Текст книги "Магазин волшебных питомцев 4 (СИ)"

Автор книги: Гриша Гремлинов

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Птичка готова! – заявил он. – Птичка хр-р-рабрая. Птичка сейчас обкакается.

– Только попробуй, – шепнул я.

Выдохнул. Медленно, до самого дна лёгких, выпуская вместе с воздухом остатки сомнений, расчётов, прикидок. Всё уже решено. Снаряжение собрано. Звери в Питомнике. Пути назад, по большому счёту, тоже нет. Вперёд или никуда.

Я прижал Архимеда к груди левой рукой, крепко, но бережно, чтобы крылья были зафиксированы. Какаду не возражал. В правую призвал дубинку «Агония-М», положил палец на кнопку включения.

– Погнали, – сказал я.

– Банзай! – крикнул Архимед.

И мы нырнули в черноту, как в омут с головой.

Глава 17
Осколок чужого мира

Мир вывернулся, как носок наизнанку.

Первые две секунды я вообще ничего не видел. Только густую, маслянистую черноту, которая облепила лицо, забилась в уши и попыталась протиснуться под веки. Потом барьер выплюнул меня, как косточку, и желудок подпрыгнул к горлу. Кира предупреждала, но явно преуменьшила.

Меня качнуло так, будто кто-то выдернул пол из-под ног и поставил обратно, но под углом в тридцать градусов. Земля и небо поменялись местами, потом вернулись, потом снова поменялись, как в барабане стиральной машины. Рот наполнился горькой слюной.

Внимание! Вы пересекли границу пространственного пузыря.

Локация: Темнолесье (Ранг С)

Статус: Ваш вестибулярный аппарат официально подал рапорт об увольнении по собственному желанию. Дышите носом, но не слишком глубоко – тут очень ароматно.

Архимед вцепился в мою куртку так, что когти прошли сквозь ткань и впились в кожу. Я уставился себе под ноги. Берцы. Смотри на берцы. Потёртые носки, шнуровка. Обувь двоилась, троилась, расплывалась акварельной кляксой, и я ждал, сжав челюсти, пока мозг перестанет паниковать и соберёт картинку обратно в фокус.

Контуры устоялись. Берцы снова стали берцами – одна пара, два ботинка, всё на месте. Я сделал шаг влево, как велела Кира, освобождая проход для Кувалды, и глубоко вдохнул.

Воздух хлынул в лёгкие, как тёплая вода. Влажный, густой, пропитанный сотней незнакомых запахов. Тут пахло перегноем и стоячей водой, прелыми листьями и чем-то сладковато-грибным, от чего щекотало в носу. Где-то на самой границе обоняния проскальзывала тонкая, почти парфюмерная нота – цветочная, пряная, совершенно не вяжущаяся с адским данжем. Так пахнут оранжереи с тропическими орхидеями, только здесь к аромату примешивалась гниль, и сочетание выходило одуряющим.

Температура – градусов двадцать пять, может, двадцать семь. После апрельской ночной Москвы – как шагнуть из морозилки в парник.

Я поднял глаза.

И забыл, что собирался сказать.

Передо мной лежало болото. Вернее, то, что я по привычке назвал болотом, хотя ни одна земная топь никогда так не выглядела. Чёрная вода расстилалась во все стороны, и из неё поднимались деревья на ходульных корнях с голыми стволами цвета мокрого асфальта. Корни образовывали арки, переплетаясь между собой, как пальцы сложенных в молитве рук.

По коре каждого дерева бежали прожилки света. Бледно-зелёные, едва заметные, они пульсировали ритмично и медленно, будто огромное сердце где-то глубоко под водой гнало люминесцентную кровь по жилам леса.

Я пригляделся: ближайшее дерево вспыхнуло, через полсекунды – соседнее, затем третье, четвёртое. Волна света катилась от ствола к стволу, синхронно, безупречно, как дыхание единого организма. Весь этот болотный лес дышал в такт.

А вода… вода тоже светилась. Бледно-бирюзовое мерцание шло откуда-то из глубины, рассеянное и мягкое. Что-то мельчайшее в толще превращало вонючую лужу в аквариум с подсветкой. Неправильный планктон? Водоросли? Споры? Бог знает что тут водится.

Там, где кто-то из группы наступал в лужи, бирюзовое свечение вспыхивало ярче, обрисовывая след и угасая, как затухающий экран телефона.

