросился вслед, твердо вознамерившись вывести нарушителя из сада.

Для системного бреда характерны нарушения восприятия и навязчивые эротические образы. Книжная любовь и крайние проявления любви платонической переполняют странствующих рыцарей и сладкоголосых трубадуров. Равно как и их современных последователей. В этом необычном состоянии одержимость и жар раскалывают реальность на части. Незначительные проявления женской благосклонности получают несуразно несоразмерное толкование. Невинное следование этикету воспринимается как проявление неземной любви. И поскольку чувства эти целиком плод воображения, они совершенно непобедимы.

Оп Олооп не страдал паранойей такого рода, но что-то подобное все же происходило с ним в ту ночь. Несмотря на кажущуюся разумность, ущербность чувств толкала его на диссонирующие поступки. Вне всякого сомнения, его существо одолели сны. В нем пробудилось иное, возможно, более чистое осознание происходящего. И его личность раздвоилась, переходя от привычного состояния к новому и обратно.

И вот в этом состоянии он увидел подле себя Франциску. Это удивило и напугало его. Он прижал ее к себе. Покачал из стороны в сторону. Выставил перед собой подобно щиту. Сад внезапно показался ему угрожающим. Ветви виделись жадными руками со скрюченными пальцами. Шум листвы превратился в непристойную похабщину.

Сторож увидел его телодвижения. Не понял, что происходит. И стал приближаться еще осторожнее.

Статистика поразила парамнезия, нарушение, при котором страдает память. Реальность скрылась от него за ужасом пережитого. Иллюзорные воспоминания смущали рассудок. Ему не хватало ясности ума, чтобы отличить одно от другого, из-за чего фантазии подменяли собой реальный мир.

В тот момент, когда сторож почти схватил его, Оп Олооп метнулся к клумбе, подсвеченной электрическими фонарями. Свет ослепил его. Причудливые тени под мрачным сводом листвы застыли в тяжелой, подозрительной неподвижности. Оп Олооп искал Франциску. Искал ее в воздухе, вокруг себя, в отражениях, растерянно поворачиваясь вокруг. Галлюцинация была столь реальной, что ему казалось, что он вот-вот увидит ее, как нужную карту в руках фокусника.

Заметив сторожа, он требовательно спросил:

– Где Франциска? Отдайте мне Франциску!

Но тут же взял себя в руки:

– Ах нет, нет!.. Простите меня… Я брежу… Человека так легко ввести в заблуждение… Во всем виноват мой дух… Когда плоть спит, дух любит выбраться пошалить… Если дух возвращается домой вовремя, никто не обвинит его в загуле. Но иногда плоть просыпается раньше… И дух не может войти обратно… Вот, вот что произошло!.. Мой дух не может вернуться ко мне… Простите…

– Ваши извинения приняты, сеньор. Пойдемте со мной. Я отведу вас до Пласа-де-Италия. А там вы сядете на трамвай или возьмете такси и поедете к себе домой отдыхать.

– Ко мне домой? Если бы! Сегодня я устраиваю ужин…

– Значит, ужинать…

Оп Олооп покорился.

Его шаг подстроился под поступь сторожа. В противоположность обычной для меланхоликов манере, Оп Олооп реагировал и на положительные, и на отрицательные стимулы очень энергично. Быть может, причиной тому было его крепкое телосложение. С детства занимаясь спортом, он набрался сил и смог избежать характерной для интровертов участи превращения в жалкую ходячую кариатиду. Проходя через освещенный перекресток, сторож украдкой бросил взгляд на Опа Олоопа. Тот шел с довольным видом, с его лица стерся отпечаток пережитого, он улыбался, как школьник, сдавший экзамен. Тогда сторож сбавил шаг до привычного лениво-неторопливого и завязал разговор:

– Та еще ночка, не правда ли… Задувает…

– Отличная погода. Сразу видно, что вы не знакомы с морозными ветрами Северного Ледовитого океана…

– Ваша правда… Я сам из Сан-Хуана. И знаю лишь знойное дыхание Зонды.[27]27
  Теплый, сухой, сильный и пыльный ветер с Анд в Аргентине.


[Закрыть] Этот промозглый ветер от реки убивает меня. Если бы не жена и детишки, я бы бросил к чертям эту работенку.

– Вы работаете?

– А чем я, по-вашему, здесь занимаюсь?

– Ах, простите!

И статистик рассмеялся в нос.

Здоровье – это внутренняя гигиена. Болезнь – душевная грязь. Боль – плесень. Прогулка и смех пошли ему на пользу. Помогли очиститься.

– У нас сейчас, особенно по воскресеньям, работы – непаханый край. Все эти бедолаги, что продуваются на ипподроме, приходят сюда. Они боятся возвращаться домой без гроша в кармане. И стоит нам отвернуться, как они воруют цветы. Чтобы умаслить своих жен… А еще пьяницы, поэты, парочки… Уф! Сами видите.

– Ваша правда, столько подозрительных лиц.

– Уж я-то знаю! И ничего не поделаешь, приходится патрулировать, бродить всю ночь, следить за порядком.

– За порядком?

– Чтобы никто не спал на скамейках, не занимался любовью в кустах и не пытался покончить с собой в ботаническом саду.

Разговор поставил все с ног на голову. Оп Олооп исполнился сомнений и подозрений. Преувеличивая свою роль, терзаемый абсурдными страхами, он возвел себя в ранг законченного злодея и навесил на себя чудовищные преступления, от масштаба которых у него закружилась голова. Обреченно махнув рукой, он с тяжестью в голове спросил:

– Послушайте! Скажите мне откровенно, неужели я…

– Не извольте беспокоиться. Вы – человек достойный. Приходите сюда снова, когда захотите.

