Текст книги "Злой волк"

Автор книги: Heлe Нойхаус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Наверное, это Майке. – Пия стала рассматривать фотографии. Радостный, смеющийся ребенок, превратившийся в полноватого прыщавого подростка с угрюмым выражением лица, который, казалось, неуютно чувствовал себя на фоне ослепительно красивой матери. – Похоже, что в ее жизни было немало мужчин.

– Как минимум, господин Херцманн и господин Корнбихлер, – заметил Боденштайн и нагнулся, чтобы заглянуть под письменный стол. – Я не вижу ни ноутбука, ни компьютера.

– Может быть, он у нее в спальне. Или его похитили.

Пия подошла к шефу и стала рассматривать разбросанные бумаги. Записки, информационные материалы, договоры, проекты доклада или проведения программы – все было написано от руки.

– Возможно ли, чтобы такая женщина, как Ханна Херцманн, нуждалась в том, чтобы встречаться в придорожной зоне отдыха с какими-то мужчинами для занятия анонимным сексом? – размышляла Пия вслух. – Для нее ведь не было никаких проблем, чтобы найти мужчину.

– Речь совсем не об этом, – возразил Боденштайн. – Для людей, которые этим занимаются, важен не партнер, а получаемый кайф. Возбуждение. Опасность. Кто знает, может быть, она искала именно это.

Зазвонил телефон Пии. Звонила судебный врач, которая обследовала Ханну Херцманн перед операцией. Пия переключила телефон на режим конференции, и они вместе с Боденштайном слушали с возрастающим изумлением сообщение врача. Ханна была не просто изнасилована, что само по себе уже было достаточно омерзительно. Преступник изнасиловал ее вагинально и ректально с помощью какого-то предмета, причинив ей тем самым тяжелые внутренние повреждения. Кроме того, она была избита самым жестоким образом, о чем свидетельствуют переломы костей лица, ребер, грудины и правого плеча. Женщина прошла настоящий ад и только чудом осталась жива.

– Это была чистой воды ненависть, – сказала Пия, закончив разговор. – Я убеждена на сто процентов, что в деле замешано нечто личное.

– Я не уверен. – Боденштайн хотел засунуть руки в карманы брюк, но обнаружил, что в комбинезоне нет предусмотренной для этого прорези. – Изнасилование каким-то предметом – это не личное.

– Может быть, преступник физически был не в состоянии ее изнасиловать, – предположила Пия. – Или был геем.

– Как Норман, ее бывший коллега.

– Именно.

– Мы должны с ним немедленно поговорить.

Они продолжили осмотр дома, но на верхнем этаже не обнаружили ничего, что указывало бы на то, что и здесь побывал посторонний. В спальне постель была убрана, кругом висела одежда, и в ванной не было ничего особенного. Остальные комнаты также выглядели вполне обычно. В подвальном помещении размещалась сауна, отопительный отсек, хозяйственное помещение, закрытый бассейн и комната, в которой рядом с холодильным блоком стояли стеллажи, набитые картонными коробками. Боденштайн и Пия опять поднялись наверх.

– Что здесь происходит? – в проеме открытой входной двери стояла молодая женщина и с удивлением озиралась вокруг. – Что все это значит? Что вы здесь делаете?

Боденштайн и Пия откинули капюшоны.

– Кто вы? – спросила Пия, хотя сразу узнала лицо девушки. Дочь Ханны Херцманн из упрямицы на фотографии, висящей в кабинете ее матери, превратилась в молодую взрослую женщину. У нее был такой вид, что казалось, будто она плакала. Размытая подводка для глаз оставила на ее щеках черные пятна. Была ли она уже в курсе произошедшего?

– А кто вы? – ответила вопросом на вопрос Майке Херцманн с властной ноткой в голосе, не допускающей лжи. – Вы мне можете что-нибудь объяснить?

Она не была похожа на свою мать. С серыми глазами и пепельно-светлыми волосами она казалась бесцветной. В ее лице отсутствовала какая-либо гармония: подбородок был слишком острым, нос – слишком длинным, а брови – слишком широкими. Единственным, что заслуживало внимания на ее лице, был рот с очень полными губами и великолепными белоснежными зубами – несомненно, результат многолетнего применения брекетов.

