Текст книги "Квартира номер семь (ЛП)"

Автор книги: Грег Гифьюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Так кто он?

– Народу на улице было много, – продолжал он, будто не слыша меня, – и они были далеко, так что хорошо рассмотреть мужика не вышло. Но они точно были вместе, шли под ручку и всё такое.

Я с трудом сделал глоток – чуть не подавился. Обогреватель в фургоне был сломан, и температура быстро стала невыносимой. К счастью, Дино, уходя из ресторана, заказал два кофе с собой. Я потянулся к стакану в держателе между сиденьями, но, сняв крышку, понял, что он ещё слишком горячий. В другое время я бы посмеялся над иронией судьбы, но сил на юмор не было, поэтому я оставил крышку снятой, а стакан – в держателе.

– Они взяли такси. – Он взглянул на меня, лицо в прозаическом голубоватом свечении приборной панели. – Поехали в Кембридж.

– Ты следил за ними?

Он перевёл взгляд обратно на улицу. Появились снежинки и завертелись в воздухе – красивые, плавно скользящие по зимнему ветру, пока ночные бродяги продолжали выползать из своих логовищ. Смена часовых почти завершилась. Совсем скоро улицы снова перейдут к людям ночи. – Я за то, чтобы ты преподал этому ублюдку урок, который он не забудет, но мы уже не дети, Чарли. Подумай хорошенько, прежде чем брать ствол. И, без обид, но похоже, ты пока соображаешь не вполне чётко.

– Ты будешь сидеть и говорить мне, что сам бы не поступил так же?

– В голове такое могло бы быть, конечно. Но сделать это на самом деле – совсем другое. Слушай, он должен заплатить за то, что сделал. – Я заметил, что Дино всё ещё держит револьвер и теперь неловко целится им в приборную панель. – Но это всерьёз, понимаешь? Не шутки. Мы говорим об убийстве.

Я перекатывал сигарету между губами, но так и не закурил – убрал её обратно в пачку. Я не знал, что делать с собой, поэтому просто сидел, ёрзая, и старался не думать о жене и её новом спутнике, прогуливающихся по городу.

– Чужая жена – табу, – сказал Дино неожиданно тихо. – Таков закон. Нарушаешь – ты мразь и заслуживаешь взбучки. – Он перегнулся и положил револьвер в бардачок. – Но заслуживает ли он смерти, братан? Оно того стоит? В конечном счёте – и знаю, ты не хочешь это слышать – виновата Дженна. Этот мужик не заставлял её силой.

Тошнота полоснула от самого горла до паха и обратно.

– Она облажалась. По-крупному. – Слёзы выступили у него на глазах, и по лицу разлилось отрешённое выражение, а с ним – неописуемое страдание. За все годы, что я его знал, я видел слёзы Дино только однажды – в день рождения его сына. Этот кошмар и меня истерзал, конечно, – но видеть, как ему больно из-за моей боли, было одним из самых трогательных и глубоких переживаний в моей жизни.

Я сидел, не в силах ни вздохнуть, ни понять, что делать или говорить.

– Ты всегда был мне другом, – произнёс он. – Ты делал всякие глупости в жизни, но ты всегда был мне другом, и я прикрою тебя что бы ни случилось, ладно? Я просто говорю: включи голову в этот раз.

Я кивнул, хотя он на меня не смотрел. Охватившее меня спокойствие было жутким и беспокоило меня куда больше, чем если бы я бушевал. Мне хотелось злиться, разнести что-нибудь и закричать, но я чувствовал только ту же изматывающую тоску, что и с самого начала.

– Если бы ЛуЭнн выкинула такое, я бы расквасил морду тому мужику. Понимаю, ладно?

– Ты бы убил его, Дино?

– Только если бы пришлось. Кто знает? Может, убил бы её.

Когда всё это случилось, я рассказал Дино, но больше недели мы не виделись. Всё это время я не отвечал на его звонки, сообщения и письма. Вместо этого я залез в свою беду и отказывался вылезать. В его жизни бывало, что он делал то же самое, поэтому я знал: он даст мне слабину и оставит мне нужное пространство. Выхода другого не было. Иногда нужно позволить людям истечь кровью. Но теперь он хотел помочь, хотел быть рядом единственным способом, который знал, и я был ему благодарен.

