Текст книги "Квартира номер семь (ЛП)"

Автор книги: Грег Гифьюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

На углу я остановился. Дом был прямо через улицу. В отличие от соседнего торгового квартала, он выглядел более или менее так же, как всегда: ничем не примечательный трёхэтажный кирпичный дом без лифта в не самом лучшем районе.

Казалось, прошла вечность с тех пор, как мы с Дженной жили здесь. Только начиная жить, мы имели лишь друг друга – и этого было больше чем достаточно. Я был тогда так уверен в себе, так уверен в нас. Без всяких оснований, но убеждён, что ничто не сможет нас остановить и что мы всегда будем так же счастливы и беззаботны, как в первые годы нашего брака.

Я перешёл улицу и снова был вынужден признать, как сильно ошибался. Меньше чем через двадцать лет те молодые пары, что заводили дружбу и строили планы на то, что казалось им всей остальной жизнью вместе, – исчезли. Было столько надежды, обещаний и счастья. А теперь? Один мёртв, двое разлучены, все чужие. И всё так бессмысленно, думал я, так излишне.

Я встал под фонарём и смотрел на дом. Лёгкие наконец успокоились, и я, как любой настоящий наркоман, закурил.

Наша старая квартира была на втором этаже. Квартира Алана – прямо напротив. Но для тусклого жёлтого света, разлившегося в одном из окон, выходящих на улицу, дом стоял тёмный. Если Алан всё ещё жил там, он был дома.

Два тёмных грязных лестничных пролёта и столь же неприветливый коридор спустя я стоял, постучав в дверь квартиры. Она открылась почти сразу – будто кто-то внутри ждал.

Осунувшееся лицо мужчины с редеющими волосами и аккуратной короткой бородкой выглянуло наружу. Алан был старше меня всего на несколько лет – значит, ему было чуть за пятьдесят, – и казалось невозможным, чтобы он так постарел всего за три с небольшим года. Но это было именно так. Морщины на лице стали гораздо глубже, синяки под глазами – гораздо чернее, и волос убавилось заметно с нашей последней встречи. Но лукавая улыбка осталась прежней.

– Ну надо же, кто пришёл, – произнёс он мягким голосом, который я с теплом помнил. – Призрак Рождества Прошлого, полагаю?

– Боюсь, нет, – сказал я. – Но, кажется, я от него удираю.

– Разве не все мы?

Я тоже невольно чуть улыбнулся.

– Чарли Черроне, – произнёс он, словно называя моё имя вслух, делал меня настоящим. Дверь распахнулась шире, и он протянул руку, положил ладонь на моё плечо и притянул к себе. Мы обнялись. Его стало меньше – тело более хрупкое, чем прежде, – и от него исходил едва уловимый запах приятного одеколона. – Боже мой, – прошептал он, – как хорошо тебя видеть.

– Тебя тоже.

Мы разомкнули объятия, и Алан пропустил меня внутрь. Квартира была похожа на ту, которую я помнил, но выглядела уже не такой обжитой. Они с Гэри были чем-то вроде странной парочки – Гэри нередко был немного неряхой, а Алан всегда отличался аккуратностью и порядком. Хотя средств никогда не было в избытке, Алан всегда декорировал квартиру со сдержанным, классическим вкусом, который делал маленькое пространство тёплым, живым и гостеприимным, и поддерживал чистоту и порядок. Но квартира стала настолько упорядоченной и маниакально чистой, что в ней ощущалась безжизненная, антисептическая атмосфера музея. Единственным, что явно выбивалось из общего вида, была крохотная настольная ёлочка. Несмотря на то что она была миленькой, лучшие её дни остались позади, и выглядела она так, словно Алан нашёл её в мусорном баке.

– Прости, что заявился после всего этого времени без предупреждения, – сказал я.

– Не говори глупостей, какой чудесный сюрприз. – Он указал жестом на моё пальто.

Я снял вязаную шапку, запихнул в карман, потом вышел из пальто и отдал Алану. Он повесил его на отдельно стоящую вешалку у двери. – Я как раз поставил воду для горячего шоколада – знаю, знаю, прямо Донна Рид – хочешь? Или могу сделать чай, кофе. Если только это не визит под водку – тогда открою бутылку.

– Что-нибудь тёплое, спасибо.