– Я Пия Кирххоф из уголовной полиции Хофхайма. Это мой шеф, главный комиссар уголовной полиции Боденштайн. А вы Майке Херцманн?

Молодая женщина кивнула, скорчила гримасу и почесала плечо. Ее руки, которые были едва ли толще, чем у двенадцатилетнего ребенка, сильно покраснели и были покрыты волдырями. Вероятно, она страдала нейродермитом.

– Вы живете здесь?

– Нет, я приехала сюда только на лето. – Пока она говорила, ее глаза следили за сотрудниками службы обеспечения сохранности следов, которые перемещались по дому. – Так что здесь произошло?

– С вашей мамой случилось… – начала Пия.

– Что? – Майке Херцманн посмотрела на нее. – Она умерла?

На какое-то мгновение Пия была шокирована бесчувственной, равнодушной холодностью, с которой она так неожиданно задала этот лаконичный вопрос.

– Нет, она жива, – ответил Боденштайн. – На нее напали и изнасиловали.

– Это должно было произойти. – Взгляд молодой женщины был твердым, как гранит. Она пренебрежительно фыркнула. – Зная, как моя мать в течение всей своей жизни меняла мужчин, я этому не удивляюсь.

Леония Вергес раздраженно посмотрела на часы. Она уже полчаса ждала Ханну Херцманн. Неужели та не могла прислать короткую эсэмэс и сообщить, что опаздывает? Этого дня они ждали уже несколько недель, а она сама – месяцы, если не годы.

Когда Леония тогда, двенадцать лет назад, в психиатрической клинике в Эльтвилле познакомилась со своей пациенткой Михаэлой, она не имела представления, какой огромной проблемой станет эта женщина. Она начала работать с психически нездоровыми людьми вскоре после окончания учебы, но до сих пор ей не встречался ни один пациент с такой необычной картиной заболевания. Михаэла большую часть своей жизни провела в психиатрических клиниках с неопределенными диагнозами – от шизофрении, расстройства личности и аутоагрессивного невротического характера до аутизма. Десятки лет женщину лечили сильнейшими психотропными препаратами, не установив при этом истинную причину ее патологического поведения и возникающих обострений.

Из многочисленных бесед Леония по крупицам узнавала, что происходило с Михаэлой. Ее терпение было подвергнуто тяжелому испытанию, потому что женщина, как ей показалось, не обладала продолжительной памятью. Часто ей представлялось, что перед ней сидит совершенно другой человек, который по-другому себя вел, иначе говорил и не помнил, о чем они беседовали на последнем терапевтическом сеансе. Не раз Леония была близка к тому, чтобы прервать или вовсе прекратить лечение, но потом она поняла, что в действительности происходило с ее сложной пациенткой: «я» Михаэлы состояло из множества различных составляющих личности, которые существовали независимо друг от друга. Если одна составляющая контролировала ее сознание, то другие полностью уходили на задний план и ничего не знали друг о друге.

Михаэла сама была в полном шоке от диагноза Леонии, отреагировала на него достаточно враждебно, но у Леонии не оставалось никаких сомнений. По системе классификации Американской ассоциации психиатров DSM-IV[20]20
  Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (англ.) – руководство по диагностике и статистике нарушений психики, 4-е издание. Первое издание опубликовано впервые в США в 1952 г.


[Закрыть] картина ее заболевания относилась к тяжелейшей форме диссоциации. Михаэла страдала множественным расстройством личности, которое также обозначалось как диссоциативное расстройство идентичности.

Это продолжалось два года, пока Леония наконец не установила причину происходящего, но потом стало по-настоящему сложно, так как ее пациентка сначала не хотела признавать, что большие промежутки времени, которые отсутствовали в ее памяти, переживали другие составляющие ее «я». Еще на очень ранней стадии Леонии стало ясно, что женщина пережила когда-то нечто ужасное, что привело к этому крайнему разделению ее личности, и в самом деле, картина, которая в конце концов образовалась из десятков фрагментов памяти, была столь жестокой и страшной, что у Леонии часто возникали сомнения в правдивости этой истории. Невозможно поверить, чтобы человек мог выдержать такое и остаться в живых! Михаэла выжила, но при этом ее душа еще в очень раннем детстве отторгла эти события, то есть диссоциировала их. Так люди, особенно дети, переносят такие травмирующие психику события, как война, убийство, тяжелые несчастные случаи и катастрофы.