– Дай мне то, что у тебя есть.

– Для начала я знаю точно, где он живёт. Я следил за ними в ту ночь.

Я снова попробовал кофе. Он достаточно остыл, чтобы сделать пару глотков, не обжегшись. – Что ты узнал?

– Его зовут Кёртис Гвинн.

Имя мне ни о чём не говорило.

– Шестьдесят три года, какой-то старый хрыч – профессор из колледжа. Живёт в Кембридже на тихой улочке. Один. Не женат, никогда не был. Зануда чёртов. – Дино взял свой кофе, откинул крышку и осторожно отпил. – Но дальше – хуже. Последние несколько раз, когда я следил за ней, она ходила в другое место – здание в нескольких кварталах отсюда, около Театрального квартала. Настоящая помойка в плохом районе, где ей делать нечего, тем более ночью.

– И какое отношение это здание имеет к Гвинну?

– Никакого, насколько я могу понять. Когда она туда идёт – она идёт одна и ночует там. – Он отставил кофе. – Адрес – Росс-авеню, двадцать восемь. Квартира семь.

– Откуда ты знаешь, в какой именно квартире?

– Оказалось, это единственная сданная. Остальные пустуют. С улицы здание выглядит заброшенным. Дни этого места сочтены – его вот-вот снесут. – Он достал из кармана куртки печенье с предсказанием и принялся сдирать тонкую пластиковую обёртку. – Ладно, я пришёл домой с обоими адресами и пробил их через один из этих сайтов для поиска людей – там выдают всё. Обычно можно получить кучу информации: работа, телефоны, родственники, друзья – всё что угодно. Так я и раскопал всё про Гвинна. Но вот когда я пробил второй адрес – эту дыру, – всплыло только имя: Эррол Шарсин. Судя по всему, когда-то там был телефон на его имя, но его давно отключили.

– Выходит, Дженна встречается с двумя мужчинами?

– Похоже на то.

Я вернул кофе в держатель, закурил и приоткрыл окно.

– Самого мужика я ни разу не видел – только как Дженна заходит, больше никто не входит и не выходит. Но он единственный, кто живёт в здании, и номер квартиры у нас есть – много ли его искать? Или, если хочешь, можем начать с Кембриджа, поговорить по-свойски с этим придурком, а потом заняться вторым клоуном. Выедем сейчас – набьём обоим хорошенько и успеем домой к ужину. ЛуЭнн делает мясной рулет.

Снежинки ещё кружились в темноте, и у основания окна образовалась тонкая ледяная корка. Идея рвануть на любой из адресов, не представляя, что я буду делать, была и без того плохой – а добавить к этому то, что кроме пары имён я понятия не имел, с кем имею дело, – и вся ситуация становилась ещё хуже. Я потёр висок, надеясь заглушить засевшую там боль. – Чёрт.

– Если меня спросишь, в этом всём что-то не так. – Дино вскрыл печенье с предсказанием и бросил обёртку на пол. – Что вообще Дженна делает в таком районе? Кембриджский придурок хотя бы понятен.

Хоть кому-то. Я покурил.

– По-моему, она влезла во что-то, во что не стоило.

– Она влезла во многое, во что не стоило. Может, все мы.

Дино неловко прочистил горло. – Знаю, что ты её ещё любишь, и не могу поверить, что она тебя разлюбила. Не бросают любовь просто так, без причины. Может, просто вернись к ней и попробуйте разобраться.

– Слушай, Дино, я ценю, что ты всем этим занимался ради меня, правда.

– Но?

– Но что бы я в итоге ни сделал – я должен сделать это сам. Ладно?

Он кивнул – пусть и неохотно.

– Спасибо за всё. – Последняя затяжка – и я щелчком выбросил окурок в окно. – Позвоню, как смогу.

– Может, поедешь со мной, поужинаем?

Я протянул руку, сжал пятерней его затылок. – Спасибо, что смотришь за мной. Серьёзно. Увидимся, ладно? – Я выпрыгнул из фургона, потянулся к бардачку и взял пистолет. Он не сделал попытки остановить меня, и я запихнул его в карман пальто. – Езжай домой, поцелуй ЛуЭнн и скажи, что любишь её. Тебе не нужно торчать здесь со мной.

