Текст книги "Город в конце времён"

Автор книги: Грег Бир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

ГЛАВА 35

Первая дальняя прядь, которую достиг Джек, чуть не выбила из него последние остатки чувств. Сиэтл бросало на волнах чудовищного землетрясения. Он соскочил с этого пути, едва успев увернуться от очередного удара снизу, и наискось бросился сквозь калейдоскопические вспышки альтернатив. Наконец цвета потускнели, а мерцание замедлилось. Он ударился о нечто, ранее ему не встречавшееся – впрочем, ныне пережитое ему тоже не доводилось испытывать, – ударился о баррикаду или стеклянистую мембрану. На миг показалось, что за нее можно заглянуть, но его сразу оттащило назад, защищая – приструнивая.

То, что лежало за мембраной, было хуже ситуации, в которой он сейчас находился, а если говорить о его ситуации, то…

Побег закончился. Он был ошеломлен, выжат – требовалось время прийти в себя. Таких мировых линий ему еще не встречалось.

Эта прядь была мертва. При первом же вдохе и нос, и легкие заполнило золой и прахом. Здание, которое он некогда на пару с Берком именовал своим домом, не изменило ни форму, ни габариты – однако все жизненные силы из его стен и перекрытий как будто высосали. Больной, робкий свет падал сквозь разбитое окно. С треснувших стен медленно осыпалась краска. Растекшаяся в воздухе влага не освежала пересохшую глотку, а скорее жгла, как кислотный туман. Теряя равновесие, Джек выбросил вперед ногу – и ступил на ковер из стальных шприцев, сотнями засыпавших пол.

Что-то шевельнулось в уголке глаза, на краю поля зрения. Он вихрем повернулся, хрустя раздавленными иглами, – этот Джек был обут в ботинки на крепкой, толстой подошве. Комната пуста, молчалива, если не считать шелеста облетающей краски. Он вскинул обнаженные по локоть руки и уставился на них, не веря своим глазам, – кожа испещрена затягивающимися, болезненными струпьями, многочисленными следами уколов…

Не важно, что это за место – он был уверен, что увильнул от Главка и его исполинской, тестообразной партнерши. Впрочем, радости эта мысль не принесла. В последнее время у него появилось свойство вырываться слишком далеко, сдвигая не только собственное немедленное будущее, но и характеристики выбираемого мира.

К примеру, он бежал от Эллен – и очутился на линии, где испытал жгучую потребность набрать телефонный номер, указанный в газетном объявлении, не предчувствуя жутких последствий. Плохой план, плохие последствия.

А сейчас его фатум обернулся худшей стороной.

Одной из предпосылок его сумасшедшей способности – или симптомом невротического бреда о власти и контроле – всегда выступала убежденность в том, что он умеет распознавать момент, когда дела вот-вот пойдут из рук вон плохо. Без этого предчувствия его прыжки стали бы хаотичными, случайными – утратили бы всякую ценность. Нынче все его чувства говорили о том, что он оказался в худшей из всех возможных ситуаций – за исключением того, что лежало за твердой, прозрачной баррикадой: квинтэссенция распада, гниющая неудовлетворенность, замешанная на… чем?

На пустоте?

– Эй! Есть кто дома? – позвал он срывающимся голосом. – Берк?

В комнате, которая некогда была его спальней, послышалась возня каких-то мелких тварей. Крысята? Он опасливо пересек покоробившийся пол, мыском ботинка сметая звонкий мусор, похрупывая тоненькими сосульками игл.

Заглянул за угол.

Там стоял рундучок, с которым Джек не расставался после смерти отца. Здесь он хранил самые ценные вещи. Именно за ним обнаружилась папка с рисунками.

Джек потрогал надорванный карман куртки. Ага, шкатулка все еще на месте.

Проверяя прочность пола перед каждым шагом, поначалу перенося на стопу лишь часть своего веса, затем налегая полностью, он пересек спальню. Покоробился не только пол: горбылями выгнулись и доски рундучка. Он поднял крышку. Пусто – лишь на дне колышется серая жидкость.

Джек разжал пальцы, крышка грохнулась на место. Он покинул комнату, добрался до выхода на балкон, приналег на скользящую дверь – битое стекло в гнутой металлической раме – и шагнул наружу. Все здания по соседству давно обрушились грудами серо-бурого мусора, откуда мертвыми пальцами торчали балки и доски. Глинистая жижа струилась по бороздам и трещинам вспученного асфальта, собираясь лужами и водоворотами в рытвинах, словно только что прошел ливень из грязи, забившей все уличные стоки.