Даже десять лет спустя Михаэла не выздоровела, но она знала, что с ней, знала, что провоцировало очередной «свитч»[21]21
  Switch (англ.) – перемена, переключение.


[Закрыть], как обозначался переход с одной личности на другую, и умела с этим справляться. Она научилась принимать другие составляющие своей личности. Годами она жила совершенно нормально. До того дня, когда в Майне была обнаружена погибшая девушка.

Леония взяла свой телефон. Она должна была дозвониться Ханне Херцманн, так как Михаэла не может вечно сидеть здесь, во дворе, и ждать ее. Решение, которая она приняла три недели назад, было мужественным и опасным одновременно. Решение – предать всю историю гласности – могло иметь серьезные последствия для всех участвующих в этом деле, но Михаэла и все остальные осознавали эту опасность.

Мобильный телефон Ханны был все еще выключен, и Леония опять попыталась набрать городской номер. Раздалось пять гудков, и потом сняли трубку.

– Херцманн.

Это был женский голос, но он принадлежал не Ханне.

– Э… это… э… я могу поговорить с Ханной Херцманн? – промямлила, запинаясь, удивленная Леония.

– Кто ее спрашивает?

– Вергес. Я… э… я лечащий врач фрау Херцманн. Она должна была прийти в четыре часа.

– Моей матери здесь нет. Извините.

Прежде чем Леония успела что-то еще сказать, она услышала лишь короткие гудки. Женщина, очевидно дочь Ханны, положила трубку. Странно. И тревожно. Леония, правда, не очень любила Ханну, но она была серьезно озабочена. Вероятно, что-то случилось. Что-то достаточно серьезное, если это помешало Ханне прийти на эту важную встречу. Именно сегодня она должна была впервые встретиться с Михаэлой.

– Фрау Херцманн! – дама-полицейский постучала в дверь туалета для гостей. – У вас все в порядке?

– Да, – ответила Майке и нажала кнопку смыва.

– Мы уходим, – сказала дама. – Не могли бы вы сегодня приехать в Хофхайм в комиссариат, чтобы мы могли занести в протокол ваши показания?

– Да. Хорошо.

Майке рассматривала в зеркале, висевшем над раковиной, свое лицо. Она скорчила гримасу. Неровная кожа, припухшие веки, потекшая тушь – она выглядела отвратительно. Ее руки дрожали, и она все еще ощущала непонятный свист в ушах. Может быть, этот выстрел, который прогремел с расстояния менее пятнадцати метров, разорвал ей барабанную перепонку. Лесник спас ей жизнь. При этом он, правда, устроил ей выволочку, так как она на своем автомобиле забралась в глубь леса. Еще меньше, чем людей, которые ездят по лесу на машинах, он жаловал собак, бегающих без поводков в период запрета охоты. Здесь он их не щадил.

В поисках контура для глаз Майке принялась рыться в своей сумке и наткнулась на злосчастную записку, которую обнаружила сегодня среди почты. Следует ли ей отдать ее в полицию? Нет, лучше не надо. Ханна терпеть не могла, когда посторонние что-то разнюхивали в отношении ее передачи, и она бы ей голову оторвала, если бы Майке намеренно хоть что-то рассказала фараонам о проекте, который был еще тайной. А если это действительно было связано с бандой байкеров, то полиция точно была самым неподходящим для этого адресом.

Майке оставила попытку снова накраситься. Дрожь стала сильнее. Она подставила запястья под струю холодной воды.

