Текст книги "Квартира номер семь (ЛП)"

Автор книги: Грег Гифьюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Что происходит? – спросил я устало. – Что со мной происходит?

Кэп поймал меня в зеркале заднего вида. – Везу тебя туда, куда нужно.

Мы подъехали к мосту через Масс-авеню, и я понял, что мы едем в Кембридж. – Вы везёте меня к Кёртису Гвинну, в его квартиру.

– Это ведь то, чего вы хотите, нет?

– Откуда вы вообще о нём знаете?

– Как я уже сказал – у этого города нет от меня секретов. Ни одного. Знаете почему? Потому что я и создаю секреты, парень.

– Кто вы?

– Слышали когда-нибудь о реке Стикс?

– Это река в Аду.

– А теперь назовите имя лодочника. Вот видите, не можете. Никто никогда не помнит. Знаете почему? В конце концов, если ты едешь в Ад – кого волнует имя водителя? Его звали Харон, между прочим.

Меня пробила дрожь. – Вы что же, везёте меня в Ад?

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что вы немного буквоед?

– Скажите, кто вы. Пожалуйста. Скажите, что происходит.

Такси резко затормозило, бросив меня вперёд на спинку переднего сиденья. – Приехали! – Кэп вдавил рычаг в положение «парковка», затем небрежно перекинул руку через спинку сиденья и повернулся ко мне своими большими мутными глазами. – Оставлю мотор работать, да?

Мы приехали на тихую жилую улицу в Кембридже, больше похожую на провинциальный американский городок, чем на квартал посреди большого города. По обе стороны улицы выстроились отреставрированные особняки в викторианском стиле, к которым будто случайно примкнуло несколько дуплексов. Кэп остановился перед одним из меньших домов на улице – белым викторианским домом рубежа веков, некогда переделанным в двухквартирный. С башенкой на крыше и верандой на втором этаже, он стоял несколько поодаль от дороги, а небольшой передний и боковой дворик был огорожен сетчатым забором.

Я открыл дверцу и вышел в жгучий холод – тело ныло. Кроме ветра, в квартале стояла тишина. За занавешенными кружевом окнами первого этажа горел свет, на втором было темно. Я добрался до калитки и обнаружил, что она не заперта, – и подошёл ближе.

У входных ступеней я увидел два небольших почтовых ящика. На первом было написано «GWYNN». Я потуже запахнул пальто. Всё это время я думал о Mysteryman2000 – кто он, как выглядит, что за человек, – и теперь, когда я был на пороге знакомства, мне хотелось бы испытывать ярость и жажду насилия, клокотать от адреналина при возможности наконец встретиться с ублюдком лицом к лицу. Но всё, на что меня хватало, – это та же изматывающая тоска, что не отпускала меня уже несколько месяцев.

В голове зазвучал голос Дино. Шестьдесят три года, какой-то старый хрыч – профессор из колледжа. Живёт один.

Я посмотрел на часы. Стекло разбилось при падении и теперь было покрыто паутиной трещин, но время всё ещё можно было разглядеть. 11:11. Жаль, подумал я, – я всегда любил эти часы. Дженна подарила их мне на день рождения много лет назад. Я помню тот вечер, когда она их подарила. Мы ужинали накануне в одном из наших любимых ресторанов.

Куда бы я ни смотрел, что бы ни вспоминал, какие бы эмоции ни испытывал – она была там. Как я так исхитрился подвести свою жену, что ей понадобилось что-то ещё от кого-то другого? Но я подвёл её не в одиночку. Она тоже подвела. И теперь мы платили за эти провалы – и дорого.

Я позвонил.

За дверью послышалось движение – странный шарканье, а затем щелчки нескольких замков. Дверь открылась и явила бесцветного лысого мужчину в очках с проволочной оправой. По выражению его лица я понял, что он меня узнал, и хотя поначалу его реакцией был ужас, закрывать дверь он не стал – вместо этого щёлкнул уличным светом, и мы оба получили возможность рассмотреть друг друга получше.

– Кёртис Гвинн?

Он нерешительно кивнул, и в лучшем освещении я увидел два опухших фингала под глазами – кожа вокруг них пожелтела и обесцветилась. Губы были разбиты и покрылись коростой, а лицо и шею покрывали многочисленные синяки. – Кто вы?

