Текст книги "Оп Олооп"

Автор книги: Хуан Филлой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

4.40

– Кустаа, уже без двадцати пять. Ты переработала сегодня ночью. Пойдем. Уже поздно. Мне нужно приготовить тебе лекарство. Попрощайся с сеньором.

Статистик жалобно обвел взглядом женщин, сформулировав таким образом вопрос, который не мог выразить словами. Речь еще не вернулась к нему. После того, как он вышел из берегов, пружины его интеллекта не восстановили своей гибкости. Его мысль уже заработала, но ее шестерни должны были преодолевать трение разума и перемолотых нервов.

Кустаа поняла, что он смирился с поражением, и ее еще больше потянуло к нему. Девушка знала, что под потухшим взглядом ее соотечественника горит живой огонь истины, непритворных эмоций и до невозможности чистой доброты. Он хотел подойти к ней. Но тоска не позволила ему этого сделать. Глухая тоска обреченного на заклание животного. И он опустил голову на грудь, не издав ни вздоха, жертвенно подставив затылок для последнего поцелуя.

Оп Олооп не просто склонил голову. Он, скорее, уронил ее, подобно тому как падает глава умирающего Христа на бесчисленных образах. У него не осталось сил. Прикосновение кожи и волос девушки не вызвало в нем никакого подъема. Напротив, заставило испустить неслышный стон. Когда Кустаа уже готова была отстраниться, статистик нежно обнял ее за талию. Ему не хватало духа, чтобы удержать ее и увести. Он пытался убедить ее в своих искупительных намерениях. Но как убедить, если не можешь победить? Позор неудачи искал убежища в ее волосах. Наступила трогательная пауза, за которой пришло жгучее желание поговорить. Но ему нечего было сказать. Он произвел стремительную ревизию своего сердца. В нем оставалось много нерастраченной нежности. Что за необъяснимая радость! Сконцентрировав ее на губах, он влил ее всю без остатка в ухо девушке, так заботливо, что, отстранившись друг от друга, они оба плакали.

Мадам Блондель отослала Кустаа в ее комнату. Но девушка тут же вернулась, неся жилетку Опа Олоопа. Хозяйка вырвала ее из рук Кустаа и прошипела:

– Уходи, быстро.

Когда бандерша попыталась отдать жилетку Опу Олоопу, лицо последнего перекосила гримаса. Скрипнули зубы, выпуская наружу глухое ворчание. Хозяйку поражал этот переход от вежливости к ярости. Она продолжила настаивать, развернув жилетку.

Взмах руки – и жилетка полетела на пол.

– Уберите отсюда эту мерзость!.. Снова этот испанец с его игральными картами?.. Вот же упорный черт!.. Где он?.. Дайте мне только схватить его, и он никогда больше не застегнет жилетки!..

Мадам Блондель просияла. Всю жизнь она играла на мужских слабостях. Она дергала за многочисленные ниточки – пристрастие к спиртному, любовный жар, половые извращения, – обращая эти слабости себе на пользу. Слабости делали ее сильной, веселой и коварной. Видя, что гость снова распаляется, она пошла на абордаж:

– Сюда. Пойдемте. Видите его? Дон Хасинто Фунес убежал вон туда. За мной.

Статистик последовал за ней, сжав зубы и кулаки. Он был наивнее ребенка и не заподозрил обмана. Когда они вышли на улицу, внутреннее напряжение спало. У него начался жар, он весь вспотел. Отстраненный, Оп Олооп полностью оказался в ее власти. Мадам Блондель втолкнула его в машину:

– Вон он! Вон в той машине! Едет прямо по улице Санта-Фе! Догоните его!

И, захлопнув дверцу, сказала chauffeur:

– Отвезите его домой: улица Ларреа, семьсот.

Вернувшись, бандерша рухнула на софу, как человек, избавившийся от тяжелого груза, и залпом осушила стакан с виски Опа Олоопа.

Посреди ночного покоя под сводом литургического неба жуком скользила машина.

4.50

Не прошло и десяти минут, как в дверь борделя постучали. Судя по звуку, стучали ключом; мадам Блондель сразу же подумала: «Комиссар или другой завсегдатай».