Тупиковое место в тупиковом времени. Куда ни брось взгляд, никакой надежды, никаких признаков жизни… и сколько это тянется? Как давно умер этот мир?

Прошли часы?

Годы?

Судя по внешнему виду, запаху – этот мир никогда и не был по-настоящему живым.

Чего бы он ни коснулся, это остается навечно. Такое ты уже видел. И увидишь вновь…

Во всех комнатах, куда бы он ни зашел, валялись небрежно раскиданные иглы. Джек подтянул рукав куртки и еще раз задумчиво оглядел следы от уколов. Из свежей дырки сочилась желтоватая сукровица. В голове расплывался туман от наркотика. Он сражался с апатичностью, с ненавистным, горьким удовлетворением от того, что удалось-таки уколоться опять – и слушал звуки с улицы: ветер, дождь, вода, шелест падающей золы и мусора. В воздухе висела кислая вонь, как от лужи застарелой рвоты. Как вообще кто-то способен здесь жить? Надо найти дорогу вниз, по лестнице, прочь из этого снулого квартала, через весь город – а вдруг это только локальное явление, просто-напросто зачумленные трущобы?

Впрочем, он и сам понимал, что пагуба поразила все и вся. Он приземлился в западню. Каким-то образом запрыгнул на извращенную линию наименьших возможностей, окруженную бесконечностью чистилищ, – и все они граничили с геенной. Соседние пути были темны – плодовитая пустота, размазанная по всему доступному для прыжка радиусу, обмазавшая своей мерзостью гигантские пучки мировых линий, метафизическая зараза, измеримая лишь миллиардами, триллионами порченных, разъеденных гнилью жизней.

Из материи ушла вся радость.

Тут в уголке глаза что-то вновь шевельнулось, и он, вздрогнув, обернулся. На сей раз нечто не стало прятаться.

ГЛАВА 36

Пенелопа вскинула мягкий, тяжелый мешок на обнаженные плечи, забрала с пола плащ и протиснула голую, ничем не прикрытую тушу сквозь дверной проем – мешок пару раз зацепил о косяк. Она перехватила ношу поудобнее, гулко пробухала вниз по лестнице и сбросила груз возле распахнутой задней двери старенького мини-фургона.

Ливень падал сплошной пеленой. Гигантскими, мигающими веками сверкали вспышки молнии.

У входа в пустую квартиру Главк, взявшись рукой за подбородок, размышлял о хитроумно свернутом клочке бумаги, который пойманной бабочкой трепыхался в его сложенных щепотью мозолистых пальцах. Лучше не лезть в это дело, хотя ему всегда было любопытно узнать, как сворачивают такие шестиугольники и что, собственно, в них содержится. Он сунул оригами в карман пиджака. Кое-чего недостает… Да, они нашли вызывной номер, причем вместе с мальчишкой. Шкатулку – и ту прибрали к рукам. Не хватает лишь одной, последней части, за которую его работодатель готов заплатить и деньгами, и освобождением. Несмотря на осиный рой, мальчишке удалось-таки улизнуть. Доставка же неполного комплекта могла обернуться болезненно – даже фатально.

Главк перегнулся через перила.

– Пенелопа! – крикнул он в ливень. – Нам досталась скорлупа. Парнишка сбежал.

– Он здесь – здесь он! – проревела партнерша.

– Нет, рисковать нельзя. Надо повременить – будем надеяться, он вернется, – или же придется обрывать нитку.

Пенелопа гулко изрыгнула проклятие. А затем заныла, как маленькая девочка, едва сдерживая слезы:

– Что же ты мне раньше не сказал?! Я-то его тащила, надрывалась…

Лысеющий усатый мужчина лет тридцати с небольшим устало поднимался по ступенькам, хлопая полами насквозь промокшего плаща, из-под которого виднелась белая поварская униформа. Он задержался на площадке, изумленно разглядывая измочаленную дверь, затем обернулся на детский голос, снизу прорвавшийся сквозь дождь, – и тут увидел скрытого тенью Главка. Очень медленно, с опаской, он попятился от могучего гнома.