– Муж Дженны.

Он сглотнул так, что было слышно, но больше не произнёс ни слова.

– Без игр. Вы знаете, кто я. Я Чарли Черроне.

Почему-то эта информация его успокоила, и страх заметно отступил. – Поразительно.

– Поразительно?

Судя по виду, он произнёс это слово непреднамеренно вслух. Его опухшие глаза нервно заморгали за стёклами очков, но никаких объяснений не последовало.

– Что случилось с вашим лицом?

– Неудачный инцидент.

– Такое случается, когда спишь с чужими жёнами.

– Вы пришли для того, чтобы меня оскорблять? – спросил он.

– Надейтесь, что только для этого. Я бы устроил вам взбучку на всю жизнь, да вот кто-то меня опередил.

– Дальнейшее насилие излишне.

– Просто не испытывайте мою терпимость, придурок.

Гвинн разглядывал меня, как учёный, столкнувшийся с инопланетной формой жизни и застрявший где-то между неверием и полным изумлением. – Поразительно, – произнёс он почти шёпотом, вытягивая шею, чтобы заглянуть мне за спину – на улицу. – Вы один?

– Да. Такси ждёт.

– Заходите, на улице холодно. – Он провёл меня внутрь перевязанной рукой. – Мы можем поговорить в гостиной.

– Дженна здесь?

– Я не видел её уже несколько недель. Она занята… другими делами.

– Например, Квартирой Семь на Росс-авеню?

Вместо ответа Гвинн придержал дверь, чтобы я мог войти. Я увидел тогда, что он идёт на костыле, а правая нога в тяжёлом гипсе от бедра до щиколотки. Голая ступня торчала из конца гипса, несколько пальцев перемотаны. Тот, кто поработал над этим мужчиной, сделал это основательно – вплоть до того, что потрудился сломать ему несколько пальцев.

– Должно быть, болезненно, – сказал я.

– Весьма.

– Жаль.

Я вошёл в небольшую переднюю комнату, убранную, как музей девятнадцатого века. Стены были уставлены книжными шкафами, а всё оставшееся пространство покрывали многочисленные безделушки и ужасающие маски из разных иностранных и древних культур. В дальнем углу стоял высокий стеклянный шкаф, содержавший, судя по всему, преимущественно египетские и древнеримские, и греческие предметы – в основном предметы быта вперемешку с оружием и разными диковинами. Я осматривал всё это, пока Гвинн закрывал дверь и ковылял обратно ко мне, указывая на пару антикварных кресел перед потрескивающим камином. Рядом с одним из кресел стоял потёртый портфель, а на полу рядом были разбросаны какие-то бумаги; между креслами стоял маленький столик с бокалом бренди и разбухшим от вложенных листков блокнотом.

– Психология – моя стезя, – пояснил он, указывая на подставку, где лежало раскрытое издание Карла Юнга в кожаном переплёте.

Я подошёл ближе.

Раздел назывался «О психологии бессознательного».

Я быстро прочёл первый абзац.

«Страшно думать, что человек тоже имеет тёмную сторону, состоящую не только из маленьких слабостей и пороков, но из по-настоящему демонической динамики. Об этом сам человек почти ничего не знает; как отдельная личность он не может поверить, что при каких-либо обстоятельствах способен выйти за пределы самого себя. Но стоит этим безвредным существам образовать массу – и появляется разъярённое чудовище; а каждый отдельный человек – лишь крохотная клетка в теле этого чудовища, так что поневоле должен следовать за ним в его кровавых набегах и даже всячески им содействовать. Смутно предчувствуя эти мрачные возможности, человек закрывает глаза на тёмную сторону человеческой природы. »

– Но мой личный интерес, – сказал Гвинн, снова привлекая моё внимание, – лежит в различных мифологиях и ритуалах древних культур.

– И в чужих жёнах, верно?

Он вздохнул. – Не желаете бренди?

– Нет.

Свободной рукой он неловко поправил свой нарядный кардиган и указал на кресла. – Тогда, может, присядем у камина?

Я не мог себе представить, что Дженна нашла в этом человеке. Щуплый и неопрятный, с холодной академической манерой держаться, он производил впечатление человека, в которого мало кто из женщин мог влюбиться. – Я буду стоять. Я пришёл не общаться, Гвинн.

