Текст книги "Оп Олооп"

Автор книги: Хуан Филлой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Оп Олооп взмок и побледнел.

Стоило ему разгорячиться, как связки напряглись, кровь прилила к его лицу и оно приобрело острые черты. На матовом овале проступили V-образные очертания переносицы, перевернутая «Т» носа и широкая, выдающаяся вперед «U» подбородка. Надо всем этим, в высшей точке кипения, вздыбились волнами каштанового цвета волосы.

Гости воспользовались его прострацией, чтобы исподтишка понаблюдать за ним, подобно любопытным соседям, подглядывающим через дырку в заборе, сующим нос в чужие спальни и пытающимся залезть в запретные места. Но ничего не увидели. Он был погружен в упорное помрачение. Тогда кто-то поднес палец к губам. Последовали жалостливые взгляды и утвердительные кивки головой. По всеобщему молчаливому согласию они решили оставить без ответа дерзости его речи.

И только комиссар путей воздушного сообщения не смог не раскритиковать его выходку:

– С чего бы мне молчать? Я не только не обижал его – я его защищал. И не собираюсь сносить оскорблений. Удивительная бесцеремонность.

Сутенер почувствовал в его раздражении смесь благородства и вызванного алкоголем упрямства. И сказал успокаивающе:

– Тс-с-с! Имейте терпение. Когда интроверт оставляет за спиной понятный мир своей тюрьмы, мир настоящий открывается ему со столь мрачной стороны, что любой будет видеть во всем подвох. Малейший намек, вроде вашего, Пеньяранда, лишенный какого бы то ни было злого умысла, покажется крайне значительным. Привыкнув оперировать едва уловимыми логическими микронами, интроверт очень восприимчив, и на свободе эта восприимчивость принимает болезненные формы. Шаблоны, пригодные для жизни внутренней, не подходят для внешнего мира. И неизбежно начинается бред. Ведь бред, по сути, это адаптация собственных истины и лжи к истине и лжи, принятым большинством…

– Прекрасно, но это удивительная бесцеремонность!

– …Признаюсь, что не раз слышал от параноиков мысли настолько разумные, что испорченная среда отвергала их как слишком правильные. Если осмыслить обвинительную речь Опа Олоопа, следует признать: его подход кажется нам неверным, но, может статься, все дело в том, что, увлекшись обманчивыми внешними проявлениями, мы утратили ощущение реальности. Поэтому ни слова!

– Как скажете. Но это удивительная бесцеремонность.

Это слово качалось в голове Пеньяранды подобно маятнику.

За время ужина гости, не двинувшись с места, изменились: разговоры, табак и спиртное возбуждают человеческий разум и заставляют личность смещаться. Сам человек не замечает этого. Шарнир, на котором вращаются чувства и рычаги, приводящие в движение ум, вырываются из-под контроля собственного «я». И теперь гости являли собой совсем другую картину, в чем-то отличную от начальной, в чем-то схожую с ней. Эрик стал мил, Пеньяранда – желчен. Единственным, кто не изменился, был сутенер. Фасад его характера, пусть и покрытый легкой патиной раздражения, как всегда, блистал золотом и спокойствием.

В чрезвычайных обстоятельствах пространство, занимаемое плотской оболочкой каждого из нас, расширяется и искажается. Выходя из привычных берегов, безумствующее астральное тело зеленовато-желтого цвета с фиолетовыми прожилками бьется в эктоплазматическом припадке в форме, которая до того плотно облегала наше «я». Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что душа представляет собой домашний костюм материального. Костюм, меняющийся в зависимости от интеллектуальной моды и климата темперамента, не зависящих от нашей воли. Костюм, который изнашивается, обновляется, а порой и вовсе исчезает. Костюм, который приглушает наше франтовство или помогает мириться с нашей бедностью и меняется в зависимости от сезона: ненависти, любви, презрения, снисходительности.