– Весьма сожалею, – сказал Главк, легко касаясь перил.

– Какого черта?!. – начал было мужчина.

Главк с дикой ухмылкой проскользнул мимо и намасленным шариком скатился по лестнице, крикнув на ходу: «Пардон!»

Сосед Джека просунул голову в дверной проем. В квартире царили осы. Выругавшись, он замахал руками перед лицом.

Главк присоединился к Пенелопе.

– Ничего, я еще прищучу этого мальчишку. Двигаемся дальше.

Пенелопа неподвижно стояла под дождем, притулившись к стене рыхлым, мешковатым боком. На ее лице ничего не отразилось. Она подняла с асфальта дождевик и прикрыла им массивную наготу.

Джек Ромер улетел так далеко, что Главк поначалу даже не учуял его след. Впрочем, Макс был уверен, что Джек, доведенный до отчаянья, вскоре сведет их линии вместе. Уж очень много в последнее время появилось отмирающих путей, так много линий, которые вели в никуда…

О да, ему, Главку, еще предстоит набросить сеть на черную рябь поломанных судеб, и при следующем ловком рывке Джек полетит задом наперед, от перепуга лишившись чувств. Все будет хорошо.

Лысый мужчина принялся выкрикивать угрозы с третьего этажа.

Главк махнул рукой в сторону мешка.

– Забираем его. Несите, моя дорогая.

ГЛАВА 37

Другой обитатель квартиры позаимствовал цвет и текстуру от засыпанного иглами пола, шелушащихся стен и просевшего потолка. От него исходил звук, напоминавший шелест сухого снегопада в черную ночь – неумолчный, неизменный. Его единственный голос. Изловленный этой комнатой, он ждал, ждал целую вечность, и сейчас плакался вслух. Спервоначалу Джек его не заметил, но, приглядевшись, оцепенел.

Обитатель взял инициативу в свои руки и переместился – не двигаясь. Он сменил позицию, в этом Джек был уверен – хотя и сомневался, что сам себя способен в этом убедить. Повернувшись, чтобы проследить за едва заметным изъяном, неясной кляксой, маячившей между ним и дверью, юноша сообразил, что оно находилось там и раньше; где же еще ему быть? Джек попросту недопонял.

Он заметил его вновь – и будто впервые.

Веки Джека задрожали, попытались сомкнуться. Дурманящий сон тщился закутать его в погребальный саван, сохнущий на бельевой веревке. Надо приказать себе не смотреть, убраться прочь от невозможной вещи между ним и дверью. Его мозг не способен размышлять и помнить. Двигатели памяти отключаются один за другим. Скоро он застрянет здесь навсегда, подобно вот этому предшественнику. А для самозащиты останется только один способ, как и у любого иного обитателя сего чистилища: собрать в кокон пол, стены и потолок, спрятаться у всех на виду.

– Я не желаю вам ничего плохого, – стуча зубами, произнес Джек. – Я просто хочу отсюда уйти.

Шелест снежной пороши расплылся в зернистое, ровное хныканье – слезы замороженной скорби, – печальнейший звук из всех, что когда-либо слышал Джек. Второй обитатель сбросил камуфляж, стал плотнее, человекоподобнее: две руки, на месте головы – шишка, тело – чурбан, поделенный у основания на две ноги.

– Куда ты пойдешь? – казалось, спрашивал он. – Возьми меня с собой.

– Я не знаю, как это сделать.

Контуры лица едва различимы: дырка рта, две зеленые впадины взамен глаз.

– Отведи меня наружу.

– Ты не можешь выйти? – спросил Джек, чувствуя, как подкатывает рвота.

– Не могу… – прошипел тот. Он приблизился – всегда стоял бок о бок с Джеком, он ни за что его не покинет, конечность вытянулась, словно желая притронуться к плечу, – но руки не было.

Еще не было.

Волчья пасть закрывалась.

Джек не мог совершить прыжок. Нет путей, нет свободы, ничего нет, кроме тлетворных прядей, лишенных даже цвета или тьмы… и каждая заканчивается пульсирующим, саркомоподобным узлом, готовым извергнуться метастазами и пожрать все.

Здесь гниет ткань самой материи. Пряди расплетаются. Их концы разлохмачены и липнут друг к другу, образуя петли. Вот куда я попал. Я в петлевом мире.

Джек запрокинул голову, не в силах сдерживать вопль.

И вопль вышел из него, просочился каплями, повизгиванием мелкого, издыхающего зверька, не громче писка его питомцев-крысят.

– Не уходи… Я оставил тебе кое-что поесть, – сказала зыбкая форма.

Джек вдруг узнал лицо в размытой кляксе.

Берк. Его сосед по квартире.

Багорный крюк вонзился в спину и дернул, пронзив позвоночник неимоверной болью. Джек не успел даже задуматься о смерти и безголосых разговорах – о бесформенной лапе на его плече, лапе, приглашающей разделить застывшую вечность, – его выдернули мощно, бесцеремонно и очень мучительно.

Он вновь попытался крикнуть – всерьез вложил в это силы. Придушенный визг доплеровской волной пронесся по тысяче серых, тупиковых путей – вжик! – и его опять дернуло, уже в другую сторону, сквозь тысячи других линий. Световые фрагменты, достигавшие глаз, становились то ярче и теплее, то тусклее и холоднее – его еще раз подсекло, увлекло назад – в мгновение ока. Кто-то вываживал Джека, как рыбешку, и было ясно кто – он вновь ощутил тошнотную приторность… так рыбак дергает пальцем за леску, проверяя, на крючке ли улов.

Джека Ромера тащил из реки скорби мастер по ловле человеков.

ГЛАВА 38

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

Главк держал курс на юг. Свернув из медленного ряда на Западный мост, он неожиданно издал резкий, пронзительный присвист и, поминутно тряся головой, с силой зажмурился и оскалил зубы, будто хотел что-то раздавить во рту.

– Попался! – зашипел он, потирая брови.

Пенелопа полулежала, плечом навалившись на дверь, – крохотные глазки вялы и безразличны ко всему. Одинокая оса выбралась из-под воротника и заковыляла по жирной шейной складке. Дождь уныло стучал по крыше мини-фургона, время от времени срабатывали «дворники», размазывая водяные потеки. В утренний час старая эстакадная трасса была полупустынна. На востоке, в мокрой хмари брезжила робкая заря.

На заднем сиденье шевельнулся мешок.

– А, – кивнул Главк, – мы уже не скорлупа, не так ли, мой мальчик?

Пенелопа горстью смахнула осу с подбородка и раздавила пленницу о ноготь большого пальца. Главк восхищался ее стойкостью и упорством – но отнюдь не остальными чертами характера. Она не испытывала привязанности ни к чему. Совсем. Уже четвертая партнерша по счету, Пенелопа была с ним дольше всех – лет шестьдесят с гаком. В обмен на это она не старела, просто росла – как по объему, так и по степени непривлекательности. Другие партнерши, напротив, истончались и скукоживались. Скажем, вторую из них он вообще некоторое время носил в кармане. А третья за какие-то несколько дней просто-напросто выцвела, будто долго пролежала на солнце, – после чего одним прекрасным утром исчезла. Судя по всему, она до сих пор обитала в их старом доме – хотя видеть ее уже никто и никогда не сможет, да оно и не важно.

Глаза Пенелопы распахнулись.

– Мне кажется, оно вернулось.

Главк повернул к ней оценивающий взгляд.

– Точно?

– Оно плачет, – ответила Пенелопа.

Мешковина лезла в рот при каждом вдохе. Даже дыхание – и то, казалось, липло к лицу Джека с несвежей, утешительной определенностью. Так недолго и задохнуться. Умереть. Что угодно – лишь бы не обратно в то место, на гиблые земли, где царствует гниение на пару с отчаянием.

Джек действительно плакал, тихо и ровно. После того как его выдернули из чистилища, после того как он оказался на пороге ада, его слезы никакого отношения не имели к мужеству или страху – они были вызваны великой скорбью, равной которой он никогда не испытывал.

Из материи ушла вся радость.

Он против собственной воли припомнил, как едва не прорвался через… барьер, словно едва запекшаяся корка над свежей раной…

– От него несет горелым, – заметила Пенелопа.

– Ну и пусть.

В глазах Главка, однако, появилась легкая дымка беспокойства. Он глянул из бокового окна на дождь, молнии. Воздух загустел, серый свет пульсировал под кромкой грозы широкими, плотными волнами. Или все дело в крови, прокачиваемой сквозь его жесткое, как кремнистый желвак, сердце?

Главк фыркнул, сбрасывая озабоченность.

– Мы ему почистим перышки. Такой вони и в аду не встретишь.

– Не в аду, – согласилась Пенелопа.

Джек прислушивался из мешка. Он и вправду попахивал – на редкость гнусно. Зажимание ноздрей не помогало, поэтому он решил просто не обращать внимания.

Колоссальным усилием, собрав мужество, Джек осторожно потянулся обратно, в стремнины судеб. Во всех ближайших ситуациях прослеживалась напряженность, вязкая плотность. При таких обстоятельствах даже самые прочные мировые линии склонны выбиваться из общей канвы. Сейчас его куда-то везут в грузовике или мини-фургоне. Вблизи не видно никаких ДТП, лопнувших шин, любых полезных случайностей. Он слишком глубоко продвинулся по весьма устойчивой и надежной линии. Все имеющиеся альтернативы держали его здесь, хотя… не обязательно в мешке, пусть и очень прочном, без надрывов или, скажем, швов…

– Эй, вонючка! Даже и не думай, – посоветовал Главк.

От звука этого голоса – словно мать утешает расстроенного ребенка – Джека вновь окатила липкая, приторная сладость. Все будет хорошо… Он слишком устал для борьбы. Он чуть ли не с радостью испытал сахарное чувство правильного порядка вещей, которое тут же перебродило в спиритуальный ликер, заглушая все надежды, всю боль…

– Потерпи, скоро будем дома, – сказал Главк. – Тебе понравится.

– Ему понравится? – удивленно переспросила Пенелопа и поежилась на застонавшем сиденье. – А вот мне – ни за что.

– Надо будет смыть эту вонь, пока ее кое-кто не учуял. Кое-кто недоношенный и, может статься, слишком прыткий.

Главк цокнул языком – жестко и громко. Джек не мог понять, как он это сделал.

Словно лязгнули громадные рачьи клешни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СЛОМАННЫЙ ЛОГОС

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ
ГЛАВА 39

ПЕРВЫЙ БИОН

Уверенно встав на диск холодного, жесткого света, Гентун летел между сияющими серебристыми трубами, над глянцевитыми каньонами, вдоль многомильных стен, до самых верхних ярусов Первого биона – на территорию урбаний Великих Эйдолонов.

Когда-то – если верить легендам – люди считали, что Вселенная просуществует не дольше нескольких десятков миллиардов лет. Никто из обитателей Яркости – теплой, сверкающей утробы последнего триллиона столетий – понятия не имел, как долго будет тянуться история, как часто станут повторяться ее жестокие шаблоны: войны, которые шли миллиарды и даже триллионы лет – уничтожение Квадриллионов мыслящих существ, – сожжение несметного количества небес идиотским пламенем несчетных преисподних.

Вслед за неизбежной бесплотной божественностью мириадов цивилизаций последовал столь же неизбежный коллапс, низвержение к индивидуальным телам, ввергнутым в мрачное невежество, забвение утраченных вершин… Циклические подъемы и спады – словно удары сердца, раздираемого бесконечным и безжалостным временем.

Никто из живших в изначальные миллиардолетия и представить не мог, что стареющий космос станет дряблым и фрагментированным, что его частям потребуется перепланировка, достройка, замена – и что осколки забытого прошлого станут откалываться, дрейфовать и ударяться о настоящее.

Что же касается последнего Триллениума, залитого тенью нависшего Хаоса, то большинство легенд повествовало об эпохе Войн за материальную массу. Бозонные Асуры переросли границы своего господства над световыми годами темной материи, претендуя на власть над всеми… но их покорили мезонные Канджуры, коих, в свою очередь, разбили Девы – созданные по подобию интегральных кварков. Расе Дев пришлось уступить место ноотикам. Ноотическую материю вряд ли можно вообще считать материей – скорее, это нечто вроде ковенантного соглашения, связывающего пространство, фатум и два из семи аспектов времени – темпоральные степени свободы.

Ноотики – самоназвание: Эйдолоны – поместили всех выживших в искусственные галактики и почти каждого заставили обратиться в себе подобных. Последние остатки первородной материи перевезли и законсервировали в местах с наиболее длительными периодами непрерывной истории, в число которых входила и Земля, – превратив их в своеобразные ковчеги.