– Темнолесье, значит, – пробормотал себе под нос.

Я видел Хубсугул зимой, когда озеро покрывается льдом толщиной в метр, и сквозь этот лёд просвечивает солнце, превращая воду в жидкий малахит. Я видел байкальскую воду в августе, прозрачную до самого дна на тридцать метров вглубь. Но это было совсем другое. Здесь свет шёл изнутри, снизу, из самой воды, и она казалась живой.

Группа стояла на узкой полоске топкого островка. Почва под ногами хлюпала и подрагивала, как желе, проседая при каждом движении. Серый ил, переплетённый корнями, всхлипывал, засасывая подошвы. Воздух слоился от тумана – тяжёлые молочные клочья ползли между ходульными корнями, обвивая стволы и стирая дальний план, как художник, решивший оставить фон незаконченным.

Я поднял глаза выше. И увидел небо.

Хотя неба в привычном смысле в данжах нет, есть только оболочка пузыря реальности. Над головой раскинулся чёрный купол – абсолютно чёрный, бархатный, без единой звезды. И по этому куполу текли разводы сияния, похожие на северное, только ярче, гуще и сочнее. Бирюзовые волны переливались в пурпурные, пурпурные пересекались с кислотно-зелёными.

Сияние двигалось плавно, величественно, будто кто-то размешивал люминесцентную краску в космическом ведре. Света от него хватало, чтобы различать лица, деревья и воду. Включать фонари не имело смысла.

Архимед перестал дышать. Когти всё ещё впивались мне в живот сквозь куртку, но грудная клетка птицы замерла. Какаду вытянул шею и уставился в небо, распахнув глаза так широко, как позволяла анатомия. Хохолок поднялся перо за пером, и застыл в полном развороте.

Знаю, почему он так замер. У какаду четыре типа колбочек в сетчатке против наших трёх. Они различают ультрафиолет и видят цвета, которым в человеческом языке просто нет названий. Плюс магическое зрение. Сейчас Архимед наблюдал полотно, в котором каждая переливающаяся полоса люминесцировала для него ещё как минимум в двух спектрах, невидимых мне. Для попугая это небо горело, как витраж собора на рассвете.

Секунд десять он молчал. Для Архимеда – рекорд, занесённый в Книгу Гиннесса.

– Кр-р-расиво, – тихо прохрипел он, будто ему перехватило горло. – Дэнька. Кр-р-расиво тут. Остаёмся?

– Нет, – шепнул я. – Мы в гостях.

– Жалко, – вздохнул Архимед и снова задрал голову, впитывая небо.

– Ну что, зоомагазинщик, – голос Свища прорезал тишину. – Штаны сухие? Или уже менять пора?

Я обернулся. Марат стоял по щиколотку в грязи, ботинки хлюпали при каждом движении. Стриж на плече нахохлился, лезвия-перья плотно прижаты к телу. Птица явно чувствовала себя неуютно – стрижи созданы для открытого неба, а тут всюду стволы, корни и туман.

– Нормального данжевого света тут, похоже, вообще нет, – проигнорировал я, оглядываясь по сторонам, – но и настоящей темноты тоже. Откуда столько света? Вроде ж говорили, что Разлом тёмный.

– Сейчас тут день, – отозвалась Кира откуда-то справа. Она уже присела на корточки у кромки воды и макала пальцы в светящуюся жижу, наблюдая, как бирюзовые искры разбегаются от прикосновения кругами. – Видишь, какое яркое сияние наверху? У энергетической оболочки пузыря здесь есть свой цикл, двадцать один час. Сейчас она активнее, ярче, и свет заливает всё внутри. К ночи потускнеет, тогда будем фонарями работать.

– Фонарями р-р-работать! – эхом повторил Архимед, всё ещё глядя вверх. – Пузыр-р-рь! Большой пузырь! Иголкой ткнёшь – бац!

Обух прижимал уши к голове, хвост поджат – пёс оценивал незнакомую среду, методично втягивая воздух и обрабатывая запахи. Клим-медоед, наоборот, уже деловито ковырял когтями корень ближайшего дерева, вероятно, проверяя его на сахаристость. Мокрица Тачка стояла столом и, кажется, вообще ничего не понимала, но это наверняка её обычное состояние.