– Смотри за собой, ладно? Серьёзно, ты выглядишь нехорошо. Не на себя похож.

– Может, сегодня ночью это не так уж плохо.

Дино сжал кулак, раздавил печенье с предсказанием в крошево и дал осколкам упасть на пол – в ладони остались только крошки и узкий бумажный листок. Аккуратно взяв его с обоих концов большими и указательными пальцами, он поднёс предсказание к свету приборной панели. – «Не спрашивай, не говори. Всё таится в молчании.»  – Он посмотрел на меня. – Это вообще о чём?

Я пожал плечами, захлопнул дверцу, перешёл улицу и растворился в вихре снежинок.

– 3 —

Не знаю, сколько я шёл и в каком направлении. Метель, при всей своей красоте, лишила меня ориентиров, но дело было не только в этом. Происходило нечто необъяснимое. Хотя я жил в Бостоне многие годы и хорошо знал город, в последние недели чувствовал себя чужаком – потерянной, измотанной душой, бредущей по чужому пейзажу без малейшего понятия о том, где я и что ждёт за следующим поворотом. И становилось хуже. Это было похоже на сон – когда находишься в знакомом месте, в собственном доме, например, и знаешь, что это он, – но он совершенно не похож на то, каким должен быть. Всё ощущалось именно так: мир вокруг, все в нём – и даже я сам. Я понятия не имел, как и почему так бывает, только чувствовал себя неуютно в собственной жизни и в собственной коже. Словно меня каким-то образом переместили в чужое тело и чужую жизнь – без моего ведома и согласия, – и лишь теперь я начинал это осознавать.

В конце концов я набрёл на скамейку, опустился на неё и вытянул перед собой руки так, чтобы ближайший фонарь лучше их осветил. Они были красными и ныли от холода. Нужно было надеть перчатки, подумал я, или хотя бы взять с собой тот кофе от Дино. Вспомнилась Мейбл – интересно, купила ли она пальто на те деньги.

Засунув руки в карманы пальто, я откинулся на спинку скамейки и сощурился сквозь вихрь снежинок. Я заметил фары, медленно движущиеся по авеню в квартале от меня. Улица, на которую я забрёл, была, судя по всему, пустынной – ни машин, ни пешеходов, – и всё же вдруг появилось ощущение, что за мной наблюдают. Я смахнул влагу с глаз и сфокусировался на тёмном силуэте старой церкви по диагонали через дорогу. Огромная и затейливо украшенная, она стояла в тени – зловещий готический собор, закрывавший значительную часть горизонта.

Мысли всё ещё лихорадочно крутились вокруг того, что рассказал Дино, но всё это потонуло во тьме, когда что-то выступило из-за одного из церковных столбов. Пятно красного отделилось от темноты и замерло.

Я медленно подался вперёд. На паперти церкви стоял кто-то в красной толстовке с капюшоном. Маленький. Ребёнок. Просто стоял. Из-за расстояния, метели и туго натянутого капюшона черты разобрать было невозможно. Нельзя было даже понять, мальчик это или девочка. Как бы то ни было, фигура стояла, смотрела в мою сторону – или по крайней мере была повёрнута ко мне – неподвижная и безжизненная, как скульптуры, украшавшие стены и карнизы церкви: следы хмурых ангелов и скорчившихся демонов, взирающих на человечество бездушными каменными глазами. По одному только росту я понял, что ребёнку не может быть больше восьми-девяти лет. Что это дитя делает одно после наступления темноты? Я ждал ещё немного – не появится ли из церкви взрослый, чтобы присоединиться к ребёнку на ступенях, – но никто не вышел.

Вместо этого ночь разрезал чудовищный звук – рокочущий гул механизмов. Скрежет и скрип, вой металла о металл и стон колёс на натянутых тросах – всё это звучало так, словно огромный лифт медленно опускается прямо с небес над головой. Через несколько секунд всё превратилось в оглушительный грохот, от которого, казалось, лопнет череп, – но как только я прижал руки к вискам, звук прекратился.