Ей удалось ускользнуть от байкеров, когда они были уже в двух шагах от нее. Она просто уехала от них. Возможно, лесник запомнил номер ее автомобиля, но он вряд ли выдаст его байкерам. На обратном пути она почти ревела от ярости и поехала прямо в Лангенхайн, чтобы учинить матери допрос. Но вместо нее в доме были полицейские, утверждавшие, что на Ханну напали и изнасиловали, и задававшие при этом идиотские вопросы.

Майке знала, какое впечатление произвела ее равнодушная реакция на обоих полицейских, ей слишком хорошо было известно то выражение, какое она увидела в их глазах, – это было отвращение. Люди часто смотрели на нее таким образом, и она сама была в этом виновата, поскольку провоцировала их своим хамским поведением.

Раньше она старалась с каждым быть вежливой и предупредительной. Даже если ее внутреннее состояние было совсем иным, она улыбалась и лгала. Когда она была еще толстой, инженеры человеческих душ объяснили ей, что она имеет такую комплекцию только потому, что все проглатывает. Тогда она решила говорить все то, что думает. Сначала она делала это из твердого убеждения в том, что это поможет ей быть честной и справедливой, но со временем она стала испытывать злобную радость, когда задевала людей, хотя делала это с большой неохотой. И сейчас она также не была шокирована тем, что рассказали ей полицейские. Напротив. Ее гнев на Ханну только возрастал. Почему она вообще связалась с такими людьми, с этими асоциальными личностями с нарушенной психикой и уголовным прошлым, как она это постоянно делала? «Кто подвергает себя опасности, тот от нее и погибает». Это была одна из тех глуповатых пословиц, которыми постоянно сыпал ее отец, но, к сожалению, в этом было рациональное зерно.

На вопрос полицейских, имела ли Ханна врагов и не ссорилась ли она с кем-нибудь в последнее время, Майке назвала Нормана и Яна Нимёллера, который вчера вечером поджидал Ханну в машине на парковке, когда она приехала из телецентра. Она также упомянула имя своего отчима и рассказала о том, что недавно кто-то расцарапал машину Ханны.

Она опять вспомнила о записке. Может быть, Ханна что-то выведала об этих байкерах или сделала нечто, вызвавшее гнев этой банды? Тогда это они на нее и напали? Надо ли ей все же рассказать об этом полиции?

Колени Майке так сильно дрожали, что она вынуждена была сесть на закрытую крышку унитаза. Страх, который она в некоторой степени поборола, вернулся и охватил ее черной волной. Ее тошнило. Она обхватила руками свои плечи и наклонилась вперед.

Ханна была избита и изнасилована, ее обнаружили без сознания, обнаженной и связанной в багажнике собственного автомобиля. О господи! Неужели это правда? Она ни за что не поедет в больницу! Она не хотела видеть мать в таком состоянии – слабой и больной.

Но что ей делать? Она должна была с кем-нибудь обо всем этом поговорить – только с кем? Внезапно из ее глаз брызнули слезы, они бежали по ее щекам, не останавливаясь.

– Мама, – рыдала Майке. – Ах, мама, что же мне делать?

В ее сумке беспрерывно жужжал мобильный телефон. Она вынула его. Ирина! Тринадцать звонков, четыре сообщения. Нет, с ней она определенно не хотела говорить. Отец тоже отпадал, а подруг, с которыми она могла поболтать о чем-то подобном, у нее не было. Обрывком туалетной бумаги она вытерла слезы, открыла в меню телефонную книгу и стала листать ее, начав с буквы А. Внезапно она остановилась на одном имени. Конечно! Существовал человек, которому она могла позвонить! Почему это не пришло ей в голову раньше?

Социальное падение Винценца Корнбихлера было катастрофическим – из роскошной виллы на краю леса судьба перенесла его на кушетку в двухкомнатной квартире на тринадцатом этаже «муравейника» в квартале Лимеса в Швальбахе. Когда он открыл дверь и предстал перед ними, Пия поняла, что в этом мужчине могло понравиться Ханне Херцманн – по меньшей мере, чисто визуально. Винценцу Корнбихлеру было чуть за сорок, и в нем, несомненно, была ядреная мальчишеская привлекательность: цепкие карие глаза, густые темно-русые волосы – словом, симпатичное, даже красивое лицо.