Ее удивление переросло в шок, когда она увидела, что по коридору идут Гастон Мариетти – сам Гастон Мариетти! – а с ним еще два господина: один симпатичный, с оливковым лицом, кудрявыми волосами и плечами как у портового грузчика, и второй постарше, хмурый, с угловатым лицом, стальной грудью и походкой чемпиона по метанию копья. Для нее этот невероятный визит представлял собой огромную честь, которую сложно себе представить. Все равно как если бы министр иностранных дел посетил инкогнито третьесортное консульство. Какой взгляд, какой рот, какие слова!

– Прежде всего, позвольте представить моих друзей: Робин Суреда…

– К вашим услугам.

– …Чистопородный креол, и Пит Ван Саал…

– Очень приятно, сеньора.

– …Финн.

– Финн? Какое совпадение! Нас только что покинул ваш соотечественник.

– Оп Олооп!

– Точно.

– Поэтому мы и пришли. Не подскажете ли, мадам…

– Будьте любезны, присядьте. Рамона, четыре порции «Johnnie Walker».

– Наш визит в этот, возможно, не самый подходящий час обусловлен…

– Вы знаете, монсеньор Мариетти, что мой дом – ваш дом, я полностью к вашим услугам в любое время.

– Благодарю. Так вот, нам необходимо знать, не произошло ли с Опом Олоопом чего-нибудь странного. Было ли его поведение в стенах вашего заведения нормальным. И, прежде всего, известно ли вам, отправился он домой или куда-то еще? Это самое главное. Он наш друг, которого мы высоко ценим, и его здоровье за сегодняшний день подверглось целому ряду испытаний, которые нет нужды перечислять. Убедительно прошу вас, мадам…

– Я все скажу. Сеньор Оп Олооп – воспитаннейший человек. Мы уважаем глубину его ума, его знания и щедрость, с которой он снисходит до нас, чтобы рассказать о вещах, связанных с нашей работой. Задирать нос в борделе – удел грубиянов.

– Он сказал, что едет домой? – озабоченно оборвал ее Ван Саал.

– Я все скажу. Сеньор Оп Олооп, вопреки обыкновению, явился сегодня очень поздно. Казался нервным. Попросил представить ему молодую шведку из наших девушек. Еще не увидев ее, он очень ею заинтересовался. И, даже не узнав ее имени, сказал, что она финка. Затем, еще больше разнервничавшись, он ушел с Кустаа, так зовут…

– Простите, сеньора. Дело срочное. Он отправился домой?

– Я все скажу. Я сама посадила его в машину.

– Он был пьян?

– Хуже. Куда как хуже. Он здорово начудачил в комнате девушки. Кричал, а потом вовсе вышел из берегов. Говорил, что наша девочка – дочь из его снов. Из его снов… Понимаете? Хотите послушать Кустаа? Я ее позову. Потом у него было два припадка ярости из-за того, что один наш клиент застегнул перед ним жилетку…

– Он, случайно, никому не навредил?

– Нет. Он напал на него… как бы это сказать?.. В своей галлюцинации. Когда тот уже ушел. Накричал на меня за то, что я вернула ему его же жилетку. Он ненавидит жилетки. Вот она, кстати. Затем спросил меня, знаю ли я какую-то Франциску. С ума сходил по этому имени. Я никогда не видела его таким, таким странным, таким… как бы это сказать?..

Сумасшедшим.

Друзья, покачивая головами, избавили ее от необходимости произносить это слово. Каждый сам пробормотал его себе под нос. Робин Суреда посоветовал Ван Саалу продолжать поиски. Рассказ хозяйки борделя указывал на то, что ситуация пошла вразнос. Еще больше обеспокоенный Пит поторопил женщину:

– Хорошо. Давайте уточним, сеньора, вы проводили его до машины. Вы слышали, какой адрес он сказал шоферу? Он смог назвать адрес?

– Нет. Его назвала я. Улица Ларреа, семьсот. Неподалеку отсюда.

Горечь разочарования наполнила их.

– Черт! Он переехал некоторое время назад. Он живет в Палермо на Авенида-Альвеар, – сокрушенно сказал студент.

– Поехали. Не будем терять времени.