Голова поплыла, и я почувствовал сильнейшую сонливость. Боясь уснуть или потерять сознание прямо на скамейке, я с усилием поднялся и принялся ходить взад-вперёд, пока ощущение не прошло.

За это время фигура в красном спустилась с церковных ступеней и стояла на краю тротуара на противоположной стороне улицы, опустив голову так, что черт разобрать было невозможно. Я сделал шаг ближе.

Ребёнок повернулся и побежал.

Не раздумывая, я бросился следом, стараясь не отставать, даже когда малыш скрылся за тылом церкви и я обнаружил, что несусь через большое кладбище. Далеко впереди красная толстовка скользила сквозь метель и темноту, как мираж, лавируя между надгробиями с пугающей лёгкостью. Лишь когда я был уже глубоко в чаще могил, я задался вопросом: что я делаю? Зачем я гонюсь за этим ребёнком?

Прежде чем я успел ответить, моя нога зацепилась за одно из надгробий, и я полетел вперёд, рухнув на землю. Я перекатился на спину и замер на мгновение, глядя, как снежинки падают на меня с чёрного неба. Затем перевернулся и откинулся на стену соседнего склепа. Я повалился на мёрзлую твёрдую землю, задыхаясь. Утёр глаза и вгляделся в то место, где последний раз видел ребёнка, – никаких следов красной толстовки. Кладбище было разбито на склоне большого холма, а за его воротами и железным забором с пиками виднелись ряды старых многоквартирных домов и небольшой парк. На улице внизу – тоже никаких следов ребёнка. Гранитный ангел стоял на страже перед склепом справа, глядя на меня с печальной доброжелательностью и немым вопросом в глазах.

Снегопад постепенно утихал и наконец прекратился совсем – и тут из моря могил вышел ребёнок в красном капюшоне. Голова по-прежнему опущена, он подошёл на несколько шагов и медленно протянул маленькую руку.

Я потянулся и взял её. Она была холодна как лёд.

Когда ребёнок подошёл ближе, я увидел, что это мальчик. Но когда он поднял голову и капюшон сдвинулся, открывая бледное лицо в грязных разводах, я понял: это вовсе не ребёнок. Взрослый мужчина с поразительными, неполными и лишь смутно человеческими чертами, искажёнными в гримасу тоски, горя и, наконец, ярости. С его расплывчатым бугорком носа, чудовищно круглым ртом и чёрными запавшими глазами он выглядел так, словно так и не сформировался полностью в утробе матери. И всё же, несмотря на весь мой ужас, в этом ущербном лице я уловил отблески собственного.

Когда его хватка внезапно сжалась – с невозможной, дробящей силой, – я испугался, что он раздавит мне руку. Я попытался вырваться, но не смог. Вжимаясь в стену склепа и брыкая ногами, пока чудище испускало дикий рык и роняло длинную нитку слюны, я услышал, как ночь раскалывают крики – мои крики, – а темнота обрушивается, затягивая меня глубже в ночь и в безумие, которое в ней обитает. Но я был там не один с этим всем.

Прошлое, мои воспоминания – они тоже были здесь, в темноте, и ждали.

В один странный, пугающий и при этом необъяснимо прекрасный миг я вижу всё это – всё сразу, и оно разворачивается передо мной, как фильм на огромном экране. Моё детство… женщина, на которой я чуть не женился… дети, которых у меня никогда не было… жизнь, которую я не прожил…

Озорной маленький мальчик, совсем тонюсенький, играет возле дома, который я узнаю как тот, в котором вырос. Ему не больше шести-семи – сплошные ободранные колени, оттопыренные уши и огромные карие глаза. Разряженный в ковбойскую шляпу и сапоги – отец купил ему в одной из своих бесчисленных командировок, – мальчик играет в ковбоев и индейцев: кобура и пояс с патронташем застёгнуты на талии, в одной руке пластиковый шестизарядник, в другой – резиновый охотничий нож. Пока он крадётся по скромному дворику, делая вид, что изучает следы апачского воина, за которым охотится, в нём вдруг что-то меняется. Будто именно в этот миг он осознаёт, насколько одинок. Насколько всегда одинок. Он оседает на землю, обмякает и смотрит в грязь.