С приглушённым стоном он опустился в кресло, вытянув сломанную ногу вперёд. Тонкий слой испарины выступил на его лбу. Он наконец устроился и спросил: – Зачем же вы здесь?

Я смотрел на него.

– Вы ждёте объяснений, так? – Он смотрел на меня, как будто ждал чего-то большего. – Как-то вечером я вышел в надежде найти немного… общества… и случайно познакомился с Дженной. Мы стали друзьями. Со временем это зашло дальше, но уверяю вас – это было не то, о чём вы думаете, и между нами больше нет ничего общего и никогда не будет. Принимая всё во внимание, она – незаурядная женщина: яркая, остроумная, такая добрая, замечательная, страшно раненая душа, которая просто—

– Вам не нужно рассказывать мне, кто моя жена.

– Разумеется. Прошу прощения. Никакого неуважения не имел в виду.

– Поздновато для этого.

– То, что было между нами, кончено.

– И что же именно между вами было?

Он снял очки, закрыл глаза и аккуратно сжал переносицу. – Признаю, некоторые из наших занятий можно считать несколько неуместными, – даже с учётом нынешнего положения дел у Дженны, – и всё же: я никогда не спал с вашей женой, Чарли. Мне неловко в этом признаваться, но я страдаю импотенцией уже более двух лет. У нас всё было больше фантазией, концепцией секса. Это была забава – охота, флирт, игривый разговор. Всё это стало невероятно затягивающим для нас обоих. Это был способ сбежать от реальности, не делая по-настоящему ничего дурного. Хотел бы я большего? Да. Было ли это большим? Едва ли. Я попросту на это не способен. Мы… пробовали… однажды-дважды, но безрезультатно. А Дженна, хотя и увлеклась той же игрой и тем же азартом, что и я, никогда не хотела уходить от вас или связываться со мной. Она дала мне это понять с самого начала. Мы общались главным образом по электронной почте, через мессенджеры или по телефону. В таких форматах человек может быть кем угодно. И уверяю вас: никто никогда не выбирает роль одинокого, немощного, непривлекательного старика. – Он снова надел очки и прокашлялся. – Я был безопасным отвлечением, и в каком-то смысле, думаю, она и жалела меня тоже. Грустно, но так оно и есть, боюсь. Посмотрите на меня, Чарли. Я угроза для никого. Она очень сильно любит вас. Просто стала одинокой и тосковала по ранним временам вашего брака, когда всё было… лучше… и ни у кого из вас не было нынешних проблем.

– А я-то думал, что мы были счастливы.

– Правда думали? Неужели? Или просто убедили себя?

– Откуда вам что-то знать об этом?

– Дженна доверилась мне. Понимаю: вас терзает мысль о том, что она могла меня полюбить. Но вы, из всех людей, должны понимать, насколько это нелепо. Это вас она любит, и никого другого. Дженна, способная изменить вам физически – сколь бы неприятна ни была эта мысль, – могла бы это пережить, если бы пришлось. Бессмысленный, ничего не значащий секс вы могли бы проглотить при необходимости. Но не любовь. Так вот – обещаю вам: Дженна любит вас и всегда любила. Меня она никогда не любила и никогда не полюбит. – Он отпил из бокала, помаковал во рту, потом проглотил. – Последние четыре дня я пролежал в больнице, восстанавливаясь после травм, но, как я уже говорил, давно её не видел. Прошло немало недель с тех пор, как мы вообще виделись или разговаривали. Никаких связей между нами больше нет. Ни эмоциональных, ни иных. – Он взял блокнот и ручку и принялся что-то записывать. – Вы сказали, что ваша фамилия Черроне, верно?

– Вы даже фамилии Дженны не знаете?

Гвинн быстро сделал несколько записей, потом, видимо, остался доволен. – Это не обо мне вам стоит беспокоиться, Чарли. Вам говорит что-нибудь имя Эррол Шарсин?

Ветер сотряс старый дом. – Вы знаете, кто это?

– Да, – ответил он. – А вы?

– Мы никогда не встречались, но я знаю, что он живёт на Росс-авеню в Квартире Семь и что Дженна с ним тоже связана. Откуда вы его знаете?