Он подошёл ближе, скрестил руки на груди. Алан всегда был худым, но от потерянного в последние годы веса казался хрупким и тонким. Его усталые глаза изучали мои, и я видел: он тоже удивлён переменам во мне. Осторожно, почти осторожно, он спросил: – Как Дженна?

Я стоял как болван, не зная, что сказать.

Он прикрыл рот рукой. – Скажи, что с ней всё в порядке.

– Да, ничего такого, она просто… в общем… мы расстались.

Он казался одновременно облегчённым, расстроенным и потрясённым. – Ну только не вы двое.

Я кивнул.

Алан указал на ближайший диван. – Садись.

Я сел, а он примостился на краю удобного кресла напротив. За окном выл ветер – будто напоминая, что здесь мне долго не спрятаться. Рано или поздно я снова окажусь там, во власти ночи и того, что движется в её тенях.

– Как ты? – спросил я.

– Не обо мне речь. Ты в порядке?

Я немного подумал, прежде чем ответить. – Пока не знаю.

– Честно. – Он нервно поправил и без того ровно сложенные журналы на безупречном стеклянном журнальном столике между нами.

Я изложил ему сокращённую версию произошедшего. Удивлённый и опечаленный, он долго молчал. Наконец произнёс: – Мне так жаль. Но Дженна всегда была без ума от тебя. Она совершила страшную ошибку, только и всего. Рано или поздно она это поймёт. – Он деликатно почесал бородку и вздохнул. – Зачем мы причиняем друг другу столько боли?

– Зачем нет? Весь чёртов мир летит в пропасть.

– Только не надо так веселиться, ладно? – В этот момент из кухни донёсся свист чайника. Алан встал с кресла и направился туда. – Мигом вернусь.

Один в комнате, я окунулся во все свои старые воспоминания об этом месте. Мы с Дженной провели здесь бесчисленные часы, а Алан с Гэри в своё время устраивали здесь эпические вечеринки. Долгие годы у нас были кинопросмотры: мы собирались все вместе, ужинали с выпивкой, а потом устраивались с огромной миской попкорна на всех и смотрели классику. В другие вечера играли в карты или настольные игры или шли в один из местных театров – в кино или на спектакль. Но больше всего мне нравились вечера дома. Алан и Гэри были старше нас всего на несколько лет, но мы все были тогда такими молодыми, только-только начинавшими нащупывать свой путь. Я заметил на стене обрамлённую репродукцию обложки первого опубликованного романа Алана и вспомнил, как его приняли к публикации. Алан был так счастлив, и Гэри так им гордился. Мы все вместе отмечали это за ужином. Я предполагал, что Алан по-прежнему пишет на полную ставку, но с теплом вспоминал времена, когда он работал на обычной работе и писал урывками – нередко неистово барабаня по своей старой пишущей машинке далеко за полночь. За прошедшие годы Алан продал несколько романов и, хотя в список бестселлеров никогда не попадал, вполне прилично зарабатывал. При этом продолжал жить в этом квартале, хотя явно уже давно мог себе позволить другое. Дженна как-то раз спросила его, почему, и он сказал, что это его дом – его и Гэри дом – и он не видит причин его бросать только потому, что может. «Это помогает мне помнить, – сказал он. – И мне это нужно – помнить.» Тогда я не понял, но теперь знал точно, что он имел в виду.

В квартире было хорошо и тепло. Озноб почти прошёл, и руки уже не были такими красными и ноющими. Немного придя в себя, я встал и подошёл к книжному шкафу у дальней стены. На средней полке в центре, среди других фотографий, стоял снимок Алана и Гэри – а рядом и фото нас с Дженной. Я взял фотографию старых друзей. Снятые на вечеринке у нас в квартире напротив, они смеялись, танцевали щека к щеке и кривлялись перед камерой. Такие молодые, такие неуязвимые. Мы все. Я почувствовал, что улыбаюсь. Я не только помнил день, когда был сделан этот снимок, – именно я его и сделал. Глядя в глаза Гэри, я пытался вспомнить его голос, вспомнить его точно таким, каким он был на фотографии – острым на язык, умным и добрым, – а не таким, каким он стал, когда тяжело заболел.

– Что ты делаешь?