Из ближайшего леса выходит большой бело-серый кот и присоединяется к нему.

– Бадди! – вырывается у меня, и я хочу прижать его к себе, как это делает мальчик, – держать близко и слушать его успокаивающее мурлыканье. Но вместо этого я с ужасающей отчётливостью вспоминаю боль той изоляции – оттого, что не было почти никаких друзей, оттого, что столько времени проводил в одиночестве или с Бадди, придумывая людей и миры, истории и приключения, чтобы отвлечься от этого невыносимого одиночества.

В мгновение ока я вижу отца – милого человека с громким смехом и добрым, хотя и потрёпанным сердцем. Коммивояжёр, он провёл жизнь в разъездах и суете, делая всё что мог. Даже сейчас, когда я думаю об отце, я вижу мятые костюмы, пятнистые галстуки, стоптанные ботинки и усталую улыбку. Я помню, как иногда по утрам просыпался и обнаруживал у изножья кровати комиксы или другие подарки – это был знак, что он вернулся из поездки, – и как ещё до того, как успевал посмотреть, что он привёз, вскакивал с постели и мчался по коридору в надежде хотя бы мельком увидеть его – а ещё лучше, оказаться в одном из его всеохватывающих медвежьих объятий, – только чтобы наткнуться на закрытую дверь родительской спальни.

Я помню также сломленного человека, подсевшего на болеутоляющие, прописанные ему после того, как он упал на обледеневшем тротуаре и повредил спину. Я вижу, как он шатается, падает, ползёт по ковровому полу в нашей гостиной в поисках таблеток, которые, по его словам, где-то уронил, – и как заставлял меня помогать ему двигать всю мебель, чтобы заглянуть под неё на всякий случай. Помню, как он сидел совсем поздно ночью один на тёмной кухне, пил и плакал, – и как я стоял в дверях своей комнаты в пижаме и смотрел на него. Я тоже плакал, но тихо, чтобы отец не слышал. В такие минуты я никогда не чувствовал себя ближе и связаннее с этим печальным человеком, который так отчаянно хотел уделять мне внимание, быть моим другом и отцом, но уже не был способен ни на то ни на другое – уничтоженный таблетками, выпивкой и бесконечными приступами самоненависти.

И вот она, моя мать. Тихая и достойная женщина, работница фабрики, часами горбившаяся над машиной, сшивающей ткань. Красивая, сдержанная и тревожно худая, я помню её как женщину, для которой боль, разочарование и беспомощность, рождённая ими обоими, были крестом, который она несла в молчаливом отчаянии. Я вижу, как она читает мне на ночь – сказки, газеты и всё, что, по её мнению, могло меня заинтересовать или как-то стать мне полезным. Когда я вспоминаю эти времена, мне не вспоминается особо то, что она читала, – зато думается о том времени, которое мы проводили вместе, и о том, как я чувствовал себя особенным, нужным и глубоко любимым – пусть и в короткие промежутки.

Но чаще всего я вспоминаю, как мать много спала и как её нередко одолевали мигрени. Помню, как она ложилась на несколько часов, а иногда на целые выходные, затворяясь в их спальне, куда мне нельзя было входить, если меня не позвали. Помню, как отец уезжал в очередную командировку, и как я сидел в коридоре перед дверью родительской спальни, не зная ни что делать, ни куда идти, – зная лишь, что где-то за той закрытой дверью моей матери тоже одиноко. Я вижу того же маленького мальчика в ковбойском наряде – того, кем я когда-то был, – сидящего в тёмном коридоре со своим котом Бадди: испуганного, растерянного и такого невыносимо одинокого. И это чувство – слишком сильное.

– Пожалуйста, – говорю я темноте, – забери меня отсюда.

И она забирает.

Она опускает меня на маленький пустынный участок пляжа. Я вижу молодого человека лет семнадцати-восемнадцати, сидящего на одеяле на песке. Рядом с ним – молодая женщина, Эрин, черноволосая красавица с фигурой песочных часов и непреднамеренным обликом кинозвезды сороковых. Вместе они смотрят на волны, разбивающиеся о берег. Я помню, что они провели там уже довольно долго – в этот прохладный, но погожий сентябрьский полдень. Вокруг никого нет. Пляж, океан – их. Они держатся за руки и тихо говорят обо всём и ни о чём, и хотя они очень влюблены – той интенсивной и необузданной любовью, которую нередко испытывают подростки, – он знает, что это, скорее всего, не навсегда.