Мой взгляд зацепился за кое-что, лежащее на поверхности воды метрах в тридцати левее. Доски. Брёвна. Полусгнившие мостки, уложенные прямо по воде и по корням, уходящие вглубь болота и теряющиеся в тумане. Гать. Кто-то потратил изрядно времени и сил, чтобы проложить дорогу через эту топь.

– Кремень, – я кивнул в сторону мостков. – Гать. Старая, но с виду ещё держит.

Лидер уже и сам заметил. Он стоял на краю берега, изучая мостки с тем прицельным прищуром, с которым опытный строитель смотрит на чужую кладку.

– Предыдущие группы оставили, – сказал он. – Пять лет назад или раньше, когда данж ещё стоял на прежнем месте. Дерево гнилое, но должно выдержать.

Он обвёл группу коротким командирским взглядом.

– Уходим от болот, двигаемся на твёрдую почву. Кира – вперёд, ищи проход. По гати идём по одному, интервал три шага. Мокрицу пустим последней, если доски треснут – то лучше под ней. Пошли.

Кира уже поднялась с корточек и шла вдоль берега, обходя самые зыбкие места. Пепельница продолжала то и дело двигать крыльями, но прежнее ощущение пропало, она больше не маскировала нас. Сияние её крыльев стихло.

Мы двинулись за следопытом. Почва чавкала и всхлипывала под берцами, засасывая ноги по голенища. Тёплый влажный воздух оседал на лице мелкой испариной. Светящиеся прожилки на стволах провожали нас мягкими волнами зелёного света. Будто весь этот чужой, странный, невозможно красивый мир дышал во сне и пока ещё решал, считать нас гостями или добычей.

Архимед наконец оторвался от неба, устроился поудобнее у меня на плече и тихо, почти задумчиво, щёлкнул клювом.

– Болото светится, – сообщил он вполголоса, будто делился государственной тайной. – Деревья мигают. Небо горит. Нор-р-рмальный отпуск.

– Это командировка, – поправил я.

– Командировочные! – тут же оживился какаду. – Требую ор-р-рехи! За вр-р-редность!

Я просунул кисть в темляк дубинки, «Агония-М» повисла на запястье. Поднял ладонь пальцами вверх. Вспышка, и в руке оказался пакетик кешью – из тех, что я держу в Инвентаре на случай попугайского бунта. Архимед засёк добычу ещё до того, как пакет полностью материализовался. Хохолок взлетел парусом, зрачки сузились в две чёрные точки абсолютного счастья.

– Ор-р-решки! – выдохнул он с таким благоговением, с каким произносят имена святых. – Кешью! Дэнька – лучший! Дэнька – гений! Повышение!

Высыпал горсть на ладонь. Какаду склонил голову, выбрал самый крупный орех, зажал в клюве и принялся методично обрабатывать его. Скорлупы на кешью, конечно, давно уже нет, но Архимед подходил к процессу с ритуальной серьёзностью шеф-повара, получившего мишленовскую звезду. Хрум. Пауза. Оценка. Хрум-хрум. Блаженный прищур.

– Свежие, – вынес он экспертное мнение. – Сольцой бы! Но сойдёт. Архимед доволен. Пр-р-ремия принята.

Системное уведомление! Произведена успешная дача взятки «должностному лицу». Ваш авторитет в глазах питомца «Архимед» временно укреплён.

Свищ, тащившийся впереди, обернулся и скривился.

– Ну офигеть. Мы в данже, вокруг чёрт знает что, а этот кормит птичку орешками. Может, ему ещё подушку принести? Тапочки? Телевизор с мультиками?

Архимед перестал жевать. С достоинством английского лорда, которого перебили во время файв-о-клока, повернул голову к Свищу. Поморгал. Проглотил орех. И произнёс с убийственной чёткостью:

– Худой завидует. Худому ор-р-рехов не дали. Худой голодный – потому злой. Покор-р-рми худого, Дэнька! А то кусается!

Кира, шедшая впереди колонны, рассмеялась – коротко и очень тихо, но искренне.

– Марат, тебя только что уел попугай. Серьёзно задумайся над своей жизнью.

Свищ побагровел и отвернулся. Секач на его плече раздражённо цыкнул, но уже без выражения. То ли привыкал к акустическому превосходству какаду, то ли просто берёг силы для опасности.