Я обернулся. Алан стоял у дивана с двумя кружками горячего шоколада. – Вспоминаю, – сказал я.

– Это моя любимая наша фотография.

– Я скучаю по тем временам. Я скучаю по вам обоим.

– Я тоже.

– Мне жаль, что мы потеряли связь. – Я вернул фотографию на полку. – Правда.

– Не надо. Это ничья не вина.

– Мне кажется, мы бросили тебя, когда ты больше всего нуждался в нас.

– Я сам попросил об этом. Помнишь?

Я подошёл к дивану. Он протянул мне кружку, и на этот раз мы сели рядом. Я отпил глоток и обнял разливавшееся по телу тепло. – Спрошу ещё раз. Как ты?

– Всё так же: минута за минутой, час за часом, день за днём. – Он выпил немного какао. – Как видишь, я всё ещё убираюсь. Много.

– Ты ещё пишешь? – спросил я.

Он скрестил ноги и уставился в пол. – Меня всегда поражало, как люди считают нужным задавать писателям этот вопрос. Они спрашивают сантехников, всё ли ещё они прокладывают трубы? Учителей – всё ли ещё они учат? Или продавцов – всё ли ещё они продают? Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал вас, всё ли ещё вы работаете бухгалтером? Писательство – это ведь то, чем я занимаюсь. Моя профессия, и давно. И всё равно люди постоянно задают мне этот вопрос – будто спрашивают, не бросил ли я хобби вроде игры в теннис по выходным. Один раз мне так хочется ответить: «Да, всё ещё пишу – а вы всё ещё делаете своё дело?» Но обычно я просто улыбаюсь, киваю и думаю, что им не помешало бы найти себе какую-нибудь блестящую игрушку.

– Ты прав, это идиотский вопрос. Конечно, ты всё ещё пишешь, я—

– Нет, я– Господи– прости, это было грубо. – Он поморщился от раскаяния и быстро похлопал меня по руке. – Ты не заслужил этого. Жизнь отшельника имеет свои преимущества, но поддержание светских навыков явно к ним не относится. Я невыносимая стерва. Прости меня.

– Прощено, – сказал я, изображая лёгкость, хотя внутри ещё заливался краской.

Алан поставил кружку на стол и откинулся назад, пока тишина, казалось, не повисла в комнате навсегда. – Вы думали о профессиональной помощи? – наконец спросил он.

– Она встречается с двумя разными мужчинами, и ещё ходит в какое-то странное здание, и… – Голос куда-то пропал, и я никак не мог его найти.

– Ты знаешь, кто эти мужчины?

– У меня есть имена и адреса, и больше ничего.

– Она готова с тобой об этом говорить?

– Той ночью, когда я её поймал, она продолжала лгать и пыталась уговорить меня остаться. С тех пор – ни слова. Я давно не появлялся на работе, так что, скорее всего, работы у меня больше нет. Я живу по мотелям и ночлежкам, как какой-то вампир – сплю днём и брожу по городу ночью. Я ушёл от неё и не оглядываюсь.

После нескольких глотков горячего шоколада Алан произнёс: – Хочешь совета?

Я кивнул.

– Оглядывайся. Оглядывайся так долго и так пристально, как только можешь, как бы страшно это ни было. – Его глаза увлажнились. – Кафка однажды сказал: «Мой страх – моя суть и, вероятно, лучшее, что во мне есть.» И я думаю, он был прав. Это и есть лучшее в нас – если только мы умеем его принять. Не проводи остаток жизни во сне, Чарли, утопая в кошмарах сожаления. Если в этой богом забытой жизни нам встречается один-единственный человек, один особенный, кто заставляет нас смеяться, кто заставляет нас чувствовать себя живыми, любимыми и целыми – он стоит всего, через что нам приходится пройти, плохого и хорошего. Он того стоит для нас, и мы того стоим для него. Я бы отдал всё что угодно… всё что угодно… даже за пять минут с Гэри. Ты сейчас глубоко ранен – и это правильно. Дженна поступила плохо, но ей тоже больно. А ты – разве ты был совершенен? Разве ты сам не принимал неверных решений? Найди её, доберись до сути того, что её преследует, и сделай всё что нужно, чтобы это исправить – чтобы помочь ей это исправить, – пока не стало слишком поздно.