– Через Дженну. А вы как о нём узнали?

Я начал подозревать, что ему немного отбили мозги при том избиении. – Вопросы задаю я, – сказал я. – Вы бывали там? Бывали в Квартире Семь?

– Нет.

– Но вы знаете Шарсина?

Он отвёл взгляд – стыдясь. – Мы встречались. Однажды.

– Он тот, кто это сделал с вами, не так ли?

Гвинн кивнул и дрожащей рукой снова взял бокал. – Он пришёл прямо к двери, вытащил меня на лужайку и жестоко избил. Не дал даже слова сказать. Когда врачи и полиция спросили, кто на меня напал, я сказал, что не знаю этого человека и не понимаю, почему он это сделал.

– Зачем?

– Ради Дженны, – тихо сказал он. – Ради Дженны.

– Она сейчас с Шарсином, да?

– Да, и это опасный и глубоко нарушенный человек. Мне повезло остаться в живых.

– Дженна в опасности?

– Разумеется.

– Тогда если она так сильно меня любит – что она вообще делает с ним? – Я мерил шагами комнату у двери. – Зачем она это делает?

– У всех нас есть проблемы. У Дженны свои демоны, как и у остальных. Но боюсь, эти вопросы нужно задавать ей, а не мне.

– Она там сейчас?

– Вероятно.

– Уже очень поздно, может, она вернулась домой.

– Она там. – Он сделал ещё один глоток. – И она надеется, что вы придёте, Чарли. Надеется, что рано или поздно вы придёте и спасёте её.

– А Шарсин?

– Думаю, вам лучше самому пойти посмотреть на этого безумца.

– Вы знаете больше, чем говорите.

Гвинн мрачно кивнул. – Всё, что я могу сказать, – это происходит одновременно, всё сразу, – и хотя я понимаю, как это пугает, всё будет хорошо, это… это действительно будет хорошо, Чарли. Что бы ни думал или ни говорил человек, эта наша вселенная – больше, чем хаос и случайность. Реальность очищается сама, когда это необходимо. И иногда мы это видим. Лишь мельком – промелькнёт в голове под видом кошмаров, грёз наяву или галлюцинаций, в те странные и прекрасные мгновения дежавю или озарения, когда на кратчайший миг каждая тайна жизни обретает абсолютный, совершенный смысл – и тихо выскальзывает из памяти. Как моргание мысленного ока – да? Остальное всегда сбивчиво – такова природа подобных вещей.

– Я хочу, чтобы это остановилось, – произнёс я устало. – Я хочу домой.

– Тогда забудьте обо всём этом, Чарли, и идите. – Он взглянул на меня с настоящей добротой. – Идите домой. Может, пора.

Гвинн был прав. Нужно перестать бродить по городу, как слепой кочевник. Может, когда я приеду, Дженна будет ждать меня. А может, она для меня потеряна, и я никогда больше её не увижу.

Так или иначе – пора было идти домой.

– 7 —

Кэп ждал, привалившись к такси, жуя сигару и, похоже, совершенно не замечая, во что превратилась ночь. Он улыбнулся – дыхание безумно клубилось вокруг него в ночном воздухе.

Я добрался до такси и согнулся пополам – его вывернуло в канаву.

– Ну что ж, неплохо прошло, – хохотнул он своим хриплым голосом.

– Что со мной? – выдохнул я.

– Плохо тебе, парень. Ломает.

Я дёрнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье. – Отвези меня домой, Кэп.

Уже через несколько секунд мы неслись по улицам Кембриджа, держа курс обратно на Бостон. Я изо всех сил пытался справиться с телом, но желудок всё время подкатывал, а тошнота была такой сильной, что я был уверен: сейчас снова вырвет. – Я хочу домой. Отвези меня домой.

– Вот туда и едем. Не беспокойся.

– Который час?

– Поздно.

– Я давно не был дома, да?

– Давно, парень. Давно.

Несколько минут мы ехали в тишине. Потом машина начала сбавлять скорость, и я решил, что мы добрались до таунхауса. Но когда я сфокусировался и посмотрел в окно – мы оказались в незнакомом мне районе. Такси медленно ехало по тёмной улице и наконец остановилось перед участком, заваленным мусором и обломками снесённого здания, которое когда-то здесь стояло. Рядом – обветшалый жилой дом, производивший впечатление заброшенного. Я узнал его по своим видениям в Théâtre du Présent .