Архимед победно хрустнул вторым орехом и схватил третий. Я убрал пакет обратно в Инвентарь, пока попугай не потребовал добавки, и прибавил шаг.

Гать начиналась там, где островок сходил на нет и чёрная вода подступала вплотную. Доски лежали на вбитых в дно сваях – потемневших, обросших чем-то склизким, но по-прежнему крепких. Первые метры мостков выглядели прилично. Дальше настил истончался и уходил в туман одной извилистой полосой.

Кира ступила на первую доску. Дерево хлюпнуло, просело под её весом и выдавило из щелей струйку светящейся воды. Бирюзовые капли повисли на краях. Следопытка замерла, перенесла вес на переднюю ногу. Доска заскрипела протяжно, жалобно, как старая калитка.

– Держит, – бросила Кира через плечо и двинулась дальше, балансируя руками, как канатоходец.

За ней пошёл Кремень. Под его весом мостки просели заметнее, медоед Клим тяжело переваливался следом, низко опустив голову и цепляя когтями древесину. Сваи чуть скрипнули, но устояли.

Потом Свищ, Синяк и я – третий с конца. Доски подо мной прогибались с каждым шагом и пружинили обратно, как батут в замедленной съёмке. Архимед вцепился в плечо и настороженно косился вниз, на воду, в которой отражался его собственный силуэт – белый и хохлатый.

– Мостик хлипкий, – прокомментировал он вполголоса. – Архимед улетит. А Дэнька – буль-буль.

– Спасибо за поддержку, – прошептал я.

За мной шёл Кувалда. Рунная кувалда лежала на его плече. Руны погасли, металл тускло мерцал в свете авроры. Обух ступал рядом, осторожно переставляя лапы по мокрому дереву. Для бронированного пса он двигался на удивление аккуратно – каждый шаг выверенный, мягкий, как у кота. Хорошая выучка.

Замыкал колонну Кулёк, парень становился всё бледнее от каждого скрипа под ботинками. Мокрица ползла по доскам равнодушно, как бронетранспортёр по понтонному мосту. Сваи стонали под ней, но она весила меньше, чем казалась. Хитин гулко постукивал о доски при каждом шаге десятков коротких ножек – «тук-тук-тук-тук».

Туман сомкнулся за спинами, отрезая берег.

Гать петляла между стволами, огибая особенно толстые корневые арки. Мостки сузились, и теперь мы шли по ним гуськом, балансируя над чёрной водой. Деревья стояли плотнее, их прожилки горели ленивее, словно лес задрёмывал.

И тут появилась другая растительность.

Из воды через каждые три-четыре метра, поднимались стебли толщиной в палец, увенчанные головками размером с куриное яйцо. Молочно-белые, полупрозрачные, они светились ровным, тёплым светом – мягче и уютнее, чем бирюзовое мерцание воды. Каждая головка этих «камышей» испускала крохотные искорки, которые поднимались вверх и гасли, как миниатюрный фейерверк.

– Дэнька… – попугай заворожённо открыл клюв. – Букетик собери! Девчонке подари! Р-р-рыжей!

Кира мельком обернулась, но с шага не сбилась.

Над водой между «камышами» висели облака светляков. Крошечные, как земные насекомые, они мерцали россыпью – золотистые, зеленоватые, бледно-голубые. Когда Кира проходила мимо, светляки разлетались от неё волной, закручиваясь спиралями и оседая обратно в неподвижный воздух. Следом проходил Кремень – и новая волна раскатывалась шире.

Я засмотрелся. Светляки реагировали на каждого из нас. Миллионы живых огоньков, танцующих вокруг группы вооружённых людей над светящимся болотом под небом, которого нет. За такое зрелище в нашем мире брали бы деньги. Хорошие деньги. А тут – бесплатно, только нужно залезть в рваную дыру в пространстве посреди подмосковного леса в полночь.

Архимед следил за светляками с охотничьим интересом. Голова дёргалась влево-вправо, фиксируя отдельные огоньки, как радар. Инстинкт подсказывал птице, что мелкие летающие штуки – это еда, но что-то более глубокое, магическое зрение или обычный здравый смысл, удерживало клюв закрытым.

– Светлячки, – прошептал он с тоской обжоры, привязанного к стулу напротив шведского стола. – Много. Вкусные?