Я допил какао и поставил кружку на столик. – Когда я был мальчиком, у меня был кот, с которым я был очень близок. Знаю, это звучит жалко, но я был одиноким ребёнком, и этот кот был моим лучшим другом. Он ходил за мной по пятам. Если я выходил играть – он выходил тоже. Каждый день, когда я возвращался из школы, он ждал меня на автобусной остановке. Если я шёл спать – он тоже, спал свернувшись калачиком рядом каждую ночь. Шли годы, кот старел, и здоровье его стало сдавать. Однажды, когда я вернулся из школы, он не ждал меня, как обычно. Я искал повсюду, но не нашёл и следа. Через несколько дней из-под крыльца потянуло ужасным запахом. Отец залез туда и нашёл тело кота. Он ушёл под крыльцо умирать. Почему не на руках у меня? Почему там, в одиночестве? Я похоронил его во дворе. На следующий день я забрался под крыльцо сам – попытаться понять, почему он выбрал именно это место. Оказавшись там, в прохладной земле, я понял. Я был один. По-настоящему, совершенно, абсолютно один – совсем как он. Совсем как мы оба – прямо перед нашим рождением, как будем оба – в момент смерти. Я был один там, а потом меня не стало. Я закрыл глаза и сделал вид, что умер тоже. И понял. Никто не должен был видеть, как я ухожу. Собственно, лучше, что не видел. Я просто исчез. – Я посмотрел на Алана. Его глаза были всё ещё полны слёз. – Вот как оно сейчас ощущается. Будто уже всё кончено, уже ушло, пока никто не смотрел. Будто она уже отняла у меня жизнь, и я никогда её не верну.

– Что хуже? – спросил он. – Отнять у кого-то жизнь или отнять душу?

Я встал и подошёл к окну – посмотреть на улицу. Я не хотел, чтобы он видел слёзы у меня в глазах тоже.

На улице внизу у угла стояла измотанная женщина. Подъехала машина, она наклонилась к окну, быстро переговорила с водителем, а потом села. Не знай я лучше – поклялся бы, что это Дженна.

– Чарли, – произнёс он за моей спиной. – Я под этим крыльцом. Я сижу там уже довольно давно и просто не умираю, поэтому пытаюсь нащупать путь наружу. Не спускайся сюда ко мне, если тебе это не необходимо. Ты не хочешь прохладной земли – не когда ещё есть хоть какой-то шанс на солнце. Иди домой.

– Я хотел тебя увидеть.

– Нет. Ты хотел увидеть прежнего Алана. Того, кем я был, – в надежде, что может и ты найдёшь того, кем был когда-то, и Дженна – ту, кем была когда-то. Но это так не работает. Жаль, но нет. Те дни ушли. Остались только те, что впереди. Один или тысяча – они всё, что у нас есть.

На улице ветер усиливался, гоня городской мусор, и откуда-то вне поля зрения доносился гулкий стук – большая вывеска, должно быть, билась о стену. – Ты болен, Алан? Ты умираешь?

– Мы все умираем.

Что-то шевельнулось в тенях напротив – шагнуло вперёд, почти до края фонарного света, и метнулось обратно в спасительную тьму. – Ты знаешь, что я имею в виду.

– И ты знаешь, что я имею в виду.

Мы помолчали вместе с нашими демонами.

– Что бы ни случилось, – сказал я, – я хочу, чтобы ты знал: я здесь для тебя.

– Не беспокойся обо мне, дорогой. Будь там для Дженны.

Мне хотелось отвернуться от окна и посмотреть ему в глаза, но я не мог. – А кто будет там для меня?

– Она.

– Я уже не так в этом уверен.

– Останься на ночь, – предложил он. – Постелю тебе на диване. Давай доберёмся до водки и просидим всю ночь, разговаривая – прямо как…

Я наконец собрался с духом и обернулся. – Как в старые времена?

Он многозначительно подмигнул. – Думаю, без Гэри и Дженны это было бы уже не то, правда?

Конечно, именно это он имел в виду с самого начала, – но на мгновение я позволил себе снова вспомнить парами, которыми мы были: молодыми, бесстрашными и без стыда живыми. Часть меня хотела остаться здесь навсегда – наверстать потерянное время с Аланом и все наши воспоминания о лучших временах. Но это было бы погоней за очередными тенями, хватанием за призраков в темноте, которых мне никогда не поймать.