– Что мы здесь делаем? – Несмотря на холод, я внезапно весь покрылся потом. – Я хочу, чтобы ты отвёз меня домой.

Кэп посмотрел на меня в зеркало заднего вида. – Это и есть дом, парень. Росс-авеню, двадцать восемь. Второй этаж. Квартира Семь.

– Нет, я хочу к себе домой, в наш таунхаус.

– Там уже давно живут другие люди. Много лет.

Я посмотрел на него беспомощно. – Я не понимаю.

– Знаю, что не понимаешь, – произнёс Кэп, и его обветренное лицо смягчилось состраданием. – Но поймёшь. Пора платить лодочнику, парень.

Я открыл бумажник. Он был пуст.

– Помни, что говорится в книге. – Он кивнул на здание. – Иди. Назад дороги нет. Не в этот раз.

Я вышел из такси. Едва я закрыл дверцу, Кэп сорвался с места – шины взвизгнули, и он скрылся за углом, оставив меня одного на тёмной и пустынной улице.

Многоквартирный дом высился передо мной, как прогнивший храм древним и забытым богам – серый и рассыпающийся, покрытый граффити, потрескавшийся, изношенный, тёмный и угрожающий, словно глубокие тени вокруг него.

На стене снесённого дома напротив серия афиш, рекламирующих гастроли французской труппы с классическим балетом «Лебединое озеро», привлекла моё внимание. Хотя разорванные и потрёпанные стихиями, нарисованные глаза балерины, смотревшей на меня из ночи, были пугающе знакомы.

Двигаясь сквозь кусающий холод, я пересёк небольшой участок двора, ведущего к входным ступеням. Засоренная мусором и обломками земля была неровной и труднопроходимой. Вся улица выглядела так, будто её бомбили и бросили на произвол судьбы много лет назад. Даже поднимаясь по ступеням и распахивая грязную, изношенную, покрытую граффити парадную дверь, я с трудом верил, что здесь кто-то живёт.

Я вошёл в вестибюль и увидел ряд почтовых ящиков, старый лифт и длинный коридор, ведущий к лестнице. По полу был разбросан мусор, стены – исцарапанные и потрескавшиеся, давно брошенные без ухода. Коридор пах так, словно что-то заползло под облупившийся плиточный пол и сдохло там, гния и наполняя воздух едким зловонием. Лифт выглядел настолько старым и заброшенным, что я сомневался, работает ли он вообще, – но коридор к лестнице был ещё менее приветлив.

Тени шевельнулись в дальнем конце коридора, и, кажется, я услышал чьи-то шаги где-то там. Я сунул руку в карман пальто, сжал рукоятку револьвера и прислушался.

Я был здесь не один. Кто-то спускался по лестнице. Медленно.

Я отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от коридора.

Фигура показалась в тени лестницы и вступила в дальний конец коридора – шаркающей походкой на костылях.

Хрупкая, худая, немного сгорбленная, в тяжёлом пальто и ортопедических чёрных туфлях, очень старая женщина семенила мне навстречу. Девяносто лет – если не больше, – и ей совершенно нечего делать в одиночестве в таком квартале в столь поздний час.

– Мадам? – спросил я.

Она, кажется, не слышала меня и продолжала шаркать. Её бледная кожа была густо изборождена морщинами, а белые как мел волосы были зачёсаны назад строгим пробором. Но больше всего поражал её макияж. Огромное количество чёрного грима вокруг глаз для женщины таких лет – и губы, накрашенные ярко-красной помадой с почти кричащей яркостью. На одном запястье висела чёрная кожаная сумочка; другая рука легонько касалась стены, помогая удерживать равновесие. Примерно на полпути между нами она остановилась и наклонила голову вперёд, словно что-то на полу привлекло её внимание.

Очень медленно она подняла на меня водянистые глаза и посмотрела. Её губы скривились в демоническую улыбку. Убрав руку от стены, она вытянула её перед собой и раскрыла ладонь, чтобы я мог видеть.

Чёрная татуировка косы покрывала всю её ладонь.

Пока я смотрел на неё – не в силах оторвать взгляд, – она начала кровоточить.