– Проходите. – Его рукопожатие было крепким, а взгляд прямым. – К сожалению, не могу пригласить вас в гостиную: у меня здесь только временное убежище.

Боденштайн и Пия последовали за ним в маленькую, скудно обставленную мебелью комнатку. Кушетка, шкаф и маленький письменный стол. На стене – узкое зеркало, за дверью складная гладильная доска и сушилка для белья.

– Как давно вы здесь живете? – поинтересовалась Пия.

– Уже пару недель, – ответил Винценц Корнбихлер.

– А почему? Ведь у вас с вашей женой есть красивый дом.

Корнбихлер скорчил гримасу. Мускулистые плечи свидетельствовали о многочисленных часах, проведенных в фитнес-клубе. Его одежда и ухоженные руки с маникюром говорили о том, что он придавал большое значение своему внешнему виду.

– Жена мне надоела, – сказал он, недолго думая, но в его голосе слышалась горькая нотка. – Она привыкла каждые два года менять мужчин. Из-за какого-то пустяка она выставила меня за дверь и заблокировала все счета. И это после шести лет совместной жизни, когда я все делал для нее.

– Что это был за пустяк? – спросила Пия.

– Ах, сущая ерунда, так, небольшая любовная интрижка, но она раздула из этого целую драму, – ответил он уклончиво и посмотрел мимо нее в зеркало. Кажется, мужчине понравилось то, что он там увидел, потому что он довольно улыбнулся.

Он не стал больше распространяться о причине своего изгнания из рая, зато пожаловался на несправедливое обращение, которого удостоился, и, похоже, не замечал, какое подозрение навлекал на себя каждым своим словом.

– Судя по вашему рассказу, вы сильно рассержены, – констатировала Пия.

– Конечно, я зол, – согласился Винценц Корнбихлер. – Из-за нее мне пришлось оставить свою фирму. А теперь я прозябаю здесь без квартиры, без денег, безо всего! А она не берет трубку, когда я ей звоню.

– Где были вчера ночью? – спросил Боденштайн.

– Вчера ночью? – Корнбихлер удивленно посмотрел на него. – Когда?

– Между двадцатью тремя и тремя часами ночи.

Муж Ханны Херцманн задумчиво наморщил лоб.

– Я был в бистро в Бад-Зодене, – сказал он после коротких раздумий. – Примерно с половины одиннадцатого.

– До которого часа?

– Я точно не знаю. До половины первого, может быть, до часу. Почему вас это интересует?

– Есть свидетели, которые могли бы подтвердить, что вы там были?

– Да, конечно. Я был там с парой приятелей. И официант наверняка тоже меня запомнил. Что-нибудь случилось?

Пия бросила на него проницательный взгляд. Его простодушие казалось искренним, но, может быть, он просто был хорошим актером. Возможно, он действительно не знал, что случилось и почему они хотели с ним поговорить.

– Какая у вас машина? – спросила Пия.

– «Порше». 911, S4, кабриолет, – Винценц Корнбихлер безрадостно усмехнулся. – Пока она его у меня тоже не отберет.

– А где вы были до того, как поехали в Бад-Зоден? – Боденштайн задал именно тот вопрос, который собралась задать и Пия. Она весело подумала, что они с Боденштайном походили на старую супружескую пару. И это было неудивительно после сотен совместных допросов и бесед.

Вопрос оказался заметно неприятным для Корнбихлера.

– Я ездил на машине здесь, в округе, – уклонился он от ответа. – Это так важно?

– На вашу жену вчера напали и изнасиловали, – сказала Пия. – Сегодня утром ее обнаружили без сознания, с тяжелыми телесными повреждениями в багажнике собственного автомобиля. И сосед вашей жены только что нам рассказал, что видел вас вчера у ее дома.