– Скорее всего, ядовитые, – ответил я одними губами.

– Жалко, – вздохнул Архимед. – Всё красивое – ядовитое. Как ведьма Алиска.

Я обратил внимание, что его речь становится более… осмысленной. Нет, не так. Предложения становятся грамматически полнее. Похоже, мыслеягоды действуют. Надо сварить из них зелье и посмотреть, что получится.

Но это потом, дома. Сейчас отвлекаться вредно.

Красота красотой, но что-то здесь неправильно. Запах усилился: густой, йодистый, с привкусом гнили, от которого першило в горле. И тишина. Вот что меня цепляло больше всего. Болото молчало. Вода стояла абсолютно неподвижно, как залитое в форму стекло. Ни всплесков рыбы или водной птицы, ни кваканья. Земные болота живут голосами – хлюпают, чавкают, стонут, пузырятся. Тут же стояла мёртвая тишина, которую нарушали только наши шаги по доскам.

Слишком тихо для места, в котором столько жизни над поверхностью.

Будто всю живность в воде сожрали.

Я расширил восприятие.

«Поиск жизни» развернулся плавно, как невод. Сначала – воздух. Мелькнули биоэнергетические отпечатки мошек, каких-то летучих тварей, похожих на мотыльков, но с четырьмя парами крыльев. Светляки засияли в моём восприятии россыпью колючих искорок, каждая – с маковое зерно. Под корой деревьев копошились личинки, они тянули из древесины сок и тихо мерцали в толще.

Глубже. Сознание нырнуло под поверхность, в чёрную воду. По спине пробежал холодок.

Под водой кто-то ждал.

Около сорока живых точек. Крупных, каждая размером с хорошего пса, а некоторые и покрупнее. Они лежали на дне, распределённые неравномерно: кластерами по три-пять, реже – поодиночке. Полностью неподвижные. Ни одна из них не перемещалась, не дышала в привычном смысле. Они просто ждали. Тепло их энергетики работало в такт со стеблями «камыша» наверху – тот же ритм, та же частота.

Я понял, и меня пробрало так, что волосы на загривке встали дыбом. Мысленно потребовал «Поверхностную оценку». Перед глазами развернулось окно:

Свеча Утопленника. Качество: Отличное (и голодное). Болотный светильник. Светится, чтобы приманить добычу к воде, где её ловит корневая система. Сок вызывает у млекопитающих короткое, но яркое чувство, что всё будет хорошо. Не будет.

Я закрыл окно и подавил желание выругаться.

К счастью, гать в этом месте немного расширялась. Прибавил шаг, осторожно обогнув Синяка и Свища, и поравнялся с Глебом. Тот покосился на меня, но промолчал – видимо, прочитал по лицу, что дело серьёзное.

– Кремень, – я говорил тихо, почти не шевеля губами. – Свечи в воде – хищные. Корни на дне, штук сорок крупных узлов. Реагируют на вибрацию и прикосновение. Стебли трогать категорически запрещено. По гати идём как можно тише, ноги ставим мягко. Минимум плеска.

Лидер уставился на светящиеся головки. Его челюсть чуть напряглась, скулы обозначились резче.

– Уверен? – одно слово.

– Абсолютно. Под водой сидят твари, которые ждут, чтобы мы ошиблись. Каждая свеча – это удочка. Мы – рыба.

Глеб на секунду прикрыл глаза. Потом повернулся к остальным.

– Слушать все, – его голос упал до жёсткого шёпота, который каким-то образом достиг каждого уха. – Растения в воде опасны. Держаться строго на гати, в воду ступать запрещаю. Никакого сбора растительного сырья. Стебли руками и ногами не задевать. Шаг мягче. Зверей контролировать. Кулёк, придержи мокрицу.

Свищ фыркнул так, что стриж на его плече подпрыгнул.

– Да ладно. Травка светится и, типа, страшно? – Он полез в поясную сумку, извлёк жестяную банку с газировкой и дёрнул кольцо. – Кремень, мы в данже, тут всё светится. Этот зоомагазинщик видит опасность в каждом кустике, потому что для него это первый поход. А мы не в первый раз…

Предупреждение! Зафиксирована аномальная концентрация идиотизма в радиусе 5 метров!

Свищ сделал три глотка, запрокинув голову, вытер подбородок и с размаху швырнул полупустую банку в сторону ближайшей свечи.