– Может быть, он уже дома!

Пит и Робин распрощались с мадам Блондель. Сутенер, не забывая в спешке об учтивости, ненадолго отвел хозяйку в сторонку:

– Так, значит, мадам, работа оставляет время на отдых? Чем, по-вашему, объясняется падение доходов от бизнеса?

– Дурным воспитанием. Раньше в этом городе жили скромные и честные женщины. Благодаря этому, за счет «сложных программ», спрос был выше. Сегодня дамы так же испорченны, как и в любом другом цивилизованном городе. У каждой из них есть своя «программа»! Нам следует бороться с дурным воспитанием. Вы, монсеньор Гастон, при вашем влиянии могли бы что-то сделать…

Добродушная улыбка скользнула по губам сутенера.

– Ваша правда… Эта страна сильно шагнула вперед с тех времен, как я создал буэнос-айресский коридор. «Nella raffinatezza dell vizio c’e la civiltá d’un popolo»…[81]81
  «Чем цивилизованнее народ, тем утонченнее порок» (ит.).


[Закрыть] Да… Прогресс… Цивилизация…

– …Вредят нам. Помните столетие независимости? Какое было время! Как было славно…

– Да. Было славно проверять добродетель здешних горожанок!..

– Мы ждем вас, Мариетти, – поторопил его Ван Саал напряженным голосом.

– Иду. Мадам Блондель, я всегда к вашим услугам. И, церемонно распрощавшись, присоединился к своим друзьям.

Он ни в коем случае не собирался никого задерживать. Его тронули безусловная верность и упорство, с которыми Пит Ван Саал искал Опа Олоопа. И, отдавая ему должное, помогал, как мог.

Они сели в машину, на которой приехали в бордель.

– На Авенида-Альвеар, – велел Робин.

Есть люди, созданные специально для дружбы, люди, которые избегают удовлетворения инстинктивных потребностей, чтобы предаться истинной дружбе разумов. Ван Саал был тому примером. С того момента, когда статистик незамеченным покинул дом консула, беспокойство не оставляло Пита, заставляя предполагать самое страшное. Верный своему сердцу, ведомый рассудком, он бросился на поиски, чтобы оградить друга от бед и опасностей. И с того самого момента не знал покоя. Он четырежды пересек город из конца в конец, чтобы опросить всех знакомых Опа Олоопа, постоянно названивал ему домой и в полицию, прошел с полицейским, расследовавшим дорожную аварию, все места, где Оп Олооп имел обыкновение бывать, но безрезультатно. Нигде он не встретил ничего обнадеживающего. Чем большая растерянность его охватывала, тем больше крепло его желание быть полезным. Он знал, что это его долг в чрезвычайной ситуации, и, не колеблясь, искоренял любые сомнения, продолжая поиски друга. Уже в ночи, возвращаясь из Тигре, куда он ездил убедиться, что Оп Олооп не отправился в одиночку на яхту консула, ему пришло в голову обойти забегаловки, облюбованные выходцами из северных стран. И снова ничего. Ван Саал вернулся в дом друга. Прождал там до трех утра. Уже к тому моменту ему было очевидно, что приключилось что-то ужасное. Статистик был воплощением точности… В поисках утешения для человека, проигравшего войну, Пит снова отправился по злачным местам. И вот в одном из скандинавских баров Рековы глаза его округлились от удивления, когда он увидел, как туда, покачиваясь, заходят Ивар Киттилаа и Эрик Хоэнсун. Он набросился на них с вопросами.

– Мы идем из grill в «Plaza Hotel», с ужина, устроенного Опом Олоопом.

Его слух отказывался воспринимать информацию. Он не мог в это поверить.

– Это невозможно. Я же звонил туда. Я звонил туда!

– Да, я знаю. Но он велел maître ответить, что «он только что вышел». Я хорошо это помню.

– Поступить так со мной! Со мной!..

– Ему было очень больно так поступать. Видели бы вы его! С Опом Олоопом что-то сильно не так. Все указывает на это!..

