Текст книги "Квартира номер семь (ЛП)"

Автор книги: Грег Гифьюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

– Кэп Пэйенс.

– Кэп Пэйенс – пьяный старый бездомный дурак, который считает, что до сих пор водит такси, и рассказывает всем, что состоит в Иллюминатах.

– Это он её нашёл. Она замёрзла насмерть в переулке на другом конце города.

Я подошёл к одному из окон и слегка приоткрыл простыню, посмотрев на улицу внизу. – Она всегда называла меня Мори, помнишь?

– Она всегда называла меня Беатриче.

– Буду скучать по этой старой.

– Я тоже.

– Где мои вещи? – спросил я.

– Я вынесла их в бочку на пустыре рядом и сожгла.

Я обернулся на неё.

Она стянула капюшон и заправила прядь волос за ухо пальцами. Глаз не поднимала. – На них была кровь.

Я затянулся, выпустил дым через нос.

– Ты убил его? – спросила она.

– Получил своё.

– Он безобидный старик.

– Не надо его защищать, – ровно произнёс я. – Это между мной и тобой ещё не закрыто. Я ещё перевариваю. То, что я вернулся, не значит, что всё в порядке. Слышишь меня?

– Ты убил его? – спросила она снова, по-прежнему не глядя на меня. – Ты?

– Выживет.

Облегчение на её лице – и слёзы в глазах – я увидел.

– Что, теперь плакать по нему будешь?

Наконец она встретила мой взгляд. – Я плачу по нам.

Помолчав немного, она снова занялась своей игрушкой – навороченным телефоном, который подарил ей Кёртис Гвинн. Он даже оплатил несколько месяцев связи. – Почему бы тебе просто не написать этому хрену и не спросить, живой ли?

– Потому что я сказала тебе, что всё кончено, – и так оно и есть.

– Но ты оставишь эту вещь? Ты же знаешь, сколько мы могли бы за неё взять?

По её лицу промелькнула смущённая судорожная улыбка, она закачалась взад-вперёд на подушке, как ребёнок, которому надо в туалет. – Такого у меня никогда ещё не было. Такого красивого. Когда кончится связь – тогда и продадим. Ладно?

– Он подарил его тебе, чтобы вы могли пересылать друг другу свои любовные записочки и играть в свои маленькие сексуальные игры.

– Это не так, – сказала она. – Я же говорила тебе – мы просто были друзьями.

Я так ударил по стене ладонью, что вся комната содрогнулась. – А я тебе говорил, что не хочу об этом слышать!

Она опустила голову. – Тебе не нужно было его трогать, Эррол. Он просто грустный старик. – Слёзы, уже стоявшие в её глазах, хлынули. – Это просто было забавой. Не по тем причинам, что ты думаешь. Я смешила его, поднимала ему настроение, и это напоминало мне о прежних временах – когда жизнь была хорошей и у нас всё было по-другому. И он мне нравился. Он мне нравился. Он заставлял меня чувствовать себя умной, смешной, красивой, сексуальной – и что я что-то значу… хотя я знаю, что не значу.

– Не говори так, – произнёс я, и злость начала слабеть.

– Посмотри на тебя. Посмотри на меня. – Она вытерла слёзы. – Я не чувствовала этого с тех пор, уже не помню когда. Тебе не нужно было его трогать. Он бы ничего не смог, даже если бы и хотел.

Я докурил и затушил окурок в одном из лотков с китайской едой. – Я тоже всё потерял. Ты – всё, что у меня есть.

– Ты думаешь, у меня нет злости? Посмотри, во что превратилась наша жизнь. У нас было всё, и мы это растранжирили. И даже теперь всё никак не можем остановиться. – Она задрала рукав парки, чтобы показать мне следы уколов и синяки вдоль руки, – будто я никогда их не видел или у самого на теле не было таких же шрамов и напоминаний об Аде. – Ты грабишь и обманываешь, делаешь всё что возможно, лишь бы нам выжить. А я сажусь в машины к мужчинам, которые могут убить меня, если захотят, – лишь бы у нас была еда. И ничего из этого не имеет значения, потому что я ничего не чувствую. Это тебя я люблю, и меня – ты. Но всё грязное, скрученное и плохое, и тёмное. А потом появляется этот добрый старик и видит во мне что-то, кроме дерьма, которым я являюсь. Он видит не торчку-шлюху, он видит меня. Он видит Дженну Шарсин. Он не хочет ничего, кроме как разговаривать и купить мне чашку кофе, горячую еду. Он слушает меня, потому что он одинок, и хочет быть мне другом. Он умный и рассказывает мне вещи, учит меня всему, и я начала вспоминать, что была не всегда такой. Когда-то я тоже была умной. Он ни разу не поднял на меня руки. Он напоминает мне, кем я была и какой была – понимаешь? Это заставляет меня вспоминать те времена, до того, как у нас всё вышло из-под контроля. Он говорит, что может помочь мне, может помочь тебе. Знает нужных людей, говорит он. Может устроить нас в реабилитационный центр. Готов даже платить и устроить нас, потому что он совсем один и что ещё ему делать со своими деньгами? И к тому же он мне нравится. Говорит, что у меня есть потенциал. Может, он и тебя полюбит, если узнает поближе. Мы все будем друзьями, говорит он, и всё будет хорошо. Во мне слишком много, говорит он, чтобы жить так, как я живу. Прошли годы, Эррол. Таунхаус – это было очень давно. Но он говорит это серьёзно, и я ему верю – хотя знаю, что для нас уже слишком поздно, – и это так хорошо, так чертовски хорошо, потому что я почти могу дотронуться до этого, я вижу это – вот оно, прямо передо мной. Впервые за многие годы это реально. И я хочу этого, понимаешь? Однажды мы уже победили это. Можем и снова. Я хочу вернуть всё назад. Нас – назад.