Наверное, я пришёл туда за искуплением. В каком-то смысле я его нашёл.

Я обнял старого друга, сказал ему, что мне жаль и что я его люблю. Он сказал то же самое. Покидая надёжное убежище прошлого, я снова услышал вой ветра.

Ночь звала меня обратно на улицы – продолжать свои смертоносные игры.

Ну и хорошо, сукин ты сын , – подумал я. – Поиграем.

– 5 —

Пряча подбородок в грудь, я пробивался сквозь жгучий холод. Каждый порыв ветра был холоднее и яростнее предыдущего, температура неуклонно падала, сковывая город в тисках мороза. Людей и машин становилось всё меньше, куда бы я ни шёл, и, пройдя всего несколько минут, понял почему. Холод начинал причинять боль. Я юркнул в какой-то подъезд, дождался просвета в ветре и быстро закурил.

Где-то вдали зазвонили церковные колокола – одновременно завораживающие и тревожные в иначе тихой ночи. Они пробили десять и умолкли. Я посмотрел на часы. Десять вечера. Как это возможно? Было чуть раньше восьми, когда я добрался до квартиры Алана. Неужели я пробыл там так долго? Сколько я иду с тех пор, как ушёл? Я сделал глубокую затяжку, обнял себя руками и вышел обратно на тротуар.

– Где я, чёрт возьми? – спросил я у ночи.

Будто в ответ, ветер свистнул, и длинные тени, протянувшиеся за ближайшим переулком, шевельнулись в скудном свете. Я посмотрел на силуэт города, но высокие дуплексы, выстроившиеся по обеим сторонам улицы, закрывали всё.

Только тут я понял, как темно вокруг. В почти двух кварталах от меня работал уличный фонарь, но все остальные между мной и им не горели, и все здания тоже стояли тёмными. Что-то в окружавших меня зданиях было странным. Слишком тёмными, слишком тихими. По обеим сторонам улицы не было припаркованных машин, ни велосипедов, прикованных к столбам, ни каких-либо признаков того, что здесь вообще кто-то живёт.

Твёрдо решив выбраться из этого места как можно скорее, я направился к далёкому фонарю. Я не успел далеко уйти, как что-то краем глаза отвлекло меня. Я обернулся и посмотрел в переулок справа. Нет, это был не переулок, а тупиковый небольшой переулочек с брусчаткой – такой узкий, что пройти по нему можно было только пешком. В его дальнем конце сквозь темноту пробивался скромный прожектор. Направленный на приземистое, ветхое здание и нацеленный на главный вход, он освещал потрёпанную красную вывеску с белыми буквами: Théâtre du Présent .

Хотя я не мог понять почему, что-то в этом здании пробудило глубинный первобытный страх, и я инстинктивно шагнул назад – с бордюра на мостовую. И всё же, несмотря на беспокойство, в прожекторе и зловещей красной вывеске было что-то гипнотизирующее. Я не мог отвести взгляд.

Пока тот странный оглушительный звук, который я слышал раньше той же ночью, не вернулся с новой силой. Скрежет металла о металл и вой ржавых колёс, тянущихся по натянутым, перегруженным тросам, разорвал тишину сверху – всё так же, словно древний лифт опускается прямо из-под небес.

Закрыв уши ладонями, я посмотрел вверх и попятился дальше на дорогу. Надо мной не было ничего, кроме бесконечного ночного купола, и как прежде звук исчез так же стремительно, как появился, – оставив меня сонным и растерянным.

Не успел я собраться с мыслями, как другой звук возник без предупреждения. Рёв автомобильного двигателя и ослепительный свет, на миг лишивший меня зрения. Я опустил руки и крутанулся в его сторону, но было уже поздно.

Фары. Прямо на меня.

Я прыгнул на тротуар в фонтане искр от сигареты – и не понял, то ли ударился об асфальт, то ли удар, который я почувствовал, был потому, что машина меня задела. Всё, что я знал наверняка: я с силой во что-то врезался, и дыхание вышибло из меня.