Дженна стоит рядом со мной на коленях. Я обвиваю её плечо рукой, прижимаю к своей ноге, приставляю револьвер к её виску и нажимаю на курок. Выстрел оглушителен, и пуля пробивает её череп без труда, разбрызгивая кровь, кости и мозговое вещество по стене – как полотно Джексона Поллока. Я чувствую тепло её крови, бьющей из рваной выходной раны в виске, – она стекает у меня между пальцами и на руку. Её тело обмякает, голова падает назад, стеклянные глаза смотрят на меня с выражением неверия в том, что я и вправду это сделал. В углу тёмной комнаты Кёртис Гвинн лежит на цементном полу и корчится в агонии – кости переломаны, лицо разбито, тело изрешечено пулями и ранами, медленно убивающими его, – окровавленная груда мочи, дерьма и слёз.

Я понимаю тогда, что мы с Дженной обнажены. Я отпускаю её. Она падает на пол – безжизненная и вялая, и кровь из смертельной раны в голове всё льётся, образуя вокруг неё багряный нимб. Я провожу окровавленными руками по всему телу – размазываю её кровь по своей голой плоти, купаюсь в ней, и, понимая, что ярость моя ещё не насытилась, я сжимаю револьвер и вталкиваю его в неё. Убить её недостаточно. Мне нужно уничтожить в ней всё – так же, как она стёрла меня. И всё же, даже делая это, я понимаю: чудовище – не я, а Некто Другой, чужеродная сущность, проникшая в моё тело и разум, в мою душу… в мои сны…

И всё же я обнимаю ярость, прижимаю её к себе и совокупляюсь с ней, как с любовницей, пока она захватывает меня, разрывая на куски – совсем как боль потери, разлуки и уничтожения всего, что мне было дорого, разорвала меня в кровавом пиру зла и ужаса.

Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу себя за то, что сделал. Я ненавижу тебя и люблю, и не могу остановить ни то ни другое.

Комната погружается в темноту.

Старуха смотрела на меня из мрака, её глаза пронизывали, гипнотизировали против моей воли, а её артритически скрюченная рука тянулась сквозь ночь, чтобы показать мне свою ладонь – эту отвратительную татуировку и кровь, скапливавшуюся там…

Я мечусь взад и вперёд по узкой маленькой клетке-комнате. Клетка. Один. Но вокруг меня – непрекращающийся гул чудовища, которое держит меня в плену. Я слышу его уже много лет и буду слышать до конца своей жизни. Днём и ночью, оно почти не умолкает. Когда умолкает – значит, боль близко. Тишины никогда не хочется слышать в этом страшном месте. Тишина означает, что кто-то вот-вот умрёт. Я умру здесь, в этой маленькой клетке. Буду гнить в чреве этого чудовища, пока меня не станет. Демонизированный, ненавидимый и наконец – забытый. Я стар и надломлен – и физически, и душевно. Тело слабое и ноющее от многолетнего физического и сексуального насилия, а рассудок давно в клочьях. Я жалкий и жалкий старик, затолканный в сундук, который никогда не откроют. И это именно то место, которого я заслуживаю. Я заработал своё место в жизни, хотя уже давно мёртв – и давно им был. Собственно, я уже не помню, каково это – жить. Всё это скорее похоже на что-то из фильма, который я смотрел, или на что-то, о чём читал. Это ни в коей мере не реально. Я больше даже не испытываю сожаления. Я вообще ничего не чувствую. И уже никогда не почувствую…

Я сижу на краю знакомой кровати. Дженна рядом. Мы крепко держимся друг за друга, и слёзы бегут по нашим лицам. Её рана в голове сделала её жуткой и пугающей – разбитый череп и изуродованный мозг обнажены, красивое лицо испещрено кровью и скорбью, волосы прилипли, а миниатюрное тело пропитано кровью и выделениями. Я смотрю в то, что осталось от её глаз, и знаю всё, что нужно знать, вижу всё, что нужно видеть, и понимаю всё, что было потеряно, выброшено и убито. Окровавленной рукой она трёт мне грудь – сначала ласково, потом всё сильнее, её тонкие пальцы мнут и зондируют, пока это не становится болезненным.

Глядя в её мёртвый, печальный взгляд, я не оказываю сопротивления.