Я присел рядом с ней на пол, нежно взял за подбородок и медленно поднял её голову, чтобы она смотрела на меня сквозь слёзы. – Я тоже, – прошептал я. – Больше всего на свете.

– Оно умирает, – сказала она. – Мы умираем.

Я взял её игрушку, бросил на неё взгляд и протянул обратно. Она отложила её в сторону.

Демоны зашевелились в ближних тенях, напоминая, что и у них там, в темноте, тоже есть свои игрушки. Погнутые, обгорелые ложки, отработанные книжки спичек, использованные иглы и запах варёного героина. И ощущение – оно тоже было там. То ощущение, когда я вгоняю иглу глубоко и жёстко в свои изувеченные вены, а Дьявол держит меня крепко и шепчет мне на ухо свою ложь.

Как послушный раб – моё тело ныло по своему хозяину. Я взглянул на разбитые старые часы на запястье. Они не работали уже много лет, но я не мог заставить себя выбросить их. – Который час? – спросил я.

– После полуночи. – Дженна чуть улыбнулась. Это было прекраснейшее из всего, что я когда-либо видел. – Ты вообще знаешь, какой сегодня день? – Я пожал плечами. – Рождество.

– Мне нечего тебе подарить.

На мгновение я уловил в её красивых грустных глазах тени лучших времён, давно ушедших. – Мне тоже нечего тебе подарить. Мы нищие, болван ты эдакий.

Мы оба засмеялись, и она прижалась ко мне – обняла так крепко, что на этот раз наш смех отказывался превращаться в слёзы. Я хотел причинить ей боль за то, что она сделала. Я хотел причинить себе боль за то, что сделал. Но я хотел верить ещё сильнее. Я хотел верить ей и Гвинну тоже. Хотел верить во всё то, что он ей говорил, – правда ли это или нет. Мне нужно было верить. И я верил.

Когда мы наконец разомкнули объятия, Дженна сказала: – Когда я была в столовой для бедных, Кэп сделал нам рождественский подарок. – Она указала на книгу под маленькой ёлочкой.

Я встал и подошёл к ней, понимая: если бы захотел, мог бы продолжать идти – обратно в спальню и взять из коробки на полу револьвер. Дженна тоже это знала.

Я закрыл глаза, увидел в уме этот револьвер и знал: он мог разом положить конец всему этому. Для нас обоих.

Я представил человека – лица не видно, – который волчком несётся с ужасом и яростью и беспомощностью, шатаясь из того проклятого старого лифта и мечась у нашей двери, воя от муки, пока кровь и внутренности брызжут у него изо рта и жизнь угасает прямо перед его слепыми и окровавленными глазами.

Я потянулся к зачитанной книжке в бумажной обложке. – «Рождественская песнь»?

– Мне всегда нравилась эта книга в детстве, – сказала она, пока я возвращался к ней на пол, прижался поближе, и это напомнило мне, как хорошо оно ощущается.

– Мне тоже. Давно не перечитывал. – Я открыл книгу на случайной странице – хотя теперь понимал, что никакой случайности тут нет, – и начал читать вслух: – «Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти – и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.»

– Нет, – сказала Дженна, прижимаясь теснее. – С начала, хорошо?

Все всегда ищут какое-нибудь главное событие или ужасную травму, какое-то объяснение – несомненное и явное, виновник разрушения душ. Но куда чаще люди теряют свои жизни медленно… постепенно… тихо. Так тихо, что когда они это осознают, они уже упали в темноту – в лапы тех страшных вещей, что обитают в ней. Чего мы не понимаем – так это того, что возвращение всего этого происходит точно так же.

Пистолет был в спальне. Кровь и демоны, ярость и стыд, скрученные сны и кошмары, загадки – всё это было тоже. Но несколько тихих минут в самое раннее, холодное и тёмное рождественское утро я держал Дженну крепко и читал ей историю, которая утверждала: искупление, надежда и прощение возможны даже для худших из нас. И очень недолгое, очень замечательное время мы верили и снова чувствовали себя живыми.

Живыми. Любимыми. Нужными. Целыми.

Остались только те дни, что впереди. Один или тысяча – они всё, что у нас есть…

В коридоре старый лифт загромыхал и затрясся и застонал, медленно начиная рокочущий спуск обратно в нутро здания.

Я продолжал читать – в безопасности своих грёз на некоторое время – и делал вид, что не замечаю.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно