Текст книги "Кровная связь"

Автор книги: Грег Айлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 40 страниц)

Глава сорок восьмая

Аэропорт в Натчесе совсем крошечный. Он состоит из двух посадочных полос и кирпичного административного здания, пристроившихся неподалеку от бывшего кочевья индейцев племени натчес. Майкл безупречно сажает самолет на три точки, подвозит меня к своему «форду», и уже через пятнадцать минут мы приближаемся к подъездной дорожке, ведущей к Мальмезону. При виде обсаженной дубами аллеи с розовым указателем для туристов, направляющим их во время ежегодного паломничества, меня вдруг охватывают дурные предчувствия.

– Хочешь, я подвезу тебя к дому? – предлагает Майкл.

Я машу рукой в сторону просвета между деревьями.

– Давай подъедем к твоему дому, а оттуда пешком прогуляемся к амбару. Вдруг Билли Нил и дед дома. Я бы не хотела, чтобы они нам помешали.

Майкл въезжает в Бруквуд и останавливается у своего дома, который притаился на задворках квартала.

– У тебя есть болторез или что-нибудь в этом роде?

Он отрицательно качает головой.

– У меня найдется разве что ножовка.

– Может пригодиться. А как насчет топора?

– Топор у меня есть. Мы что, собираемся разнести амбар на кусочки?

– Будь готов. Или ты не был бойскаутом?

И Майкл, краснея, говорит «нет».

Три минуты спустя мы направляемся через лесок в сторону Мальмезона. Я несу ножовку, он – топор. Завидев впереди главное здание, я беру вправо, в сторону склона, понижающегося к руслу ручья, протекающего на краю поместья. Городок Натчес построен на холмах, у подножия которых петляют многочисленные ручьи и глубокие промоины. Это своего рода тайная сеть водных артерий, хорошо знакомая местной детворе, но практически забытая взрослыми. Почти всеми взрослыми, во всяком случае. А я по-прежнему помню каждую извилину.

Мы приближаемся к амбару сбоку, огибаем его и заходим с тыла, чтобы оставаться невидимыми для любого, кто взглянет в нашу сторону с парковочной площадки позади помещения для слуг. Доски в стенах высохли и посерели от непогоды, но дверь не поддается, несмотря на сильный рывок. Я пристраиваю ножовку к дужке висячего замка и принимаюсь за работу. Когда по лицу начинает ручьями течь пот, меня сменяет Майкл. На руках у него вздуваются жилы и мускулы, и мне вдруг приходит в голову, что Майкл намного сильнее, чем выглядит, и уже совсем не похож на толстяка-мальчишку, каким я его запомнила.

– Готово, – выдыхает он, сдувая с разреза металлическую стружку. – Дай топор.

Я вручаю ему инструмент, и он обухом сбивает замок с тяжелых петель.

– Сезам, откройся, – говорит он.

И распахивает дверь.

Я делаю вдох и забываю выдохнуть.

Внутри амбара собрано больше скульптур Люка Ферри, чем я когда-либо видела в одном месте. Их здесь никак не меньше двадцати, и все они с меня ростом, а некоторые достигают в высоту двадцати футов.

– Вот это да! – шепчет Майкл. – Да это же музей, настоящий частный музей.

Зрелище полированного металла, скрученного руками отца в абстрактные, но оттого не менее красивые формы, производит на меня почти невыносимое впечатление. А когда в ноздри ударяет знакомый запах – запах сена, от которого папа, как ни старался, так и не смог избавиться в амбаре, – у меня подкашиваются ноги. Даже все его инструменты находятся здесь, включая газовый резак с баллонами, ножовку по металлу…

– Кэт? С тобой все в порядке?

Я судорожно хватаю Майкла за руку и делаю шаг внутрь.

– Мне не нужно было смотреть на все эти вещи сейчас. Это слишком тяжело, понимаешь?

– Да. Даже на меня они производят сильное впечатление, а ведь я не был знаком с твоим отцом лично. Ты знала, что все эти скульптуры хранятся здесь?