Жестянка шлёпнулась о воду в полуметре от светящегося стебля. Бирюзовые брызги разлетелись веером, пошли сияющие круги.

Мгновение ничего не происходило.

А потом вода вскипела.

– Ну, отлично… – выдохнула Кира.

Глава 18
Свечи Утопленника

Инициировано событие: «Пищевое бешенство Свечи Утопленника».

Рекомендация: Если вы планировали проверить, насколько быстро умеете бегать по гнилым доскам – сейчас самое время. И да, вы имеете полное моральное право скормить эколога-любителя местной флоре.

Из воды метнулся корень.

Толстый, покрытый слизью, он выстрелил вертикально, как гарпун, сомкнулся вокруг жестянки и сдавил. Раздался скрежет алюминия, из отверстия выстрелили остатки газировки. Корень утащил банку под поверхность. Бирюзовые круги разошлись и растворились. Вода снова стала гладкой, как полированный обсидиан с тихими блёстками внутренних огоньков.

Архимед втянул голову в плечи, прижался ко мне всем телом и выдохнул чуть слышно, будто боялся, что даже воздух из его лёгких может потревожить что-то внизу:

– Банку съели. Быстро. Архимед мусор-р-рить не будет. Честное птичье.

Свищ стоял с рукой, застывшей в позе броска. Он выглядел так, будто швырнул окурок в стог сена и увидел первый язычок пламени.

А потом болото взорвалось.

Вода вздыбилась сразу в десятке мест. Корни рвались на поверхность, толстые и тонкие. Белёсые, склизкие, усеянные мелкими колючками. Они хлестали воздух, закручивались спиралями, шарили по стволам деревьев, по сваям мостков. Каждый искал то, что создало вибрацию. Каждый хотел есть.

– Бегом! – рявкнул Кремень.

Группа рванула по гати. Доски заходили ходуном, забились, застонали под грохотом ботинок. И это худшее, что мы могли сделать. Каждый удар подошвы по мокрому дереву передавался через сваи в воду, и та несла вибрацию дальше, к новым корневым узлам.

Мы бежали, а болото просыпалось за нами волной, как домино. От ближних свечей к дальним, от дальних к совсем далёким, скрытым в тумане. Светящиеся головки дрожали и меркли, сжимаясь, втягивая искры обратно в себя. Камыш превращался в удочки, и рыбаки тянули леску.

Свищ очнулся первым – надо отдать ему должное. Руки взлетели, пальцы сложились в знак. От его ладоней полетели полупрозрачные серпы сжатого воздуха. «Воздушные Лезвия» врезались в ближайший корень с хлёстким свистом, содрав верхний слой коры и обнажив влажную зеленоватую мякоть. Корень дёрнулся, но замедлился лишь на долю секунды.

Секач сорвался с плеча хозяина. Стриж вошёл в пике на бреющем полёте. Его маховые перья отделились от крыльев россыпью серебристых лезвий, впиваясь в корни с мясистым чмоканьем. Перья тут же отросли, стриж заложил вираж и дал второй залп. Красиво и почти бесполезно: лезвия застревали в волокнистой ткани, как булавки в подушке, а корень продолжал ползти.

– Режет, но толку ноль! – крикнула Кира, обернувшись на бегу. Пепельница взлетела с её плеча и зависла над головой хозяйки, бешено вибрируя крыльями.

Впереди путь перегородило целым пучком корней. Ближайшая Свеча торчала в метре от настила, и её подводная часть уже выбросила три мощных отростка прямо на доски. Они легли поперёк гати, как шлагбаум. Один из них обвился вокруг сваи и ударил вверх. Доска вздыбилась, лопнула.

Я обернулся. Сзади ещё хуже.

Тачка ползла на максимальной скорости, что для неё означало неторопливый шаг пенсионера в очереди на почту. Толстый бугристый корень поднялся из воды справа от настила и обхватил её панцирь поперёк, как удав кролика. Хитин скрипнул. Мокрица панически задёргала ножками, царапая доски, но корень уже тянул её к краю.

Кулёк, бледный до зелени, рубил корень своей киркой. В лицо ему брызгал белёсый сок.

– Тачка! Тачечка! Держись! – он бил снова и снова, голос срывался в петушиный фальцет. – Отпусти её, сволочь!