Маркус Мария Фрей, сменивший шикарный костюм на джинсы и школьную футболку, стоял с двумя другими отцами у газового гриля. Он всю неделю радовался предстоящему школьному празднику. Несмотря на плотный график, он всегда находил время для своих детей. Он был председателем школьного родительского комитета и принимал активное участие в организации праздника. Все доходы от продажи еды и напитков, а также все пожертвования должны были пойти на строительство новой школьной библиотеки. Очередь перед грилем не кончалась. Вряд ли они будут успевать укладывать на гриль продукты с той же быстротой, с какой их разбирают после приготовления. Жители Кёнигштайна были великодушны и щедры на пожертвования, когда речь шла о благотворительности, и школьный родительский комитет решил округлить собранную сумму.

Погода благоприятствовала, настроение было веселым и радостным.

Фрей оставался у гриля, пока его не сменили, после этого он принял участие в соревнованиях на спортивной площадке в качестве судьи и помощника. Бег в мешках, гонки в тачках, ловля яблок, перетягивание каната. Дети и родители получали огромное удовольствие, а Маркусу Марии Фрею было столь же приятно за всем этим наблюдать. Как были увлечены и как старались дети! Раскрасневшиеся щеки, горящие глаза, радостный смех – что могло быть прекраснее? Они столпились вокруг него, когда началось чествование победителей, но и для проигравших он подготовил утешительные призы и подбадривающие слова. Дети придавали жизни смысл.

Вторая половина дня пролетела в одно мгновение. Здесь надо было то высушить слезы разочарования, то наклеить пластырь на разбитую коленку или унять ссору.

– Если вам когда-нибудь станет скучно в прокуратуре, то милости просим в любое время к нам в «Киту», – сказал кто-то позади него. Фрей обернулся и увидел улыбающееся лицо фрау Ширрмахер, руководительницы городского детского сада.

– Добрый день, фрау Ширрмахер, – он тоже улыбнулся.

– Спасибо! – прощебетала малышка, которой он как раз переплел косу, и убежала.

– Дети липнут к вам, как репей.

– Это правда. – Он посмотрел вслед девочке, которая с восторгом опять бросилась в толпу ребят, прыгающих на батуте. – Просто мне это приносит радость, к тому же это настоящая разрядка.

– Я еще раз хотела спросить вас насчет шефства над нашим театральным проектом, – продолжала фрау Ширрмахер. – Я написала вам по этому поводу мейл, возможно, вы помните.

Фрей очень ценил инициативного воспитателя. Она с большой фантазией и немалым воодушевлением занималась с доверенными ей детьми, которые частично принадлежали к неблагополучным семьям, и ей постоянно приходилось бороться с сокращением бюджета скудной кассы общины.

– Разумеется, я помню. Я уже говорил об этом с господином Визнером из Фонда Финкбайнера.

Они неторопливо шли через лужайку в направлении палаток, где все еще стояла очередь у прилавка с напитками и гриля.

– Обычно мы не поддерживаем внешние проекты, но в этом случае мы решили сделать исключение, – продолжил Фрей. – Это очень амбициозный проект, от которого выиграют также дети из социально неблагополучных семей. Так что вы можете на меня рассчитывать. И, кроме того, мы сделаем пожертвование в размере пяти тысяч евро.

– О, это великолепно! Большое, большое спасибо! – У фрау Ширрмахер увлажнились глаза, и она от восторга поцеловала его в щеку. – Мы уже опасались, что нам придется отказаться от всей этой затеи из-за нехватки средств.

Маркус Мария Фрей чуть смущенно улыбнулся. Он всегда чувствовал себя неловко, когда из-за какой-то мелочи его так горячо благодарили.

– Папа! – Джером, его старший сын, подбежал, запыхавшись, к нему с мобильным телефоном в руке. – Он уже звонил несколько раз. Ты оставил его там, у гриля.

– Спасибо, сын. – Он взял телефон и провел рукой по взлохмаченным волосам сына. И тут снова раздался звонок.

– Пожалуйста, извините меня, – сказал Фрей, когда увидел на дисплее имя. – К сожалению, я должен ответить.

– Да, конечно. – Фрау Ширрмахер кивнула, и Фрей отошел на пару шагов в сторону.

– Мне сейчас неудобно, – сказал он раздраженно. – Давай я тебе сразу…

Он замолчал, почувствовав напряжение в голосе звонившего, и его недовольство в течение нескольких секунд превратилось в растерянность. Несмотря на жару, по телу прокурора пробежали мурашки.