Негодование Ван Саала несколько смягчилось. Земляки сели рядом с ним, чтобы лучше объяснить ситуацию. Прогулка разбудила в них демонов алкоголя. Поэтому объяснение вышло омерзительно подробным, как это часто бывает у некоторых категорий пьяных людей. Так Пит узнал о причудах, выходках и странных теориях статистика. Еще более помрачнев, он стал настаивать, чтобы они отправились с ним на поиски. Но те категорически отказались. Ничтожные отговорки, приведенные парочкой, наполнили его яростью. Далее терпеть их было невозможно. Пит уже получил необходимую информацию. И вышел.

Машина быстро катила вперед.

Затянувшееся молчание между Питом, Робином и Гастоном на значительном участке пути было, по сути, суммой трех концентрированных монологов. Ван Саал, расстроенный больше всех, обсуждал сам с собой воспоминания последних часов:

– С сегодняшнего дня Эрика и Ивара для меня не существует. Я и подумать не мог, что они настолько ненадежны. Дружба – это самое благородное, что есть в жизни. Она превыше любви, потому что уходит корнями глубже и цветет прекраснее.

– И превозмогает смерть, поскольку рождается не из материального по велению инстинкта, но из души по тонкому призванию. Смерть лишь увековечивает ее в бессмертии.

– Точно, Гастон. Скотство Эрика и Ивара переполняет меня отвращением.

– Не говорите об этих субъектах. Не знаю, что за дерьмо у них в головах! Позволить себе бесстыдство вываливать на нас свои домыслы за ужином.

– И после него тоже. Особенно в отношении вас, Гастон. Они винят вас в моральном и идеологическом падении Опа Олоопа.

– Верю. Они настолько глупы, что, не колеблясь, оскорбляют таким образом гениальность своего соотечественника. Оп Олооп, безусловно, пригвоздил их своей диалектикой. Хватило всего лишь нескольких софизмов, чтобы вывести их из себя. Но при этом под конец им достало низости всерьез принять то, что он излагал в форме парадокса. И это притом, что наш несчастный друг был не в себе! Вы знаете, с какой легкостью он заставляет исчезнуть любое чувство превосходства на своих ужинах, с каким тактом стирает интеллектуальную разницу, снисходя до просторечного и банального общения. Сегодняшней ночью он был огорчен, витал в сверхснах, часто впадал в уныние и постоянно пребывал в печали… А эта пара идиотов постоянно огорчала его еще больше по всяким пустякам, наплевав на трагедию, которую мы пытались смягчить, превратив банкет в лекарство.

– Да чтоб такие охламоны – и что-то поняли? Устроили стыдобищу на весь вечер, и вот пожалуйста, Пит обнаруживает их в забегаловке, где они дожидаются черт знает чего… Как по мне, так звукоинженер из…

…Из тех, кто вываливает свои яйца на стол, как бы сказал Рабле, и заводит непонятную литургию… Согласны?

– Согласен. А капитан…

…Пассивный педераст. Не так ли?

– Я об этом не думал. Но я доверяю вашему опыту. Знаю, что вы проницательны и подкованы в этом вопросе. Я бы сказал, что он просто дряхлый старик, с ревматизмом полового члена…

Они были уже неподалеку от дома Опа Олоопа.

Стоило машине остановиться, как с балкона пятого этажа высунулся предупрежденный заранее слуга.

– Приехал? – крикнул Ван Саал прямо с улицы.

– Нет еще.

Его слова грохнулись оземь, как кусок карниза. Растерянно замерев, друзья уставились друг на друга. Все слова тонули в беспокойстве.

5.10

Решительность Пита не позволила развиться дурным предчувствиям.

Он посмотрел на наручные часы – 5:10!

– Садитесь. Поедем в участок. Мы договорились с инспектором, что он запросит помощи всех полицейских столицы. Как только появится что-то новое об Oпe Олоопе, мы сразу же это узнаем. Едем. Этот служака очень заинтересовался делом. Он расследовал аварию на Авенида-Кальяо и удар тростью в доме консула.

– Этот консул тоже та еще скотина…

– Не напоминайте мне об этом! Вы думаете, что он как-то отреагировал на мои слова? Ноль внимания. Робин, что за ерунда?! Все мои соотечественники разом показали свое истинное лицо. Один – трус, другие – предатели. Что ж, такова жизнь! Вы не устали?