Они подошли к ограде.

Внезапно голова статистика превратилась в подобие муравейника. Его мысли стали неточными, расплывчатыми. Он не понимал, как толковать слова сторожа. Несколько мгновений он стоял, пунцово-красный, представляя свои чудачества. Еще несколько мгновений пытался угомонить мириады нейронов, бурлившие в его черепе. В глубине своего существа он был наивен, страстно наивен. Он находился на грани очередного припадка безумия и бреда. Его мозг бередил мысли о вине и самооговоре, он раздувал ничтожнейшие вещи до огромных масштабов. Но тут у него в голове загорелась лампочка озарения. Он запустил руку в карман. Достал оттуда двадцать песо. И, невзирая на возмущение и смущение сторожа, вручил их ему:

– Возьмите, друг. Я больше вас не подведу.

Уроженец Сан-Хуана остолбенел. Он так расчувствовался, что не мог выдавить из себя слов благодарности. Даже когда вспомнил о том, что это надо сделать, не смог. Оп Олооп уже перешел через дорогу и открывал дверцу машины. И вот машина, подгоняемая участниками дорожного движения, затерялась среди гудков и визга других машин.

Шофер объехал по кругу статую Гарибальди и направился к Монументо-де-лос-Эспаньолес.

Сторож никак не мог прийти в себя. Стремительность произошедшего наполнила его подозрениями. Он шевельнулся и попытался сосредоточиться.

– Какая спешка! Может, они фальшивые?

Он подбежал к фонарю. Посмотрел купюры на просвет. Увидел водяные знаки. И, удостоверившись в подлинности купюр, удостоверился и в своей черной неблагодарности.

Оп Олооп тем временем смаковал наслаждение поездкой.

Скорость все больше и больше набивала машину воздухом. И пассажир, подобно йогу, вбирал все больше и больше воздуха в свою грудь. Взбодрившись, он, казалось, наконец совладал с самим собой. В течение всего дня он был настолько отрешен от окружающего мира, что ему было даже приятно в чем-то примириться со своими чувствами. Он высунул голову в окно. Построенная на звездах, подобно часам на рубинах, небесная механика вызвала у него вздох восхищения. Точность была культом всей его жизни! Вдохнув, он почувствовал, как запах смолы бальзамом ложится ему на грудь. Ряды деревьев, обрамлявшие проспект, тут же показались ему очень милыми. Он на некоторое время задумался об их строгой неподвижности и безупречном служении, наградой за которые были лишь топор муниципалитета и моча детворы… И, повернувшись к их стройным порядкам, окинул их нежным взглядом, как побежденный генерал – свое потрепанное войско. К концу аллеи он заметил, что жар от фонарей иссушает листву, делая ее перламутрово-целлулоидной. Его захлестнули чувства. Он вспомнил, что скоро на них пробьется чеканка почек, чтобы потом превратиться в летнюю тень и собирать под своей сенью птичьи трели, готовясь к очередному зимнему одиночеству. Способность отдавать себя просто так, из врожденной доброты и по велению своего существа, затронула струны его сердца. Она казалась ему проявлением чего-то высшего. Он гордился тем, что и сам своего рода дерево, отдающее свои плоды и цветы, не ожидая взамен ни благодарности, ни поклонения.

– Давать, давать, будучи движимым потаенным подражанием, чтобы отдать себя целиком и исчезнуть. Отдать дух жизни и плоть – смерти, чтобы они стали благовониями и гумусом для человечества! Давать! Отдать себя!

– Вы что-то сказали, сеньор?

– Да. Поверните направо. Отвезите меня на Пласа-Отель.

Своевременная ложь сопровождалась любезной и вместе с тем болезненной улыбкой.

Ложь, пусть и вынужденная, причиняла страдания. Но он немедленно успокоился, рассудив, что здесь это средство весьма уместно. К тому же такой ответ указывал, что Оп Олооп вернулся в норму, вновь обретя свойственные ему иронию и спонтанность.

Он чувствовал себя почти довольным. Почти, потому что треволнения дня лишили его пунктуальности. Он совершенно не успевал. И этот дурной знак омрачал его настроение. Рок выбрал пифией качество, которое Оп Олооп лелеял с усердием, с каким ухаживают за привитым черенком. Для него быть пунктуальным означало самому стать черенком, привитым на ствол времени.

По счастью, помрачение длилось недолго. Ровный асфальт Авенида-Альвеар придал ему привычное чувство спокойной уверенности, по которому в это воскресенье он успел истосковаться, как никогда. Оп Олооп снова стал чистым, мощным и уверенным в себе человеком, сложным в излишней простоте, таким, каким был всегда. Вернулся к определявшему его образ жизни равновесию между искусством и прозой, музой и деньгами. И с обычной предусмотрительностью он начал продумывать все возможные сложности, связанные с неотвратимо надвигающимся ужином, и пути их решения.

Его привычка устраивать ужины для избранного круга друзей уходила корнями в неизвестность. Причина ужина всегда была интригой. Сам он не ходил на другие празднества и не принимал гостей у себя дома, ограничиваясь неторопливыми и обильными застольями в ресторанах, проводившимися в соответствии с его собственным афоризмом: «Искусство gourmand состоит в том, чтобы пробовать все и не есть ничего». Его пиршеств никогда не пропускал ни один приглашенный: друзья ценили в One Олоопе деликатность триумфатора и своим присутствием рукоплескали его победам.