– Ты уверен на сто процентов? – спросил он, понизив голос и бросив взгляд на часы. Он остановился в тени могучей лавролистной вишни. Прекрасный солнечный день неожиданно затянулся серой вуалью. – Давай встретимся через час. Реши где и сообщи мне, хорошо?

Мысли крутились в его голове. Мог ли человек в Германии просто исчезнуть из поля зрения на четырнадцать лет, да так, чтобы его никто нигде не видел? Могло ли быть такое – похороны без трупа? Надгробная плита, цветы и свечи на могиле, в которой никто не лежал? После всего, что случилось, известие о смерти вызвало тогда печаль, но прежде всего облегчение. Опасность, в которой все оказались, казалось, отступила раз и навсегда.

Фрей закончил телефонный разговор и какое-то время пристально смотрел в пустоту.

Он отчетливо понимал, что означала эта новость, если она была правдой. Это, без сомнения, было худшее, что только могло случиться. Кошмарный сон начинался сначала.

– Боже мой! – Корнбихлер выпрямился и широко раскрыл глаза. – Я… я этого не знал! Как она… я имею в виду… ох, проклятие. Мне действительно очень жаль.

– Зачем вы приезжали в Лангенхайн? Что вы хотели?

– Я… я… – он провел рукой по волосам и заерзал на кушетке. Собственное отражение в зеркале его больше не интересовало. – Вы… вы ведь не думаете, что это я изнасиловал свою жену и нанес ей увечья? – В его голосе не было возмущения, но был испуг.

– Мы вообще ничего не думаем, – ответил Боденштайн. – Нам будет достаточно, если вы ответите на наши вопросы.

– Почему мне никто не позвонил и не сообщил об этом? – Корнбихлер покачал головой и посмотрел на свой смартфон. – Ирина или Ян могли бы мне сказать!

– Что вам понадобилось у дома вашей жены в Лангенхайне? – повторил Боденштайн вопрос Пии. – И почему вы нам сразу не сказали, что были там?

– Вы спросили о промежутке времени между одиннадцатью и тремя часами утра, – возразил Корнбихлер, не мешкая с ответом. – Я ведь не знал, о чем идет речь.

– А почему, вы думали, полиция намерена с вами поговорить? – спросила Пия.

– Честно говоря, я понятия не имел. – Он пожал плечами.

Пия внимательно следила за его мимикой. Винценц Корнбихлер мог обижаться или раздражаться, но был ли он способен на такую жестокость, какой была подвергнута Ханна Херцманн?

– У вашей жены есть враги? – спросил Боденштайн. – Ей раньше угрожали?

– Да, был один тип, который ее довольно настойчиво преследовал, – сказал Корнбихлер. – Это было незадолго до того, как мы познакомились с Ханной. Он отсидел из-за этого в тюрьме.

Это было любопытно. Корнбихлер не знал его имени, но обещал выяснить у Ирины Цидек.

– Еще есть один бывший сотрудник. Норман Зайлер. Он очень зол на Ханну, – продолжал свой рассказ Корнбихлер. – Она уволила его две недели назад, до истечения срока трудового договора. Да, еще этот Нимёллер тоже всегда вызывал у меня подозрения. Он по уши втюрился в Ханну, но ей было плевать на него. Кроме этого, есть немало людей, которые были скомпрометированы, когда их пригласили на ток-шоу в качестве гостей. Они здорово разозлились на Ханну.

Пия делала записи в блокноте. Норман Зайлер имел достаточно серьезный мотив, насколько она себе могла это вообразить как работник полиции, но у него, тем не менее, было твердое алиби. Позавчера он улетел в Берлин и вернулся только сегодня утром, в половине двенадцатого. Все встречи, на которые он ссылался, были проверены и подтверждены. Алиби Яна Нимёллера, напротив, не было столь убедительным. Перед вечеринкой он хотел поехать домой и сразу лечь спать, но Майке Херцманн видела, как он сидел в своей машине и поджидал Ханну. Его утверждение – будто бы он как следует выспался – было ложным, о чем говорил его усталый от бессонной ночи вид.