Комиссар путей воздушного сообщения дрожал в лохмотьях от этого костюма. Он чувствовал ледяной холод упрека. И потому резко, вложив в свои слова весь доступный ему сарказм, вновь настойчиво повторил:

– Я не согласен со всем сказанным! Это удивительная бесцеремонность!

Оп Олооп, сменивший за несколько часов немало психических одежд, был абсолютно обнажен в одиночестве погружения в себя. Но несколько раз произнесенное слово наконец достучалось и отозвалось в нем. Стоило внутренним барьерам рухнуть, как происходящее внутри ринулось наружу. Сначала Оп Олооп открыл один глаз. Затем разгладил ладонью морщины на лбу. И на челе под нимбом спокойствия вновь всплеснули крыльями брови. Он осторожно изменил позу, сев поосновательнее. И заговорил:

– Бесцеремонность… Вы когда-нибудь задумывались над красотой этого слова? Бес-це-ре-мон-ность! Кто его сказал? В нем великолепно сочетаются аллитерация и эвфония. Оно настолько прекрасно, что прямо хочется совершить какую-нибудь отвратительную бесцеремонность!

Пеньяранда прикусил губы. Его желчность и нервозность смыло приливом крови, наполнившей его стыдом. Он изобразил жест раздраженного отчаяния, проглотив слова, готовые картечью сорваться с языка.

Гастон Мариетти украдкой поаплодировал ему:

– Отлично, дорогой друг. Отринув обиду на Опа Олоопа, вы освободили его дух. Посмотрите на него. Как он возвышен! Вы пытались обидеть его, а он вернул вам ваши слова завернутыми в непорочную невинность. Только сумасшедший, страдающий обширным поражением характера и доброты, способен на такое.

Тем временем Оп Олооп достал перьевую ручку. И, охваченный творческим зудом, набросал несколько прямоугольников и формул, потаенный смысл которых наполнял его неясной радостью.

– Бесцеремонность! Что за удивительное слово! С его помощью можно плести логогрифы, криптограммы и сложнейшие математические вычисления. Кому пришло в голову произнести его?

– Мне, – отважился признаться несколько испуганный виновник.

– Поздравляю вас от всей души! Подобно дегустаторам вин, существуют дегустаторы слов. Слово – это Божественная эманация. Сефирот. Вы в этом понимаете. Не просто же так я сказал, что вы чертовски хорошо образованны. Это же надо было подарить нам такую высокодуховную вещь, как слово «бесцеремонность»!

Кто-то с шумом заерзал на стуле, сбив с Олоопа энтузиазм: это был Робин.

– Прошу прощения, – тут же поднялся второй, Эрик.

И оба направились в мужской toilette.

Хозяин вечера сидел поджав губы и молча глядел им вслед. Внезапно его охватило жгучее предчувствие чего-то неминуемого. Он резко вскочил, напугав гостей. И помчался куда-то огромными шагами, раскачиваясь с не менее пугающей резкостью.

Оказавшийся у него на пути maître угодливо поклонился. Не удостоив его даже взглядом, Оп Олооп все же отметил этот факт.

И уже в дверях крикнул ему:

– Несите счет!

Остальные тем временем сгрудились, чтобы ознакомиться с записями Опа Олоопа.

– Что за исключительный человек! В его голове есть место для всего: и памяти, и забвения.

– Вот именно. Особенно для забвения. В нем буквально все кричит о забвении. Поэтому он и помнит обо всем!

Ивар, тронутый этими словами, поддержал сутенера:

– Он всегда был таким. В лицее мы звали его циклопом за рост и сложение. Он совершенно не изменился. Все так же уверен в себе, но не нахален и исполнен меланхолической мудрости. Но сегодня…

– Да. Сегодня он не…

– Быть может, он…

Никто не отважился произнести неизбежного. Молчание было велико– и единодушным. Каждый из гостей предпочел сгореть и очиститься в боли, но не выдать овладевшего всеми предчувствия.