Её пальцы давят на меня всё сильнее и наконец прорываются – пробивают мою плоть и кости с хлопком и треском, пока её рука по запястье не оказывается у меня в груди. Я давлюсь и выкашливаю кровь себе на колени, пока она уходит глубже и я чувствую, как её рука обхватывает моё бьющееся сердце. Я ощущаю её пальцы, нажимающие на него, и горло сжимается, будто меня душат. Она сдавливает, и мне кажется, что я вот-вот выйду из собственной кожи. Ещё кровь и желчь перекрывают горло, рвутся наружу и пузырятся изо рта, через ноздри и уголки глаз, пока она сжимает ещё сильнее и резко тянет вниз – вырывает сердце с тошнотворным треском.

Я кричу, кишечник и мочевой пузырь освобождаются, и ещё одна волна крови вырывается изо рта, окатывая нас обоих густым чёрным багрянцем.

Она любовно кладёт голову мне на плечо – рука всё ещё глубоко внутри меня. Я ощупываю её рану пальцами – зондируя, давя, разрывая, будто расковыривая кожуру апельсина, – пока не касаюсь мозга. Я скребу по нему; под ногтями, как грязь, накапливаются фрагменты мозгового вещества.

Я целую жену в губы. Кровь переходит между нами – брызжет и разлетается, кровавое напоминание о нашей агонии, об ужасе нашей любви, нашей потере, наших лжи и предательствах, о жизнях, которые были прожиты, о жизнях, которые не были прожиты никогда, о днях и годах, и работах, и друзьях, и друг друге – потерянных и ушедших навсегда.

Я вижу Кёртиса Гвинна, сидящего в кресле. Дженна стоит рядом на коленях – её рука и рот работают над ним, пытаясь пробудить жизнь в его мягком мёртвом члене.

Я вталкиваю большие пальцы себе в глаза – до тех пор, пока глаз уже нет.

Где-то в этой кровавой бане – может быть, благодаря ей, – ещё нет ни трансценденции, ни благодати, но есть возрождение и прощение. Разве нет?

Тёмные тучи надвигаются, спасают меня, уносят всё это и напоминают, что шанс ещё есть, надежда ещё есть – даже в эту холодную, тёмную и адскую ночь…

Старуха стояла в коридоре и смотрела на меня – пристально и не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.

Где-то вдали взвыла сирена – и затихла. Я оглянулся.

Лифт.

Я бросился к нему и судорожно принялся тыкать в кнопку вызова, пока старуха семенила ко мне – с той же коварной улыбкой на накрашенном лице.

Раздался звонок, и двери лифта внезапно открылись.

Оказавшись внутри, я торопливо нажал «2» и прижался к задней стенке кабины, молясь, чтобы двери успели закрыться вовремя.

Они успели.

Старый лифт застонал, заворчал и загромыхал – просыпаясь, как древнее чудовище, спавшее века.

С громким хлопком он затрясся, заскрежетал и начал подниматься – медленно вознося меня к Квартире Семь.

– 8 —

Я перевернулся, закашлялся, потом с трудом сел и спустил ноги на холодный пол. Живот крутило, тошнота накатывала волнами. Господи, подумал я, здесь же ледяной холод. Дрожа, я потянулся за одеялами, стащил их со старого матраса и закутался в них. На многих были дыры и прорехи, и они стали настолько тонкими, что кое-где просвечивали, – но если набросить их побольше и завернуться потуже, они всё ещё грели. Я сидел на краю матраса в тёмной комнате – растерянный, разбитый, дрожащий и с тошнотой. Я почесал голову. Волосы жирные и требовали мытья – как, собственно, и весь я, – а во рту стоял привкус скисшего молока.

Я щёлкнул выключателем у старого ящика, служившего прикроватной тумбочкой, – и тут же вспомнил, что электричество у нас давно отключили. Я пошарил в темноте, нашёл сигареты и книжку спичек. Чиркнул одной и поднёс к свечке на ящике, наблюдая сонными глазами, как та разгорается и мало-помалу освещает бо́льшую часть комнаты. Вокруг был бардак. Грязная одежда, обрывки мусора, пустые бутылки и старые коробки из-под пиццы – от стены до стены.