– Однажды, – произносит он довольно внезапно, – ты уйдёшь от меня.

Эрин бледнеет. – Зачем ты так говоришь?

– Потому что рано или поздно все уходят.

Чего он не знает тогда – это что перед ним самоисполняющееся пророчество. Этот неприкаянный молодой человек в конце концов сам оттолкнёт Эрин. Хотя она обожает его нежность, доброту, чувство юмора и почти безусловную любовь (он ведь любит её с открытой наивностью щенка), она не сможет вынести его перепадов настроения и маниакальной потребности глушить себя алкоголем и наркотиками. Она видит для них будущее – с семьёй и домом. Но он не может видеть таких вещей, не уверен даже, что этого хочет, и не представляет себя способным дать кому бы то ни было такую жизнь, – тем более кому-то, кто так её заслуживает, как Эрин. Он любит её, и она любит его, – в этом нет сомнений. Их проблема – в потребности. Он считает, что отчаянно нуждается в ней, но она знает, что не нуждается в нём – не обязательно. Она может прожить самые разные жизни, с самыми разными людьми, которые помогут ей достичь её мечты. Для него же тот тип жизни, который предлагает Эрин, будет возможен только через неё. Она – его единственный шанс на то, что принято называть полноценной традиционной жизнью: семья и дом в пригороде, – потому что когда она уйдёт, он потянется к женщинам другого склада – с другими желаниями, потребностями и мечтами; женщинам, которые хотят хорошей жизни и счастливого брака, но и стремительного ритма большого города, и карьеры – а не семьи.

Женщинам вроде Дженны.

Я вижу Эрин в последний вечер, когда мы говорили, – через несколько недель после разрыва, когда она уехала в колледж. Вижу, как я стою в длинном коридоре на первом этаже её общежития – изнурённый и осунувшийся после долгой дороги через три штата. Я приехал вернуть её, но она стоит чуть поодаль, уже недостижимая. Я говорю, что люблю её, а она смотрит на меня. Скажи мне, что больше меня не любишь – и я уйду , – говорю я. – Никогда не вернусь, ты больше никогда меня не увидишь и не услышишь. Просто скажи, что больше меня не любишь.  Пока я жду её ответа, я вспоминаю, как в последний раз, когда она меня видела, я был не в состоянии смириться с её отъездом в колледж. Я слишком много выпил, накурился до потери связи с реальностью, а потом явился к её родителям, чтобы поговорить с ней. Отец Эрин пригрозил вызвать полицию, если я не уйду, – и в конце концов я ушёл. Помню, Эрин смотрела на меня из окна своей комнаты, и в её взгляде была не просто грусть – разочарование. В её глазах той ночью я увидел молодую женщину, больше не готовую вкладываться в того, кто, возможно, не доживёт до того будущего, которое она когда-то представляла для них обоих. Скажи , – давлю я. – Скажи, что больше меня не любишь, и я уйду.

– Я больше тебя не люблю.

Мы оба знаем, что она лжёт, – но, кажется, это уже не важно.

Со временем это станет правдой.

Я смотрю, как поворачиваюсь и ухожу. Жизнь, которую я никогда не узнаю, умирает прямо у меня на глазах и уносит с собой часть меня.

До сих пор я ни разу не оглядывался.

Когда я оглядываюсь – я чувствую стыд. И хуже: сожаление.

– Я могла бы спасти тебя, – говорит она мне, улыбаясь сквозь время, будто всё уже прощено. – Мы могли бы быть счастливы. Если бы только ты позволил.

Я хочу потянуться через мост, разделяющий нас, и взять её руки в свои. Прижать эти руки к лицу, поцеловать их, как когда-то делал, и сказать, как мне жаль. Хочу сказать, что если бы мог всё начать сначала, поступил бы иначе – хотя, зная то, что знаю теперь, даже не уверен, что это правда. Как всегда, Эрин мудрее. Она ускользает – растворяется в той самой темноте, что снова забирает меня.