Вернулись Робин и Эрик, и предчувствие обрело силу тяжелой усмешки. Чтобы скрыть ее, все уткнулись в бумаги.

В зал ворвался Оп Олооп и жизнерадостно спросил:

– Понимаете, о чем я?

– Понятия не имеем.

– Если бы речь шла о планах коммунальных работ…

– О бесцеремонности, сеньоры! О слове Пеньяранды, скрывающихся за ним загадках и призраках чисел.

Maître подсунул Опу Олоопу счет на серебряном подносе.

Столбцы цифр, как всегда, произвели на последнего неодолимо притягательное действие.

Он инстинктивно складывал любое число слагаемых, подобно тому как провинциалы не могут удержаться от того, чтобы пересчитать число этажей у высотных зданий. И только удостоверившись в правильности вычислений, он осознал, что перед ним счет. Тогда он снова начал проверять его, но уже по оплачиваемым позициям. И, ознакомившись со всем перечнем, погрузился в себя, вспоминая ужин.

Он не мог отделаться от потребности контролировать. Это была неподкупная мания. Не поднимая глаз, он ревизовал потребление, сверил марки, подтвердил цены. За всеми этими операциями стояла лишь профессиональная педантичность. Поднявшись и увидев сбоку от себя maître, он улыбнулся ему, как доверенному подчиненному.

– Очень хорошо. Отлично: двести девяносто восемьдесят пять.

Олооп буквально светился от удовольствия.

Если бы он был из тех бедолаг, что в подобных случаях пытаются вести себя как надменные миллионеры, то заплатил бы без звука, ведь они настолько глупы, что позволяют обманывать себя, забывая, что миллионеры просто возвращают полученное обманом…

Он был щедр, но строг.

Поэтому он достал ручку и бумажник. Прибавил десять процентов чаевых и выложил три билета по сто, два по десять, один в пять и три по одному.

Тут приключился страшный gaffe. Завидев, что Оп Олооп убирает ручку и бумажник, maître поспешил забрать поднос.

– Подождите! – вскричал Оп Олооп, скорее расстроенно, нежели недовольно. – Это еще не все.

И достал кошелек для мелочи.

В нем оставалось только тридцать центаво. Он выложил их на стол. Затем достал из внутреннего кармана пиджака еще один бумажник. Тщательно обследовал его на предмет мелочи. И наконец, удовлетворенно выложил на купюры по сто песо красное пятнышко монетки в пять центаво и произнес:

– Прошу. Вся сумма целиком.

Никто уже ничему не удивлялся. Гости болтали между собой и вполглаза наблюдали за «да какая мне разница» сценой оплаты. Очередная эксцентричная выходка: что в ней такого, если синдром уже очевиден?

Усталость начала сказываться на поведении. Ивар зевнул, Слаттер принялся щелкать суставами. Оп Олооп с огорчением ощутил, как опошляется гармония стола, концерта из слов и жестов. Как если бы ткани от Ватто каким-то невероятным образом оказались задействованы в плебейских затеях. Подавив в себе раздражение, он учтиво сказал:

2.50

– Друзья мои, уже без десяти три. Пора расходиться. Сегодняшний ужин останется в моей памяти приятным воспоминанием, наполняющим меня благодарностью к жизни за ее подарки и будоражащим нежные чувства в моей душе. Спасибо. Большое спасибо.

И с мрачной элегантностью поднялся со своего места.

Все молча последовали его примеру.

В гардеробе в ожидании своих вещей гости незаметно разбились на пары, выбрав в собеседники того, кто был им ближе по духу: Ивар – Эрика, Слаттер – Пеньяранду, студент – сутенера. И только невозмутимый, как идальго, статистик, натягивая перчатки, молча смотрел на свою искореженную тень.

Они вышли на улицу. Ночь была восхитительно тиха. Дорожки Парке-дель-Ретиро манили прокатиться по посеребренным луной склонам. Веющий от реки ветерок взъерошивал напуганную траву и укачивал деревья с мирно спящими на них воробьями.