Я покосился на ящик. Рядом со свечой лежала старая книга с кроссвордами и огрызок карандаша. Дженна всегда любила головоломки. Книга была раскрыта на странице с пометкой «ЗНАМЕНИТОСТИ». Первые два слова для угадывания были: DANE SEAM и CHILD NAVY.

Раньше она уже разгадала эти слова.

D A N E S E A M. JAMES DEAN.

C H I L D N A V Y. DAVID LYNCH.

Моя нога задела что-то – старую обувную коробку с фотографиями на полу рядом с матрасом. Я заглянул в неё в скудном свете и вспомнил, как перебирал их. Последнее время я был одержим этими фото, потому что в каком-то смысле вся наша жизнь была в той коробке. Старые снимки нас с Дженной до свадьбы, несколько свадебных фото, фотографии нашей первой квартиры, наших старых друзей Алана и Гэри, таунхауса, который мы в конце концов купили; Дженна в деловом костюме, я в пиджаке с галстуком – двое молодых профессионалов, уверенно идущих вперёд, убеждённых, что их жизнь навсегда останется той сказкой, в которую они верили. Фотографии запечатлели всё хорошее в нашей жизни – или хотя бы то, что когда-то было хорошим. И понятно почему: на похоронах фотографий не делают. Никто не хочет помнить плохое – только хорошее.

Под фотографиями, частично спрятанный, я заметил ещё и револьвер. Я сдвинул коробку носком ноги – туда, за пределы света свечи, в темноту, где ей и место.

Я вставил сигарету в угол рта, прикурил и с очередным надрывным кашлем кое-как встал. Тело было ноющим и скованным, костяшки рук ободраны в кровь.

Спустя пару секунд я вспомнил почему.

Босые ноги мёрзли на холодном полу. Я прошлёпал в другую комнату и увидел, что она освещена множеством свечей. Дженна завесила окна старыми простынями, и комната приобрела жуткий, тенистый вид церкви в свете свечей – а может, склепа. Здесь было так же грязно, так же скверно, но я научился не замечать этого – иногда просто переставал видеть. Как нелепая шутка – на полу посреди комнаты стояла потрёпанная маленькая настольная ёлочка, а под ней лежала зачитанная книга в бумажной обложке, будто оставленная каким-то нищебродским Санта-Клаусом. Несколько лотков с недоеденной китайской едой были разбросаны по полу у входной двери. Они напомнили мне Дино и нашу последнюю встречу в Чайнатауне – как он так старательно пытался выглядеть так, будто умеет обращаться с пистолетом. Бедный Дино, подумал я. Всегда хочет сделать правильно – и почти никогда не делает.

Дженна сидела на подушке на полу и играла со своей новой игрушкой. На первый взгляд она была похожа на ребёнка – в потрёпанном старом пальто, которое раздобыла в магазине Армии спасения: из тех старомодных нейлоновых парок с отделкой из искусственного меха, которые она могла носить ещё в школе; капюшон надвинут на голову. Она поменяла позу, и я понял, что под пальто у неё ничего нет.

– Как долго я спал? – спросил я.

Она подняла на меня усталые, мутноватые глаза. Когда-то она была такой красивой, и теперь, как и я, была лишь тенью. Грязная, болезненно худая, бледная – в непрекращающейся сонливости. – Долго. Когда ты наконец пришёл домой, ты был сам не свой. Зашёл, сделал своё дело и отключился. Спал без задних ног.

– Кто был здесь?

– Никого. Только мы.

– Я слышал лифт, – сказал я. – Эта треклятая штука разбудила меня.

Она кивнула. – Да, он весь вечер то ходит, то стоит, но там никого нет.

– Всё в этой дыре сломано, а этот чёртов лифт не хочет умирать. В здании вообще нет электричества – как это возможно?

– Думаю, он одержим, – сказала она.

Почему бы и нет, подумал я.

– Эррол, мне нужно кое-что тебе сказать. – Дженна на мгновение отложила игрушку. – Пока тебя не было, я ходила в столовую для бедных поесть. Узнала плохую новость. Мейбл умерла.

Старая бездомная женщина, которую мы знали, Мейбл была одной из немногих уличных людей, которых я любил и с кем ладил. В эти морозы я за неё беспокоился. – Кто тебе сказал?