Катясь по земле, я видел, как ночной мир вертится, кренится и мелькает расплывчатыми вспышками. Когда я наконец остановился, боль навалилась со всей силой. Казалось, меня обработали бейсбольной битой. Пытаясь понять, где я и что произошло, я попробовал поднять голову – и почти не смог. Я лежал на животе, лицом вниз в сточной канаве. Мостовая была ледяной, во рту стоял металлический привкус, который я узнал как кровь. Ещё она капала из носа, образуя на бордюре маленькую багровую лужицу.

На самой границе бокового зрения – прежде чем темнота сомкнулась и забрала меня – мне показалось, что мимо промчалось старое клетчатое такси.

Кто-то берёт меня за плечи, тянет и поднимает на ноги. Голова падает вперёд. Я не поднимаю её, боясь увидеть, кто или что оказалось рядом со мной в темноте.

Я слышу, как кто-то шепчет – женщина, – но не понимаю ни слова. Она говорит на языке, чужом для меня: по-французски, она говорит по-французски. Дженна говорит по-французски свободно, я знаю лишь несколько слов.

– Nous devons nous dépêcher. Il attend , – говорит женщина, теперь уже громче.

Пока я валюсь на неё, я вижу под ногами брусчатку. Она ведёт меня вниз по переулку – к театру. Я поднимаю голову, и хотя ещё немного не в себе и мир слегка расплывается, я заставляю себя смотреть на неё. Она молода – не больше, может быть, тридцати, – одета в чёрный купальник и чёрные балетные тапочки, которые на фоне ночи делают её почти невидимой. Тонкая, с тёмными волосами, убранными наверх и закреплёнными декоративными шпильками, она призрачна и поразительно бледна.

– Nous devons nous dépêcher , – повторяет она, – Il attend.

Присмотревшись, я понимаю: её лицо покрыто театральным гримом – белый клоунский грунт, губы кроваво-красные, а вокруг глаз – огромные крылья чёрной подводки. Она торопит меня к входу в театр и стучит в исцарапанную дверь. Я смотрю на вывеску.

Théâtre du Présent.

Дверь открывается, и из темноты появляется ещё одно мертвенно-белое лицо – мужчина с точно таким же гримом и в точно такой же одежде, как у женщины. Они похожи на демонических мимов. Вместе они помогают мне войти – один с каждой стороны, – и когда дверь закрывается за нами, мы быстро движемся в полном мраке. Здесь пахнет сыростью – как в затхлом, покрытом плесенью подвале.

– Nous devons nous dépêcher , – говорит мужчина. – Il attend.

Я говорю темноте, что не понимаю.

– Нам нужно поторопиться, – говорит он. – Оно ждёт.

Я спрашиваю, что нас ждёт, – но он отказывается отвечать.

Впереди появляется одинокая полоска света, и по мере нашего приближения я понимаю, что она пробивается из-под двери чуть впереди. Мы подходим к двери и входим в небольшой театральный зал. Старый и пыльный, он выглядит так, словно здесь не было никого уже много лет. Сцена скрыта за тяжёлым чёрным занавесом, а скудное освещение зала едва позволяет разглядеть несколько рядов встроенных кресел, обращённых к сцене, и фрагменты впечатляющих фресок, покрывающих обветшавшие стены и потолок. На фресках изображены сцены немыслимого насилия и хаоса, творимого отвратительными демонами, залитыми кровью воинами-ангелами и целым зверинцем других существ – одни человекоподобные, другие нет.

Меня подводят к ряду неподалёку от сцены и опускают в одно из кресел. Мои хозяева садятся по обе стороны от меня – мужчина смотрит прямо перед собой и жутковато улыбается, как психически нездоровый ребёнок; женщина сидит ближе ко мне, одна рука на моём плече, другая ласкает мне грудь. Она смотрит на сцену и шепчет мне с французским акцентом – но на этот раз по-английски: – Он здесь. Вы чувствуете?

Прежде чем я успеваю ответить, по маленькому залу разносится скрипучий звук, и занавес медленно начинает подниматься. Одновременно откуда-то сзади появляется прожектор, пробивая пятно света на тёмной сцене. В центре светового круга стоит роскошный трон, судя по всему сделанный из человеческой кожи и костей. Испачканный и истекающий кровью, мочой, калом и другими выделениями тела, его тошнотворный запах смешивается с едким запахом серы и волнами катится по залу – волны, от которых выворачивает желудок. Меня тошнит, я в ужасе, – но настоящего страха я не испытываю, пока не вижу существо, сидящее на этом адском троне.