– Пройдемся… – предложил Гастон.

– Нам с Эриком пора. Уже очень поздно. Я должен быть в семь утра на sets «Фонофильма». Но спасибо за приглашение.

– Доброго вам вечера, сеньоры. Нам с тобой нужно поговорить о наших делах. Я подъеду к тебе в среду.

– Может, раньше?

– Посмотрим…

Свернув за угол, звукорежиссер и капитан пустились по направлению к Рекове. Они уже подружились. И теперь собирались обойти boites[74]74
  Кабаки (фр.).


[Закрыть] и скандинавские бары, где копченая селедка, выдержанный джин и соленое сало украшают суровое северное веселье, а песни лесов и fjords[75]75
  Фьордов (фр.).


[Закрыть] омрачаются толстыми задами официанток из Христиании и фарфоровыми гетерами датского королевского дома. Оп Олооп смотрел, как они равнодушно и беззаботно уходят вдаль.

– Какие черствые люди. Если это называется дружба, то у меня не задница, а куст герани! – зло сказал Робин.

По счастью, абсурдность этого прощания была компенсирована теплотой последующего.

Начальник службы жилищно-коммунального хозяйства и комиссар путей воздушного сообщения смогли встряхнуть своего друга. И вызвать у него улыбку, сотрясаемую дружескими похлопываниями и рукопожатиями. Улыбку, подсвеченную сиянием четырех глаз и двух, наполненных слезами. В последний раз пожав ему руку, Пеньяранда добавил:

– Спасибо. Все было великолепно. Даже моя жена не придерется!.. – и с загадочным видом удалился.

Случайно упомянутое в разговоре супружество завладело мыслями Опа Олоопа. Когда целибат сдает свои позиции, душа начинает жаждать спокойствия брака. Он всегда мечтал о нем. И вот когда, казалось, все должно вот-вот решиться – бах! И все рухнуло. Он знал, что непорочная любовь верной супруги стала бы для него солнцем и воздухом. Омытый ее присутствием, обернутый в ее любовь, его дух смог бы отмякнуть в глубоком покое и заблестеть, очистившись от фрейдистских хитросплетений, превратившись в новую звезду дней грядущих.

Равнодушно и беззаботно!

Он произнес потухшим голосом:

– Как сказал один писатель, «Никогда мне не наслаждаться туфельной благодатью домашнего уюта. Женщиной и трубкой! Нежностью и наукой! Хорошим догом и… La vie parisienne!».[76]76
  Парижской жизнью (фр.).


[Закрыть]

– Ну, ну, ну! – попытался ободрить его студент. – Бросьте вы эту ерунду. У вас прямо stock[77]77
  Склад (англ.).


[Закрыть] всякой всячины, которая вас постоянно расстраивает. Шлите все к черту! Вы что, не видите, что эта чушь не дает вам дышать?

– О, если бы я только мог!..

И здесь произошло нечто невероятное. Не успев затихнуть, дрожащий, неверный голос его вдруг налился силой:

– Да! Вы правы! Я могу, хочу и сделаю это! И останусь собой! Абсолютно свободным! Абсолютно прямым! Абсолютно чистым!

– Вот!

Замолкнув, они неторопливо пошли дальше.

Путь их пролегал через возвышавшуюся над окрестностями, окаймленную зеленью привокзальную площадь и светлые сады Пуэрто-Нуэво.

Циклопический глаз башни Торре-де-лос-Инглесес с грохотом закрыл и открыл свои веки.

3.15

Три с четвертью. Он тоже был циклопом. Но теперь его разум затмило желание закрыть все внутренние двери и наслаждаться жизнью, избегая самого себя. Время не имело значения. Когда он повернулся к своим друзьям, его взгляд светился предвкушением плотских радостей. Ночь была обольстительно тиха: ночь чувственна и женственна, она принадлежит женщинам, в то время как день исполнен мужественности и является вотчиной мужчин. Индиго, расшитый бисером звезд и огней, и синий цвет сплина с зелеными прожилками похоти неслышно рифмовались между собой.

С жуликоватой сальной улыбкой Оп Олооп отвел Гастона в сторону:

– Что у вас новенького?

Сутенер ответил уклончиво. Он понимал, к чему идет речь. И попытался отговорить друга, напомнив про наполненный эмоциями и переживаниями день.

– Нет, нет, Гастон, – возразил Оп Олооп. – Не виляйте. Будьте верны себе. Что у вас новенького? И где? Ну, скорее же!

Кровь раскручивала его слова пронзительным водоворотом.

Гастон задумчиво ответил:

– Покой, мой дорогой друг, я бы советовал вам покой. Ваша нервная система истощена. К чему же еще больше перегружать ее?

– Покой! Конечно, покой! Кое-кто упоминал усыпляющий эффект коитуса. Его-то мне и нужно! Спать, СПАТЬ, СПАТЬ.

– Что ж. Если вы настаиваете… Мои агенты сообщили мне, что вчера к нам поступили: три сан-паулки через Сальту, четыре уругвайки через Пайсанду, две француженки через Колонию и Тигре и одна шведка напрямую из Саутгемптона.

– Шведка! Шведка? Где она, Гастон, где?

– На улице Санта-Фе, в полутора кварталах от Кальяо. Вы знаете это место.

Оп Олооп подорвался бездумно, словно подросток. Цепи духа и замки воли рухнули к его ногам. Он подбежал к студенту. Прежде чем обнять его, похлопал его по спине, достойной портового грузчика, и смуглым щекам. Затем немного заторможенно распрощался с сутенером. Прощание вышло сумбурным, с обрывками слов и резкими жестами, как с человеком, опаздывающим на корабль. Затем Оп Олооп бросился бежать. Земля под ногами была ровной, но тревоги и томление делали ее ухабистой. Подъехало такси. Тяжело дыша, Оп Олооп забрался в машину и позволил ей увезти себя. Из окна, как из иллюминатора каюты, друзьям несколько раз махнула рука. Автомобиль проскочил по краю Пласа-Сан-Мартин. Когда он исчез из виду, у студента и сутенера возникло ощущение корабля, несущегося без руля и без ветрил в открытое море любви.

Но связь между ними и Опом Олоопом еще не оборвалась.

На сетчатке Опа Олоопа барельефом, подобно двум камеям, отпечатались образы Гастона и Робина. А они застыли, удерживая образ его лица, отпечатавшийся у них на сердце.

И разговор между ними продолжался, но уже телепатически.

Мировоззрения бесстыжего пакостника студента и невозмутимого циника сутенера располагались на противоположных концах по отношению к мировоззрению Олоопа, которое он, как меланхоличный циклоп, постоянно расширял через призму и при помощи алхимии своей удивительной культуры. Для них статистик был абсолютом аналитических способностей, чудотворцем, примирявшим противоречия, божеством, способным явить воду в пустыне.

И разговор продолжался.

Когда автомобиль, скрипнув тормозами, остановился напротив нужного дома, оставшиеся в парке вздохнули, прежде чем расстаться. И разговор прервался. В тот самый момент, когда Оп Олооп, уже в одиночестве, поднимался в бордель, Суреда и Мариетти, также освободившиеся от его присутствия, спускались по залитым лунным светом горкам.

3.30

Было три часа тридцать минут.

Нетерпеливо, но с достоинством Оп Олооп постучал в дверь костяшками пальцев. Дверь не открывали, и он настойчиво постучал еще раз. В этом было что-то запретное, что-то заговорщическое, что заставляло его задерживать дыхание и вместе с тем толкало на новые приключения. Стоя в полумраке, он сначала почувствовал чужие шаги, а затем увидел, как открывается дверь и сквозь отворившуюся щель пробивается луч света, и его буквально захлестнуло удовлетворение от исполнения желания. Он выпалил в щель свое имя. Подбоченился в ожидании. Дверь распахнулась, и коридор заполнился его телом и приветливой улыбкой хозяйки.

– Вы! И в такое время!

– Да! Что здесь особенного?

Она не ответила. Лишь состроила неопределенную гримасу и, медово улыбаясь, пригласила его пройти.

Мадам Блондель давно ограничивалась только этим: улыбнуться вновь пришедшему и указать направление в главный холл. Ну и конечно, напомнить на выходе про чаевые для бандерши!.. Этот бордель стал последним этапом ее карьеры, и она уже мечтала о пенсии на побережье милой ей с детства Бретани. Пока же все ее воспоминания о прошлой жизни ютились в усеянном аневризмами сердце, все ее слезы прятались под безрадостным макияжем, все драгоценности, подаренные ее «милыми», украшали закрытое до самого горла платье из черной тафты. Дряблый второй подбородок и обвисшая грудь. Плоть не лжет… Она оставалась внимательной и тактичной, но с ноткой материнской горечи, хотя матерью никогда не была. Возможно, причиной такого поведения была неизбывная жажда материнства.

Один из ее клиентов еще не вернулся от девушки.

Оп Олооп хорошо знал ее манеру ведения дел и успел остановить женщину, прежде чем та удалилась. И, перейдя на французский, властным тоном поинтересовался:

– Madame Blondel, оu est la suédoise?

– Maintenant elle est occupée[78]78
  – Мадам Блондель, где шведка? – Подождите, она занята (фр.).


[Закрыть]

Гримаса глубокого неудовольствия отпечаталась на его лице. С момента, когда сутенер рассказал ему о новом пополнении, образ шведки обрел в его голове живую плоть и неотрывно манил к себе. Он тешил себя, представляя ее в любимых позах, наделяя ее привычными голосом, лицом и манерами, как часто делают обожатели с объектом настоящей или выдуманной любви. Вмешательство реальности вывело его из себя. Он заскрипел зубами. Зашипел, выпуская пар. Он еще не видел девушку и не говорил с ней, но разрушенной иллюзии было достаточно, чтобы считать ее изменницей. Он не мог поверить, что она, такая живая в его воображении, подвела его именно тогда, когда чувства уже приготовились подтвердить ее реальность.

Хозяйка, вернувшись к привычной программе, села рядом с ним.

– Не желаете ли, Оп Олооп, выпить со мной виски?

– Вы делайте как знаете. А я выпью.

Жажда наживы в ней перекрывала все остальные чувства. Поэтому она не обратила внимания на горечь ответа. И, выбрав самый дорогой вариант, велела помощнице:

– Рамона, два «Canadian Club» и тоник.

Повернула голову, чтобы продолжить разговор, и не смогла. Поведение статистика немного напугало ее. Он вновь принял классическую позу своих предков перед лицом сложных ситуаций. Позу, в которой Сорен Олооп, знаменитый предок Олоопов, запечатлен на картине Остаде. Позу, которая укрепляет и защищает, закрывает все входы для незваных гостей и утверждает превосходство тишины. Он напряженно застыл на софе. Вонзил свой локоть в подлокотник. Обхватил ладонью выступ подбородка. Вытянул указательный палец вдоль носа до грозных глаз. Закрыл замком из трех пальцев бойницу рта. И придавил большим пальцем, как домкратом, челюсть, словно подчеркивая свою решимость.

Он настолько замкнулся в своем молчании, что благоразумие бандерши подсказало ей наилучший выход: не обращать внимания. За свою долгую одиссею сводницы и проститутки она видела самых разных людей: равнодушных и пылких, непроницаемых и общительных. И не собиралась забивать себе голову непонятным поведением одного из них. Она взяла стаканы. Протянула ему один и сказала:

– Пейте. Шведка сейчас подойдет.

– Ш-ш-ш-шведк-к-ка!..

Оп Олооп не говорил. Он с отвращением цедил буквы сквозь пальцы, закрывавшие рот. Его презрение было ледяным. Он не взял стакана. Не пошевелился.

Это отношение уязвило мадам Блондель. И она неохотно повторила:

– Пейте же. Забудьте про свои печали. Шведка сейчас подойдет…

За этим последовал пароксизмальный экспромт. Подобно статуе, внезапно начавшей совершать дерганые движения, статистик сломал классическую позу своих предков. Он и сам не понимал, что за ураган страстей разрывает его изнутри. Он встал. Затрясся. Его тело буквально свело судорогами, пока наконец он не сел снова. Схватил стакан. И, пристально глядя сквозь виски, как через магический шар, произнес то же самое слово, но сдавленным голосом, словно выносил окончательный приговор:

– Шведка!

Он весь взмок.

Подталкиваемый гневом, он нечленораздельно бормотал мрачные угрозы.

И в этот момент радостный возглас прервал его возмущение:

– А вот и она! Ваша шведка!

Оп Олооп впал в ступор и задрожал.

Мадам Блондель отобрала у него стакан, не потому, что клиент попросил об этом, а чтобы он не залил ковер, и помогла ему встать.

Оп Олооп застыл неподвижно, нижняя губа отвисла, лицо одеревенело.

Не моргая, он смотрел на приближающуся к нему девушку, и его мысль торопливо рылась в завалах памяти. Что-то не давало ему покоя. Будто фотографическая вспышка выхватила ее тело. Ее портрет был не таким, как он представлял себе, но очень похожим на другой, хранящийся в бескрайних галереях его памяти. Дрожа, словно сыщик, готовый раскрыть преступление, Оп Олооп потянулся за воспоминаниями. И вдруг вскрикнул:

– Как?! Разве такое возможно?!

Он увидел те же черты, то же семейное сходство, те же манеры, что и у другой женщины, бывшей объектом его поклонения. Любопытство прояснило его взгляд. Сделало его острым и подозрительным. И пока шведка просила бандершу разменять пятьдесят песо, удивление статистика переросло в анализ. Беспристрастный и объективный анализ.

Когда, по всей видимости, подозрений стало слишком много, они сцементировались в действие.

– Ты не шведка! – выкрикнул он ей на шведском. Испуг сломал силуэт девушки, лишив ее поэзии, обескровив и обессилив ее.

– Ты не шведка! – яростно отчеканил он. – Зачем ты лжешь? Как тебя зовут?

Покорно кивая, девушка смотрела на него, не произнося ни слова. Она чувствовала себя в осаде и потому молчала. Она не раз побеждала, накрывая мутным пеплом молчания блеск истины. И потому продолжала молчать. Взяв купюры, протянутые мадам Блондель, она удалилась.

В спину ей, сбив ее с шага, впился взгляд Опа Олоопа. Он смотрел, как она идет, как стройна и грациозна ее фигура, как качаются ее бедра. Слишком многое совпадало. Повернувшись к сутенерше, он спросил:

– Как ее зовут?

– Кустаа.

– Кустаа? Я же говорю… Она не шведка! Она моя соотечественница, финка.

Радость верной догадки зашипела и вспенилась беззвучным смехом. Ее пузырьки разлетелись по гостиной, сопровождаемые улыбчивыми взглядами. Бандерша и ее помощница подошли к нему. Мадам Блондель протянула ему виски:

– Отлично. Выпьем же за здоровье вашей соотечественницы…

Он почти уже опрокинул в себя стакан, но вдруг медленно отнял его от губ и опустил. И так помрачнел, что перестал видеть происходящее вокруг себя. Его окутала тень великого беспокойства и великого страха.