Подхваченный вихрем видений, мелькающих в стремительном монтаже, я чувствую, как тоска и сожаление, страх и одиночество уходят – слоями обгорелой кожи, содранными с тела. И на их место приходит overwhelming – всепоглощающее – чувство любви и тоски.

Молодой мужчина наблюдает за самой красивой женщиной, которую когда-либо видел, через университетскую аудиторию, и она тоже замечает его… Их первое свидание – ужин и кино: ужин в местном стейк-хаусе, стоивший ему всей зарплаты подработчика, и фильм – «Закусочная» Барри Левинсона в небольшом кинотеатре неподалёку от кампуса… Первое прикосновение – соединившиеся руки во время сеанса… Первый поцелуй – поздно той же ночью, пока они шли, взявшись за руки, по Бостон-Коммон, и снова – на ступеньках её общежития… Всё, что последовало за этим, – разговоры и смех… Вечеринки и загулы… Наркотики и зависимости, едва не сломавшие их обоих, но в конце концов поверженные… Та же пара несколько лет спустя, в день свадьбы – крепче, лучше… Она идёт по проходу в роскошном платье и фате, такая красивая, что у него перехватывает дыхание, когда он берёт её дрожащую руку у алтаря… Можете поцеловать невесту…  Медовый месяц во Флорида-Кис… Возвращение в их первую квартиру – маленькое, тесноватое жильё, в котором они прожили первые пять лет брака… Все прошедшие с тех пор годы – будто слайд-шоу: смех, радости, хорошие и плохие времена. Я смотрю, как мы с Дженной занимаемся любовью, а потом лежим вместе в постели – тихие, всё ещё переплетённые. Я вижу взгляд тех задумчивых глаз и не понимаю, как мог её потерять.

Я понимаю, от чего отказываюсь, чтобы быть с ней. Но знаю также: она спасает меня. С Дженной потребность в самозаглушении исчезает. Я больше не чувствую себя брошенным и одиноким, и моя любовь к ней сильнее, зрелее той любви, что я испытывал к Эрин. Это моя жена, мой лучший друг и партнёр. Дженна. Только Дженна, всегда Дженна… она – всё для меня. Я заканчиваю колледж, беру пьянство под контроль, и мы оба полностью завязываем с наркотиками. Из-за неё. Я много работаю и ещё больше учусь. Из-за неё. Я делаю карьеру в компании: пришёл рядовым бухгалтером, а через десять лет стал помощником финансового директора. Из-за неё. И она тоже успешна – руководящая должность в одной из крупнейших инвестиционных компаний страны. Из-за меня? Я хочу верить, что хотя бы отчасти, – но знаю наверняка лишь одно: эта женщина помогает мне превратиться из терзаемого и несчастного мальчишки в мужчину, которым я был. Был…

В ответ я отдаю ей всего себя, всё, что имею. Каждую унцию любви и страсти, дружбы, верности и преданности, которая во мне есть… И пока я наблюдаю, как моя жизнь рассыпается передо мной – как какой-то кинематографический сон, – я понимаю: во мне почти ничего не осталось. Потому что, наделив кого-то силой давать тебе то, в чём ты нуждаешься, делать тебя тем, кто ты есть, ты также наделяешь этого человека силой отнять всё это.

Любовь – и чудодейственное лекарство, и смертоносное оружие. Что с ней делать – решать тебе.

Из темноты пришёл свет. Я слышал собственное взволнованное дыхание, как ветер в ушах, и ужас, который я, казалось, оставил позади, вернулся – хлынул сквозь меня как электрический ток. Ночь вернулась тоже – блудный сын в свете, – и я понял, что снова на скамейке. Метель прекратилась, и накоплений не было, – будто снега никогда и не существовало. Может, и ребёнка в красном тоже не было, подумал я. Может, я никогда не гнался за ним на кладбище. На мгновение, чтобы убедиться, я замер на скамейке, наблюдая, как тени скользят вдоль стен церкви через дорогу. Я не мог понять, бодрствую или всё ещё сплю.