Лишь слуги старой Земли – по большей части Ремонтники и Формовщицы – получили соизволение остаться первородными. Впрочем, в основной своей массе они решили-таки сменить сущность. На какое-то время даже Гентун поддался искушению – пока его не поставили на должность Хранителя. Ноотическая материя гарантировала более безопасную и удобную среду обитания, более эффективные мыслительные процессы и куда более разнообразные и предельно изощренные органы воздействия. В каждой элементарной частице ноотиков был заранее запрограммирован набор всевозможных поведенческих характеристик, которые можно было встраивать в беспрецедентные по своему масштабу функции – предельная форма порабощения.

В последние века Триллениума полный ментальный контроль своего ноотического «я» превратил большинство этих разумов в эксцентриков самого разнообразного – неисчислимого – толка, тем самым гарантируя их доминирующее положение.

Что же касается Гентуна, мифы о Войнах за материальную массу до сих пор служили ему великим уроком: в обществе демиургов простой смертный обязан вести себя скромно.

Фотонный диск быстро скользил сквозь перемежающиеся регионы материи и света, над плотными жилищами и дорогами, вдоль которых шагали столь же плотные обитатели, хотя когда механическое движение им наскучивало, они взлетали ввысь, подобно эфемерным вихрям, переходя на более бесплотные пути – в царство разума, пульсирующего искусством и достижениями десяти триллионов лет истории.

Диск пролетал над ленточными кварталами, населенными бывшими Девами, которые ныне отказывались от любых технологических новшеств, за исключением самых экстремальных. Они настояли на том, чтобы их жилые районы были построены в виде бобин, медленно разматывающих ленты обновления и локализации шириной с полмили, каждую из которых усеивали фестоны пузырчатых обиталищ, когнитивных галерей и регенерационных ферм. Толпы имажинантных образов – ментальных проекций местных жителей – обрели форму вокруг Гемтуна, проявляя вялое любопытство – но, распознав в нем низкородного Ремонтника, тут же сплющились и поблекли.

Порой Гентуну приходило на ум, что наиболее продвинутые урбании Кальпы были ничуть не менее странными, чем внешний Хаос, – пока не наступал очередной шанс узреть его воочию. В сравнении с ним высшие урбании и ленточные кварталы были не в пример уютнее и привычнее.

Даже здесь трудно потерять разум – свою душу, – но там, за границей реальности…

Фотонный диск ловко закладывал виражи, танцуя по вьющейся дорожке – судя по всему, ради собственного удовольствия, – потом замедлился и на последних милях открыл канал связи с охранным подразделением Астианакса: роями машин, которые ничем не отличались от ярусных смотрителей – если не считать размера и запасов смертоносной мощи.

На высшем уровне Кальпы, окружавшем коренной цоколь Разбитой Башни, располагались урбании, исполинской медузой выраставшие из скального фундамента и прикрытые колпаком рассеянного голубого света, чье отражение растекалось по неботолку. Вертикальные ребра урбании – высотой до восьми миль – медленно колыхались, меняя цвет с багряного на зеленый и алый. При внимательном рассмотрении ребра распадались на стековые пакеты горизонтальных обиталищ, которые непрерывно перемещались друг относительно друга, никогда не повторяясь и вечно образуя новые сочетания.

В каждом размещалось по несколько миллионов Эйдолонов.

Даже здесь, в последнем городе…

Скука, скука, бесконечное повторение развлечений, затем унылое забывание – и вновь свежий восторг…

Диск приблизился к приемной платформе. В гуще роившихся стражей возникло крошечное яркое изображение – сфера с экваториальным поясом изумрудного света, «державное яблоко», регалия монаршей власти и символ привилегий Астианакса Кальпийского.

Стражи идентифицировали Гентуна и разошлись в стороны, давая дорогу.

Хранитель ступил на платформу. Диск исчез с легким хлопком, оставив после себя голубое сияние, растворившееся в полу, который расцвел алыми и золотыми многоугольниками – ритуал столь же древний, как и титул самого Астианакса.

Вереница многоугольников побежала вглубь, показывая дорогу.

Путь вел к одной-единственной, ничем не примечательной двери. За ней, как было известно Гентуну, лежали наиболее приватные помещения и ведомства Астианакса. Однако впервые Хранителю Ярусов была дозволена аудиенция с последним Ратуш-Князем в его личном горнем месте.