Одетое в окровавленные балахоны с капюшоном, оно сидит, ссутулившись, и смотрит на меня рептильными глазами. Его отвратительное лицо иссечено и растрескано, как пересохшая земля, – чёрный язык медленно обводит окровавленные губы, словно предвкушая предстоящую трапезу.

Мужчина рядом со мной с трудом сдерживает смешок, сжимает ладони и подносит их к губам – захлёстнутый эмоциями.

– Вы знаете, кто это? – шепчет женщина мне на ухо.

Всё моё тело начинает трястись неконтролируемо, слёзы ужаса застилают глаза, к счастью размывая видение передо мной. Я пытаюсь пошевелиться, бежать, – но не могу. Я буквально парализован ужасом и не в состоянии осмыслить то, что вижу и переживаю. Паника душит меня, трясёт как тряпичную куклу – и всё равно я не могу двинуться, не могу отвести взгляд.

Прожектор гаснет, и мужчина и женщина одновременно ахают, пока темнота вновь не поглощает меня. Ужасающая вонь остаётся – свивается в темноте, как гнездо умирающих змей.

Никакого света, чтобы спасти меня, не приходит, – но со временем я снова вижу. Там, на сцене, по-прежнему непроглядный мрак. И всё же я отчётливо вижу то, что заняло место кошмара на троне, – видения, которые даже вор света не способен остановить. Я вижу немыслимые картины войны и резни, нищеты и голода, жестокости и лишений – со всего мира.

Сначала я вижу детей – тех, кто умрёт этой ночью: одних в окружении семей, сломленных и искалеченных до полной безнадёжности, других – одних, плачущих в темноте о милосердии, которого им не дадут. Убитых на войне, унесённых голодом и болезнями, заколотых под знамёнами политики и религии – горы мёртвых маленьких тел, как куклы, брошенные на свалку.

Я вижу и других детей – страдающих, лежащих в больничных кроватях с трубками и проводами, торчащими из тел, в окружении множества машин, которые, возможно, поддерживают в них жизнь – а возможно, нет. Палаты украшены к праздникам – невольное напоминание о том, насколько бессмысленной может быть эта жизнь.

Следом ко мне приходят те, кого страшно обожгло – они смотрят на меня тем, что осталось от их глаз, завёрнутые и сочащиеся, с мукой, написанной на изуродованных лицах. На спинках их кроватей висят рождественские чулочки – образ, от которого у меня одновременно разрывается сердце и поднимается ярость.

Я вижу испуганных и избитых, заброшенных и нелюбимых. Смотрю, как они плачут и умирают медленной, жестокой смертью. С Рождеством Христовым.

Сцена заполняется страдающими людьми – из всех слоёв жизни. Одинокие, забытые, выброшенные, обездоленные, сломленные и проклятые – все они сходятся на пыльной сцене и начинают жуткий танец смерти.

Это их ночь. Это их реальность.

Я вижу Мейбл, лежащую в переулке на большом куске картона: купленное ею раньше пальто укрывает её, как одеяло. Её дыхание вырывается густыми клубами пара в ледяной воздух. Старуха дрожит, кашляет, и в её глазах я вижу человека, который встретит Рождество в столовой для бедных. Если повезёт. Если доживёт. Если там будет место и еда.

Я вижу брошенных животных, которых никто не хочет, – они выглядывают из-за кустов, прячутся в мусорных контейнерах, воют из переулков и теней, куда никто не заходит, никто не смотрит. И те, что в приютах, – ждут хозяев, которые никогда не придут, не подозревая, что люди, ежедневно приходящие кормить их в клетках, так добрые к ним, – однажды вскоре придут их убить. Я вижу красивых, невинных и беззащитных животных, забиваемых ради еды, ради медицинских экспериментов, ради спорта, – кровь течёт рекой по печальным, одухотворённым мордам, которые не могут понять, как и почему всё это происходит.

Я рыдаю, как ребёнок, и не могу остановиться.