Когда я ощутил на ладони безошибочное ощущение крохотных пальчиков, семенящих по ней, я задался вопросом: а есть ли теперь особая разница?

Когда тёплое кислое дыхание маленького мальчика коснулось моего лица, я скосил взгляд в ту сторону, не поворачивая головы. То самое чудовищно состарившееся лицо на детском теле смотрело на меня из-под красного капюшона так близко, что я почти не удивился, когда его холодные губы прикоснулись к моей щеке в жалкой попытке поцелуя. – Папа, – прошептал он.

Сын, которого у меня могло бы быть, манящий меня из жизни, которую я так и не узнал.

Я резко вскочил со скамейки, отпрыгнул в сторону – и оглянулся. Его не было.

В отдалении, среди привычных городских огней, я увидел разноцветные рождественские гирлянды и вспомнил Кэпа Пэйенса в баре с его потрёпанным экземпляром «Рождественской песни».

Помни, что говорится в книге , – сказал он мне.

И по какой-то причине – я вспомнил.

Я сорвался с места и бросился бежать – к здесь, к сейчас, к огням на следующем квартале, – уверенный, что всё будет хорошо, если только я успею добраться до них.

– 4 —

Надрывно кашляя и задыхаясь, я в конце концов остановился, навалившись на парковочный столбик и вцепившись в него что было сил. Господи, подумал я, проклятые сигареты. Несмотря на холод, я был покрыт потом, лёгкие горели, а сердце молотило в грудь, словно пытаясь выбраться наружу.

Постепенно восстанавливая дыхание, я осознал, что добрался до хорошо освещённой улицы – и к тому же знакомой. До Рождества оставалось ещё несколько недель, но всё вокруг уже жило праздником на полную мощность. Всё было украшено новогодним убранством, а от фонаря к фонарю, насколько хватало взгляда, были протянуты промышленные гирлянды серебряных, зелёных и красных мишуры. Большинство магазинов на улице уже закрылись, но откуда-то сверху продолжала греметь рождественская музыка из дребезжащих колонок. Несколько магазинов, оставшихся открытыми в угоду сезону, были забиты покупателями, да и улица была оживлённой: немало людей спешили с пакетами и свёртками.

Мало кто из них меня замечал.

Будто только сейчас осознав очевидное, я понял: это будет первое Рождество без Дженны за более чем двадцать лет. Всё ещё казалось невозможным.

Я посмотрел на часы. Почти восемь.

Когда компания шумных покупательниц с громким смехом вывалилась из ближайшего магазина свечей, я оттолкнулся от парковочного столбика и постарался выглядеть так, будто праздно прохаживаюсь по бульвару в поисках подарков – как и все вокруг. Но на самом деле я думал о другом: о том, что в меньше чем квартале отсюда находится квартира, в которой мы с Дженной прожили первые пять лет брака. И о том, как разительно изменился квартал за прошедшие пятнадцать с лишним лет.

Когда-то это был неблагополучный район, а теперь стал значительно более фешенебельным. Там, где была старая бодега, теперь стоял модный универсальный магазин. Грязного газетного киоска на углу больше не было, исчезли и ликёрный магазин, и лавка с порно, и ломбард – на их месте появились уютные маленькие специализированные магазины в отремонтированных и обновлённых помещениях. Пропали граффити и мусор, некогда грязные улицы стали чистыми.

Повернув на боковую улочку, ведущую к нашему старому дому, я погрузился в воспоминания. Мы с Дженной прожили здесь пять лет, и за это время подружились с другой молодой парой из этого же дома – Аланом и Гэри. Даже после переезда мы с Дженной много раз возвращались сюда, чтобы встретиться с ними, но Гэри умер больше трёх лет назад, и с тех пор мы не появлялись. Мне было стыдно, и я знал, что Дженне тоже, – но у нас была своя жизнь, и Алан ясно дал понять, что после смерти партнёра ему нужны время и одиночество. И мы – пусть неохотно – дали ему это. К несчастью, один день перетекал в следующий, недели становились месяцами, а потом годами. Регулярные звонки и письма редели и в конце концов совсем прекратились. Когда-то мы были так близки, но отдаление стало привычкой, и чем дольше всё так шло, тем легче становилось.