Есть люди, что ставят страсть выше принципов. Оп Олооп был не из таких. Разум всегда стоял для него на первом месте. Когда он произнес слово «соотечественница», оно возникло в нем автоматически, как географическое понятие. Но когда его своим шутливым тоном повторила хозяйка, оно отозвалось глубокой тревогой. У него не было родины. Он не верил в исключительное благочестие отгородившихся границами государств и все их считал порочными, полагая, что их следует очистить священным огнем и хрустальной водой революции. И поскольку он считал секс явлением универсальным и не ограничивал его отдельными областями и регионами, стражи его совести восстали, требуя избавиться от этого приступа патриотизма. Бунт нарастал. Он охватил все его естество. Оп Олооп слышал, как строятся идеи, следуя за ироничным рожком. Его «я» страдало от неправильности происходящего. Но все же он совладал с собой. Его патриотизм был концентратом, полученным синтетическим путем после декантации вселенской любви. Оп Олооп вспомнил, что уже не раз обдумывал эту концепцию. И вновь сделал это, стерев, как по волшебству, тяжесть со своего чела.

Он встал.

Медленно сделал два глотка виски. Оп Олооп был совершенно бесстрастен.

Похожая на статуэтку аргентинка в обтягивающем платье из серебристого ламе заметила, что клиент пришел в себя и его можно попробовать взять на абордаж. Желание хитростью захватить его в плен удвоило ее обольстительность. Она скользила и раскачивалась. Аромат ее разгоряченного тела умасливал ноздри статистика. Играя газовым платком, она страстно манила его к себе. И настороженно ждала, когда он позовет ее…

Но этого не случилось.

Оп Олооп, не обращая внимания на ее уловки, сразу разглядел в ней низкий класс, сельскую Венеру, вознесенную на престол дураками. Он презирал такой тип женщин, помещающих всю свою гордость в красивую упаковку. Глупость любит camouflage красоты. Сам не зная почему, он отвел глаза от этой ослепительной бестолковости.

К несчастью для себя.

Все стало еще хуже. Его взгляд зацепился за темный проем комнаты, где только что погас свет.

Вид кавалера Кустаа буквально вывел Опа Олоопа из себя. Вызвал отвращение и ненависть. Это был невысокий угловатый субъект, застегивавший на ходу жилетку. Его лимонная кожа блестела от еще не выветрившегося пота любострастия. Зрачки светились сладким удовлетворением! Впившись в него глазами, Оп Олооп следил за каждым его шагом. Его уже не волновала «соотечественница», чьи распущенные светлые волосы скрывали половину лица и вырез платья. Он даже не думал о ней. Он думал о нем. Скорее, даже пытался трепанировать его психику, чтобы разъяснить природу его счастья, причину его благостной улыбки и силы, приводившие в действие его победоносный поршень. Внешний осмотр результатов не принес. Лишь подтвердил, что лучшие любовники получаются из тех, кто на первый взгляд не предназначен для этого природой. Увидев такое страстолюбие в столь жалком теле, он вонзил подбородок в грудь, чтобы осмыслить и осознать свою безутешность.

Тонкий голосок заставил его обернуться.

– Хорошо. До скорого, мадам.

Увидев, как кавалер манерно идет по коридору, Оп Олооп ощутил запрет, заставивший его замереть и ослепнуть, подобно часовому, заснувшему стоя.

Было видно, что Оп Олооп страдает. Истерзанный болью и кошмарами, он устал от злого рока. Его брови и уголки губ опустились. Маска пессимиста. Матово-белая кожа приобрела потертый вид.

Сквозь веки было видно, что его глаза непрестанно движутся. Они смотрели внутрь. Возможно, пытались понять парадокс его одержимости Кустаа и вытекающей из нее невозможности видеть девушку в руках другого. Возможно, бились над загадкой того, почему человек влюбляется в мечту и почему реальность разбивает ее вдребезги, заставляя верить, что собственная иллюзия наставила ему рога. Возможно…