Я видел ситуацию целиком, и она была простой, как арифметика: впереди заблокировано, сзади хватают, по бокам вода, полная голодных корней. Бежать некуда. Рубить бесполезно – на каждый срезанный отросток лезут два новых, и чем больше мы бьём, тем больше вибраций создаём, тем активнее они ищут. Замкнутый круг.

– Стоять всем! – мой голос прозвучал так, что даже Кремень замер. – Прекратить удары! Оружие убрать, по мосткам топать запрещено! Замрите!

Свищ обернулся, лицо мокрое от пота и растительного сока.

– Ты совсем ох…

– Рот закрыл! – отрезал Кремень. – Делайте, что он говорит!

Я закрыл глаза.

Первым делом – корень, обхвативший Тачку. Нырнул в его нервную сеть и едва удержался от гримасы. У этой твари сознания в человеческом понимании попросту не существовало. Ни мыслей, ни образов, ни эмоций. Только сигналы. Примитивные, двоичные: «вибрация – хватать», «тепло – тянуть», «сопротивление – сжимать крепче». Растительный автомат, рефлекс без мозга.

Но рефлексы можно обмануть.

Я вложил в сигнал ровно то, что корень мог понять: вибрация прекратилась. Тепла больше нет. Добыча ушла. Вокруг только холодная спокойная вода. Пришлось транслировать это ощущение несколько секунд. Всё это время бронированная мокрица продолжала шевелить лапками прямо в воздухе. Обвивавший её корень ощущал это, сигналы получались противоречивые.

Пришлось коснуться сознания Тачки. Мокрица замерла, сигнал пропал. Вот теперь Свеча Утопленника начала верить.

Хватка ослабла, витки разомкнулись, и бледная плеть соскользнула с панциря мокрицы, как намыленная верёвка. Тачка дёрнулась вперёд, заработала ножками. Кулёк тут же подтянул её за край хитина обеими руками, судорожно прижимая к себе, как потерянного и найденного щенка. Из его горла вырвался полузадушенный выдох облегчения.

Я уже переключился.

Расширил «Поиск жизни» веером. В моём восприятии вспыхнули все сорок узлов – сорок корневых систем, раскиданных по дну болота в радиусе ста метров. Каждая жила своим ритмом, пульсировала в такт своей свече, и каждая сейчас тянула щупальца к поверхности, реагируя на затихающие, но всё ещё ощутимые отголоски нашей беготни.

Я выдохнул до пустоты лёгких и начал транслировать.

Сорок целей одновременно. Каждая получила один и тот же образ: ровная водная гладь. Тишина на поверхности. Вибрация закончилась. Зря проснулись. Добычи нет. Ил, камни, покой. Спать. Убрать корни. Втянуть. Опуститься. Ждать.

Мана хлынула из ядра, как вода из прорванной трубы. Каждый узел требовал отдельного потока внимания, отдельной «волны» успокаивающего сигнала, и удерживать их все вместе – примерно как жонглировать сорока мячиками, стоя на канате над пропастью. Виски сжало тупой болью. Перед веками вспыхнули белые точки.

Резерв маны: 200… 150… 100… 50…

Корни замедлились. Те, что висели в воздухе, перестали шарить и замерли, подрагивая, будто прислушивались к чему-то далёкому и тихому. Те, что лезли на мостки впереди, остановились и начали покачиваться, как слепые змеи.

Я мысленно потянулся к браслету-накопителю «Заряд-1000» на левом запястье. Камень внутри латунной оправы отозвался теплом. Энергия устремилась по каналам обратно в ядро. Усилил трансляцию, вдавливая в каждый корневой узел спокойствие, тишину и пустоту.

Первые корни ушли. Белёсые плети скользнули вниз, в щели между досками, в тёмную воду. Поверхность сомкнулась за ними с тихим «хлюп». Те, что перегородили путь впереди, начали отступать последними. Толстые, упрямые, они ещё шарили по обломкам доски, но сигнал «спать» бил в их рефлексы, как колыбельная, и они сдавались, корень за корнем.

Выломанная доска осталась торчать под углом, но проход расчистился.

Тридцатый узел. Тридцать пятый. Тридцать восьмой.

Последние два ушли одновременно, словно капризные близнецы, которых мать наконец загнала в кровати. Корни всосались в ил, свечи на поверхности выпрямились, головки снова замерцали тёплым молочным светом, пуская вверх ленивые искры.

Болото выдохнуло. Зеркальная гладь восстановилась, бирюзовое мерцание вернулось в глубину. Светляки, разогнанные хаосом, потихоньку стягивались обратно, зажигая свои крохотные фонарики, как рождественская гирлянда, в которую снова подали ток.

Я стоял на мостках, не открывая глаз. Мана текла из браслета ровным потоком, поддерживая тонкую пелену «тишины» над всеми сорока узлами. Как глушилка, работающая в противофазе. Лоб покрыла испарина, виски пульсировали, но хватка держалась.

Кремень стоял в трёх шагах впереди, клинок до сих пор в руке, медоед ворчал рядом. Лидер молча смотрел на меня. На его лице проступило что-то, отдалённо похожее на уважение, но Кремень задавил это выражение раньше, чем оно оформилось.

– Можно идти? – опасливо спросила Кира.

Я кивнул. Говорить словами, удерживая ментальный контроль над сорока хищными растениями… это слишком.

Глеб молча махнул рукой вперёд. Кира двинулась первой, ступая с кошачьей осторожностью. Пепельница опустилась ей на плечо и сложила крылья. За Кирой – Кремень с медоедом, потом Синяк, Свищ, я, Кувалда. Замыкал Кулёк, мягко подталкивавший Тачку перед собой. Мокрица, получив изрядную порцию стресса, двигалась тише обычного: ножки переставлялись мелко-мелко, без привычного «тук-тук-тук», как будто на цыпочках.

Я шёл и держал. Мана уходила из браслета со скоростью примерно пятнадцать единиц в минуту на все сорок кустов. Импульсы приходилось обновлять каждые несколько секунд, чуть меняя частоту: стоило хоть одному узлу «проснуться», и он мог растревожить соседей. Сосредоточенность требовалась абсолютная. Левая рука подрагивала – браслет грелся на запястье, отдавая запасённую энергию.

Архимед, непривычно притихший, прижимался к моей шее тёплым боком. Гать тянулась и тянулась, обвивая корни деревьев, ныряя в туман. Светляки разлетались от нас золотистыми брызгами. Болото молчало, убаюканное моей колыбельной.

На пятой минуте под берцами захрустел гравий. Доски закончились. Я ступил на твёрдую землю – сухую, каменистую, покрытую слоем бурого мха. Опустил все сорок растений разом. В голове стало так пусто и легко, будто из черепа вынули кирпич. Ноги подкосились. Я устоял, но пошатнулся. Архимед вцепился когтями крепче, удерживая баланс.

– Бер-р-рег! – провозгласил он с чувством пассажира, сходящего с палубы после штормового рейса. – Живы! Земля! Твёрдая! Архимед болото не одобряет! Жалобу подам! В двух экземплярах!

Дзынь! Системное уведомление!

Массовое ментальное воздействие: 40 целей

Получено опыта: 4000 (по 100 за каждую усмирённую особь)

До следующего уровня: 10 630/11 000

Примечание: Вы укротили целое болото! Большинство приручителей начинают с хомячка. Вы дошли до уровня экосистемы. Темп впечатляет, амбиции пугают.

Закрыл окно и проверил браслет. Осталось чуть больше шестисот единиц маны из тысячи. Терпимо, но тратить их так щедро больше нельзя. Спасает только то, что заряд постепенно восстановится. Как только мой резерв заполнится естественным путём, излишки маны пойдут в браслет. Всё займёт несколько часов.

Группа собралась на берегу. Дышали тяжело. Кулёк сидел на камне и гладил Тачку по панцирю, бормоча что-то утешительное. Мокрица лежала абсолютно неподвижно, будто прикидывалась булыжником – универсальная стратегия выживания, одобренная миллионами лет эволюции. Медоед обнюхивал берег деловито и невозмутимо, будто ничего особенного только что не произошло. Обух тихо поскуливал, косясь на воду янтарными глазами.

И тут началось…

Кира вдруг резко развернулась. Её сапоги хрустнули по мелким камушкам. Она сделала три быстрых, целеустремлённых шага к Свищу, который как раз пытался отряхнуть куртку от налипшей болотной слизи. Маг воздуха поднял голову, собираясь что-то сказать, но не успел.