– Не дождетесь! Ночная жизнь – отличная подготовка для студентов-медиков вроде меня. Только представьте себе: вызывают меня к пациенту на рассвете, а я свеж и бодр…

– Сдается мне, что подготовка ваша подзатянулась…

– Как посмотреть. Я должен был выпуститься четыре года назад. Но я никуда не спешу. Благодаря постоянным тренировкам я всегда буду в форме… В остальном же все мои занятия всегда приходились на ночное время: стажер службы социальной помощи, санитар противосифилитического диспансера.

– Я тоже по личным, «весьма понятным» причинам предпочитаю ночной образ жизни. И мне приятно, когда другие мужчины придерживаются такого же подхода… И чем их больше, тем лучше… Солнце вызывает во мне чувство протеста. Я уже давно не видел солнца. В начале моей карьеры эта привычка причинила мне немало проблем и неудобств. Поскольку в то время у меня еще не было фирмы, зарегистрированной в банке, я умудрился просрочить несколько чеков…

– О чем вы только думали!

– Знаете, Робин, я эпикуреец. Дневная сутолока и суета выбивают меня из колеи. Обилие машин, амбиций, нищеты. Ночь всегда проливается бальзамом на мое сердце, лечит своим блеском. Город втягивается в себя, замыкается, отдыхает. И наслаждается. Я предпочитаю удовольствию в действии удовольствие в покое. Stasis, а не kinesis. Как сказал учитель: лучше протянуть ноги в тени оливы, чем стирать их на стадионе.

Машина затормозила напротив комиссариата.

– Пит, идите один. Мы останемся здесь.

– Боитесь?

– Робин, вы меня обижаете! Тактика, не более того. Единственное, чего я боюсь, когда речь идет о полиции, так это их аппетитов… Комиссар мне неприятен. У нас с ним нерешенные вопросы по мздоимству.

Ван Саал вернулся немного времени спустя:

– Никаких новостей. Уж и не знаю, что делать! Меня мучает неопределенность. Как горько рваться душой на помощь и видеть, как случайности встают у тебя на пути, отнимая шансы. Опу Олоопу нужна помощь. Я знаю это. Я это вижу. У меня дурные предчувствия. И я не могу ничего сделать!

– Успокойтесь, Пит, ваше беспокойство – это и наше беспокойство в определенной степени. Но к чему отчаиваться. Возвращайтесь. Требуйте, чтобы они связались с другими комиссариатами. Мы с Робином подождем.

5.12

Оп Олооп подъехал к своему дому спустя мгновение после того, как уехали его друзья.

На всем протяжении пути от резиденции мадам Блондель до улицы Ларреа, 700, поездка скрючившегося на заднем сиденье стастистика представляла собой сплошной маразм. Каждое движение и поворот автомобиля были пыткой для его организма, он перекатывался, как аморфная, растекшаяся масса. Ему не хватало сознательного напряжения, поддерживающего в материи упорядоченность. Недоставало человечности, иерархически выстраивающей достоинство человеческого существа в этой жизни.

На подъезде к его старому дому шофер, думая, что клиент спит, крикнул:

– Мы уже на месте, сеньор!

Оп Олооп не спал. Увидев, что пассажир смотрит на него, но нетвердо, и его голова работает, но чрезвычайно медленно, водитель подумал, что перед ним наркоман, и потормошил его.

– Приехали, улица Ларреа, семьсот.

О сила чисел! Чисто механически он ответил:

– Улица Ларреа, семьсот двадцать один… Я уже не живу здесь… Отвезите меня в Бельграно, на перекресток улиц Кабильдо и Хосе Эрнандеса… Чего вы ждете?.. Мне еще нужно заполнить карточку за номером тысяча… Что вы на меня так смотрите?.. У меня был приступ… Сенсорный приступ… Вам есть до этого какое-то дело?.. Давайте, быстрее… Быстрее, я сказал!

Когда они подъехали, двери заведения его подруги-«маникюрщицы» уже были закрыты.

Рассерженно Оп Олооп приказал:

– Домой. Авенида-Альвеар. Я же говорил – быстрее!

Он никогда никого не ругал, но сегодня ему было приятно вынести кому-то несправедливый выговор.