Я слышу, как мужчина и женщина по обе стороны от меня тяжело дышат в темноте, мастурбируя на расправу и тоску, – и понимаю тогда, что их хозяин не ушёл. На самом деле он ближе, чем когда-либо. Здесь, с нами, в темноте. Это его владения. Здесь. Сейчас. Настоящее. В этом и есть борьба, схватка, нечестная игра, в которой никто из нас не может по-настоящему победить. Не без ран и шрамов, что они оставляют. Не без боли – его главной радости.

Волоски на затылке встают дыбом. Он уже не на сцене – он позади меня. Я чувствую его дыхание – горячее и зловонное, – а кончик его гнилого языка трепещет по моей коже. Мой рассудок раскалывается. Я ничем не лучше Дженны. Я заслужил это. Не та версия Ада и Дьявола из детских страшилок с огнём и серой, но настоящее зло. Настоящая боль.

Ощущение такое, словно огонь впрыснули прямо в вены.

Я хочу спасти мир, но не могу. Мир не позволяет. Он не позволяет никому из нас. Мы даже себя спасти не в состоянии.

Я вижу Дженну – она стоит на холоде на ступенях заброшенного дома. Выглядит жёстко, болезненно, измотанно – ничего общего с живой женщиной, которую я знаю. За ней – мужчина, но он скрыт тенью, и лица не разглядеть.

А потом я там тоже – поднимаюсь по ступеням и тянусь к ней…

Меня вывернуло, и я сплюнул кровь на бордюр. Кровь из носа затекала в горло и душила меня. Я с трудом выбрался из канавы на четвереньки – голова раскалывалась, всё тело ныло. Рукавом пальто я вытер нос и рот как мог, затем огляделся. Улица была пуста и темна.

В конце концов я кое-как поднялся на ноги и, пошатываясь, добрёл до угла следующего здания. Боковой переулочек никуда не делся, и в его конце стоял странный маленький театр с прожектором, направленным на красную вывеску с белыми буквами. Озноб – и вовсе не от погоды – пробежал по спине.

Я повернулся и пошёл к единственному работающему фонарю вдали.

Как только я до него добрался, откуда-то из-за угла вылетела машина и со скрипом затормозила в нескольких шагах от меня. Это было клетчатое такси, а за рулём сидел Кэп Пэйенс и скалил свои огромные вставные зубы.

Я злобно рванул заднюю дверцу и просунул голову внутрь. – Вы чуть не задавили меня там!

– Эй, Чарли! – прогавкал он, жуя тот же окурок сигары, что и в баре.

– Не надо «Эй, Чарли» – вы могли меня убить! Я видел ваше такси!

– Вы видели такси. Я же говорил вам, не стоит ходить пешком в такую ночь – правда ведь? Вам нужно убираться с улиц, они небезопасны. Садитесь, шеф, отвезу куда нужно.

Я оглянулся на тёмную улицу, с которой пришёл. Странные нечеловеческие шёпоты оседлали ветер, коснулись меня – и спиралями развеялись в ночи, как клубы дыма.

– Садитесь, – сказал Кэп. – Залезайте.

Я сел.

– 6 —

Внутри такси пахло сигарным дымом и резким дезинфицирующим средством; в отличие от большинства такси, здесь не было ни перегородки, ни стекла между передним и задним сиденьями. С зеркала заднего вида на цепочке свисал серебряный металлический значок в форме пирамиды – он покачивался и ловил лунный свет. Вопреки всем ожиданиям, такси было безупречно чистым, будто тщательно убранным всего несколько минут назад. У меня мелькнул образ Кэпа с ведром и тряпками – смеётся и исступлённо скребёт сиденья, а такси залито широкими кровавыми полосами и засорено внутренностями и кусками человеческой плоти. Пока Кэп мчался по улицам и вырулил на Масс-авеню, я отогнал это видение и покрепче держался. Несмотря на сумасшедшую скорость, я немного успокоился. Хотя бы Бостон снова выглядел как Бостон, и я по крайней мере понимал, где нахожусь. Но я не мог избавиться от воспоминания о тех чрезвычайных и ужасающих вещах, которые пережил, и не мог не бояться того, что ещё предстоит. Глядя в окно на мелькающий город, я всё ещё чувствовал себя не в себе, застрявшим в какой-то параллельной реальности, где даже знакомое – не совсем такое, каким должно быть, и ничто не имеет смысла. Мне было холодно, страшно, больно и устал. И этого было более чем достаточно.