– Как-то вечером я случайно проезжал через Лангенхайн, – сказал Винценц Корнбихлер. Он чуть помедлил, потом продолжил: – Было уже поздно, около полуночи, и перед домом стоял автомобиль, который не был мне знаком. Черный «Хаммер». Я подумал, что в доме уже находится мой преемник. Я, собственно, хотел сразу уехать, но… не смог устоять. Я вышел и направился в сад. Это был не один парень, а сразу двое.

Пия бросила на Боденштайна быстрый взгляд.

– Когда это было? – спросила она.

– Гм… позавчера. В среду вечером, – ответил Корнбихлер. – У меня было странное чувство. Несмотря на то что Ханна вышвырнула меня, я все еще люблю ее.

– Почему у вас было странное чувство? – зацепилась Пия за его фразу.

– Один из этих типов – великан с бородой и в косынке… С таким я не хотел бы встретиться даже в самый светлый день. У него было столько татуировок, что он напоминал смурфа. Весь синий, до самого лица.

– И что вы видели? – спросил Боденштайн. – Мужчины угрожали вашей жене?

– Нет. Они только сидели, что-то пили и разговаривали. Около половины первого смурф-переросток уехал, а Ханна через несколько минут села с другим в свою машину. Я поехал вслед за ними. – Винценц Корнбихлер смущенно улыбнулся. – Не сочтите меня преследователем, но я беспокоился за Ханну. Она никогда не рассказывала мне слишком много о своих информационных поисках, но в ее программе часто участвовали настоящие психопаты.

– Куда она поехала?

– В Диденбергене я обнаружил, что у меня совершенно пустой бак, и мне пришлось заправляться на автобане, после этого я их потерял.

– Где вы заправлялись? На заправке Вайльбах? – Пия неплохо знала географию округа Майн-Таунус.

– Да, верно. В такое время нигде больше не найти открытой заправки.

Пия недоверчиво посмотрела на своего собеседника. Через тридцать шесть часов после этого Ханна Херцманн была обнаружена в багажнике своего автомобиля менее чем в пятидесяти метрах от заправки на автобане, на которой заправлялся ее изгнанный муж. Была ли это простая случайность?

– Вы не обратили внимания на номер черного «Хаммера»? – спросил Боденштайн.

– К сожалению, нет. Это была совсем маленькая табличка, как на мопеде, к тому же было темно.

То, что рассказывал Винценц Корнбихлер, вполне походило на правду. Грязные бокалы на журнальном столике в гостиной Ханны Херцманн могли свидетельствовать о посетителях.

Но тот факт, что Корнбихлер постоянно ездил к дому своей жены, с которой они еще не развелись, говорил о том, что он, как и прежде, испытывал к ней сильные чувства. Мужчина был обижен, оскорблен, разорен и испытывал ревность. Все вместе составляло взрывоопасную смесь, и было достаточно одной искры, чтобы она воспламенилась. Не стал ли тот факт, что Ханна с незнакомым мужчиной ночью села в машину, той самой искрой?

– Это было в среду, – сказала Пия, – а что было в четверг?

– Я ведь это уже сказал. – Корнбихлер наморщил лоб.

– Нет, вы не говорили. – Пия любезно улыбнулась. – Итак? Что вы делали в четверг у дома?

– Ничего. Ничего определенного. Я просто какое-то время сидел в машине. – Его язык тела выдавал нервозность. Руки, которые играли смартфоном, блуждающий взгляд, помахивание ногой. Если в начале разговора он производил впечатление независимого, свободного человека, то с каждой следующей секундой притворная самоуверенность покидала его.

Пия достала из сумки прозрачную папку с фотографиями обезображенного до неузнаваемости лица Ханны Херцманн и молча положила их перед Корнбихлером. Он взглянул на них и отпрянул.

– Что это? – Его возмущение было наигранным, причем игра выглядела не очень убедительной.

– Я предлагаю вам, господин Корнбихлер, проехать с нами. – Боденштайн поднялся.