Ворча, Оп Олооп снова распластался на сиденье такси.

Его череп превратился в сумрачное звездное небо над черной тучей. Лишь изредка с самого дна интеллекта пробивался желчный луч, освещая воронки смерчей. Черные вихри раскручивали в пустоте палую листву поступков и пыль страстей. Воронки бреда сыпали искрами. Стоял гул. И горький вой не давал дышать его душе, давил на сердце и сводил с ума пульс. Вой, рожденный из хаоса под дирижерские взмахи инфернальных существ, чтобы рвать пучки нервов и бить вдребезги зеркала чувств.

Оп Олооп уронил голову на грудь. Его пробил горячий и холодный пот. Он попытался изменить свой образ мыслей и чувств. Все напрасно. Воля превратилась в груду обломков. Рухнули в пыль благородные устремления и гордый самоконтроль. Осознание собственной никчемности жалко тащилось средь руин. Сонм демонов трусости и неудачи шатался средь павших столпов достоинств, основания которых еще несли атрибуты высокочестия и доброго имени. И на агоре древностей, которую когда-то посещали гении, нерешительность, неуверенность, малодушие и невежество строили планы окончательного развала всего и вся. Оп Олооп попытался изменить свой образ мыслей и чувств… Но не смог. Огромный филин, хозяин этих мест, скрыл от него горизонт своими крыльями.

Машина уже ехала по Авенида-Альвеар. Оп Олооп открыл окно. Речной ветер пронзил его тысячью целебных игл. Тысячью бодрящих инъекций. Снял меланхолический спазм. И слабый желчный свет превратился в яростный союз ветра и пламени, с ревом набирающий силу и власть, и водоворотом, идущим изнутри наружу, пролился из глаз. Четыре увядших лепестка. Свобода. Труд. Культура. Любовь. Четыре лепестка цветка, который больше никогда не раскроется в нем. Оп Олооп вздохнул. И лепестки облетели.

Оп Олооп опустел. Познал пустоту жизни во всей ее полноте. Утратил все хорошее и плохое, прошлое и будущее: совершенство эгоизма, пифагорическое наслаждение числами и методом, помпезность искусства и каприза, высокомерие, бывшее им проводником, и утешительную прелесть порока. И в этом вакууме он интуитивно осознал свое состояние. И одним усилием, растратив на него последние надежды неизлечимого больного, преодолев депрессивные расстройства, смог вернуть себе видимость спокойствия и здравомыслия.

– Остановите вон там. Второе здание справа. На входе в квартиру его ждал valet:

– Сеньор, что случилось? Вы заболели? Вас ранили? Вас постоянно искала полиция. Сеньор Ван Саал приезжал несколько раз. С последнего и двух минут не прошло, и с ним еще были другие господа. Я могу быть вам полезным? Приказывайте, сеньор.

Оп Олооп отдал ему шляпу и перчатки.

– Что? Со мной что-то не так? Вы что-то видите?

– Честно говоря, сеньор…

– Ну так идите спать. А! Один момент. Франциска… Сеньорита Франциска Оэрее появлялась?

– Нет, сеньор.

– «Нет, сеньор», – горько пробормотал он себе под нос, словно подчеркивая непростительность этого поступка. Нет, сеньор… Что сказать?.. Все они одинаковы… Вертихвостки… Приспособленки… В них нет героизма любви… Что ей сказать?

Оп Олооп угрюмо пересек прихожую. Закрыл на ключ дверь, ведущую в кабинет. И, вышагивая по кабинету, продолжил свои размышления:

– Нет… Этого не может быть… Франциска не такая… Идеальная суженая… Ее диадема из снов освещает мой путь и защищает меня… Ее фата из вздохов никогда не скроет предательства… Нет, нет!.. Франциска понимает, что наша любовь выше всего, что стоит у нее на пути… Она стала жертвой своего отца… Жертвой консула… Безжалостные гиены!.. Бедная Франци!.. За верность мне… Но нет!.. Им не победить!.. Наша любовь восходит корнями к пароксизму… Нам нет нужды гореть желанием и сгорать, обладая друг другом… Мы обрели свое место на синих лугах смерти…