– Я знала, что дед их собирает, но такого и представить себе не могла. Он, должно быть, сошел с ума. Ему никогда не нравились работы моего отца. А теперь это похоже на то, как будто дед готовится монополизировать рынок.

– Ты по-прежнему хочешь найти вещмешок отца?

– Черт, конечно! Ведь за этим мы и пришли сюда.

Я быстро пробираюсь между скульптурами к деревянной балке, к которой в моем сне подходил отец. Удивительно, но я ни секунды не сомневаюсь в том, что стою в нужном месте. Если вещмешок действительно находится под этими досками, то мой сон как раз и был таким, как Натан Малик описывал вытесненные в подсознание воспоминания: глубоко похороненным, но целым и невредимым. И подлинным.

– Топор?

Майкл передает мне топор так, как медсестра передает ранорасширитель хирургу во время операции. Обухом топора я надавливаю на один край доски, которой в моем сне касался отец. Сердце замирает у меня в груди, когда другой конец доски приподнимается. Я подсовываю под него носок своей туфли, наклоняюсь и выдираю доску из пола.

– Загляни туда, – шепчет Майкл.

Кончики пальцев у меня покалывают, когда я опускаю руку в темноту под полом. Почти сразу же она натыкается на сухую прорезиненную ткань. Вещмешок. Когда я хватаюсь за него и тащу на себя, из пазов выскакивают еще две доски, являя нашему взору тускловато-коричневый мешок, бывший некогда оливкового цвета, который выглядит так, словно в нем нет ничего, кроме грязного белья.

– Думаю, мы только что доказали, что подавленные воспоминания все-таки существуют, – бормочу я.

Вместо того чтобы вслепую шарить в мешке рукой, я осторожно вываливаю его содержимое на пол. Первым выпадает журнал. Это «Плейбой». Он датирован семидесятым годом, и с обложки улыбается роскошная красавица, избранная «Девушкой года». На меня накатывает волна невыразимого облегчения.

– Должно быть, именно на нее он смотрел в моем сне.

– Что? – переспрашивает Майкл. – Ты ни словом не обмолвилась о журнале «Плейбой».

– Ерунда. Это хороший знак.

– Почему?

– Потому что это нормально.

– Ага. Понимаю.

Вслед за журналом на пол падает миниатюрный фотоальбом для моментальных снимков, и горло у меня перехватывает судорога. Потом я вижу альбом для рисования, о котором упоминала Луиза. Дальше идет небольшая пачка конвертов, перетянутая желтой лентой, за которой следует кипа карт, некоторые из них закатаны в пластик. Самый верхний конверт в пачке адресован Люку Ферри, а в качестве отправителя указан Мальмезон. Погашенная марка датирована шестьдесят девятым годом. Рядом на пол приземляется нашивка в виде щита. На ней вышита голова орла, над которой нарисована винтовка с оптическим прицелом и надписью «Снайпер» желтыми нитками вверху.

– Сто первая воздушно-десантная дивизия, – говорит Майкл.

– Что?

– Орел. «Визжащий орел», так называли сто первую дивизию. Я часто видел эту эмблему в мини-сериале «Братья по крови», который показывали по «Хоум бокс офис». Твой отец служил в воздушно-десантных войсках?

– Да. Я узнала об этом совсем недавно.

Майкл листает «Плейбой», а я перебираю пачку писем. Почти все это письма матери к отцу. Некоторые отправлены из Натчеса, но большинство написаны в университете Миссисипи, и на них стоит штамп почтового отделения «Старый Мис». Моя мать поступила в университет, когда папа служил в армии, но не успела закончить и одного курса, как его ранили.

– Нравится? – интересуюсь я у Майкла, который по-прежнему не выпускает из рук «Плейбой».

– Интересно. Все такое древнее, особенно камеры и машины.

– Ну да, можно подумать, как раз на них ты и смотришь.

– Знаешь, я должен признать, что Лола Фалана выглядит совсем недурно.

– Лола Фалана – чернокожая, правильно?

– М-м-м…

Он показывает мне разворот журнала. Я вижу невысокую, отлично сложенную девушку с прической в стиле «афро», которая скачет на лошади.

Снова стянув конверты желтой лентой, я бросаю взгляд на полусгнившие сливы, тоже из вещмешка. Высохшие, сморщенные и черные, они отдаленно напоминают ягоды, которые я могла бы принести домой после детской игры «кошелек или жизнь» в те времена, когда сладости для Хэллоуина еще не продавались в магазинах. Пожалуй, теперь следует внимательно рассмотреть альбом с фотографиями, но я к этому еще не готова. Отложив его в сторону, я бездумно перебираю карты. На верхней представлен участок границы между Вьетнамом и Камбоджей к востоку от Сайгона. На другой изображена какая-то долина под названием А Шау Вэлли. На карте видны сделанные от руки пометки с английскими названиями: «Орлиное гнездо», «Берхтесгаден», «Куррахи», «Холм гамбургеров». Рядом с некоторыми названиями небрежно нацарапаны отметки высоты: «Высота Перри» – 639, «Высота Хоптаун» – 760, «Орлиное гнездо» – 1.487. Под английскими названиями видны печатные буквы другого языка: Донг Со, Але Нинх, Рао Лао. У меня такое чувство, что на этих высотах погибло много американских парней, причем они не должны были там находиться. Ну конечно: внимательно изучив карту, я понимаю, что смотрю на участок границы между Вьетнамом и Лаосом.

– Боже мой! – восклицает Майкл, показывая мне разворот «Плейбоя». – Интервью с Крошкой Тимом. И статья, написанная Нельсоном Альгреном. Фантастика! Знаешь, может быть, твой отец и купил этот журнал как раз из-за этих статей.

– Спасибо, ты очень мне помог.

– Извини. Я думал, ты хочешь сначала увидеть все сама, прежде чем показывать мне.

– Ты прав. Прости меня.

Итак, мне осталось просмотреть альбом для рисования и фотоальбом. Я уже собираюсь взяться за фотографии, когда Майкл снова окликает меня, но таким голосом, какого я еще не слышала раньше.

– Кэт?

Я поднимаю голову и вижу, что лицо его покрылось смертельной бледностью.

– Что такое?

Он качает головой, потом протягивает мне журнал. Между двумя страницами засунуты три фотографии. На каждой из них снят ребенок, каждый раз другой. На первых двух я вижу мальчиков в возрасте шести или семи лет. На третьей фотографии запечатлена темноволосая девчушка лет примерно пяти.

Все дети обнажены.

– Это ты? – спрашивает Майкл.

В глазах у меня стоят слезы.

– Нет.

Один из мальчуганов и не подозревает, что его снимают, зато второй явно испуган. Он держит свой крошечный пенис так, словно собирается помочиться, но я буквально вижу оставшегося за кадром мужчину, который приказывает ребенку трогать себя.

Желудок у меня подступает к горлу. Я хочу вернуть его на место, но не могу. Уронив журнал на пол, я вскакиваю, бегу в угол, и меня выворачивает наизнанку. Выпрямившись и глотая воздух широко открытым ртом, я отплевываюсь и вдруг чувствую, как что-то касается моей руки.

Я мгновенно разворачиваюсь и изо всей силы бью Майкла в лицо.

Он удивленно моргает, но не делает попытки защититься. Я отвожу руку назад, чтобы нанести новый удар, но тут что-то смыкается вокруг моего запястья, и мой кулак останавливается на полпути.

Это рука Майкла.

– Кэт? – негромко и мягко окликает он. – Это я, Майкл.

Из груди у меня вырывается душераздирающий крик. Он рождается где-то глубоко внутри, ниже диафрагмы. Если бы мой кулак попал в лицо Майклу, то непременно сопровождался бы таким криком. Меня охватывают ярость, унижение и еще что-то, чему я даже не могу подобрать названия. Когда крик наконец стихает, моя рука все еще дрожит примерно в дюйме от его лица.

– Думаю, нам пора сматываться, – говорит Майкл. – Мы можем поговорить обо всем у меня дома.

Я не отвечаю.

– Я понесу вещмешок. Мы должны забрать его с собой.

Майкл с силой отводит мою руку и опускает ее. Затем приседает, складывает разбросанные вещи в вещмешок, обнимает меня за талию и ведет между скульптурами к двери амбара.

Я замираю на месте.

С потолочной балки надо мной свисает скульптура, которой я не заметила, когда входила сюда. Ее закрывал от меня пол чердака. Но сейчас я вижу ее вполне отчетливо. Это повешенный. Стилизованный, ясное дело, но тем не менее именно повешенный мужчина и никто иной. Сработанный в натуральную величину и уродливый, как сама смерть. Лицо являет собой ту же анонимную овальную маску, что и статуя в доме Луизы, а вот тело вылеплено со всей тщательностью. Сначала я думаю, что это самоубийца, но у скульптуры какой-то официальный вид. Как если бы мужчину повесили за какое-то преступление. Стальная веревка безупречно прямой линией поднимается от его шеи кверху, где обрывается крюком, за который тело можно подвесить где угодно.

– Этой скульптуры я никогда раньше не видела. А мне казалось, я видела все его работы.

Нет, – возражает голос у меня в голове. – Тех скульптур, что стоят в доме Луизы, ты тоже никогда не видела.

– Это совсем другое дело, – говорю я.

Неужели? Совершенно очевидно, что отец делал многое, о чем ты не имеешь представления. Или не помнишь…

– Кэт? – спрашивает Майкл. – Ты разговариваешь со мной?

– Что?

– Пойдем. Крик был очень громким.

Он тащит меня к двери, а я все никак не могу оторвать глаз от скульптуры повешенного.

Глава сорок девятая

Пока Майкл тащит меня по лесу в сторону Бруквуда, я неотступно думаю об отце, о том, как в моем сне он ходил по воде. Проснувшись, я была твердо уверена, что он хотел мне что-то сказать. Помочь. Поведать тайную правду о его жизни и моей. Но, возможно, я ошибалась. Может быть, он хотел извиниться за что-то. Не в буквальном смысле, разумеется. Я знаю, что он не может со мной общаться из царства мертвых или где он там пребывает. Это всего лишь мое подсознание создает образы. Но тем не менее…

– Я прошу прощения за то, что сорвалась, – бормочу я. – Тебе необязательно со мной оставаться.

– Не говори глупостей, – отвечает Майкл. – Сейчас тебе нельзя быть одной.

Такое впечатление, что мы никогда не доберемся до Бруквуда. Ноги у меня словно налились свинцом, и влажность, висящая в воздухе, не позволяет экстрагировать кислород для дыхания.

– Мне нужно поговорить с матерью.

– Зачем?

– После отца она моя ближайшая родственница. Не думаю, что смогу получить разрешение на эксгумацию без ее согласия.

– Кэт, ты только взглянула на три полароидных снимка и скульптуру и то едва не сорвалась с катушек. А теперь заявляешь, что хочешь посмотреть на тело своего отца? После того как оно разлагалось в течение двадцати лет?

Я вздрагиваю всем телом.

– Смотреть на него будет легче, чем на те фотографии.

– Кэт…

– А что еще прикажешь мне делать, Майкл? Я должна копать до тех пор, пока не узнаю правду. Если я этого не сделаю, то сойду с ума.

Он смотрит на меня глазами, полными жалости и сочувствия.

– Думаю, прежде чем ты начнешь делать что-то, тебе необходимо поговорить с доктором Томом Кейджем.

– С доктором Кейджем?

– Да. Помнишь, что он мне говорил? Твой отец доверил ему кое-что из своих воспоминаний о войне. А Том, похоже, был о Люке высокого мнения. Я думаю, для начала ты должна выслушать Тома.

– Никто не признается семейному доктору в том, что насиловал и растлевал собственную дочь.

– Не будь так уж уверена. В прежние времена семейный врач был кем-то вроде священника. Особенно на Юге. Он был единственным, кому некоторые могли излить душу на законных основаниях.

Я останавливаюсь и без сил приваливаюсь к серому стволу дуба.

– Что случилось? – спрашивает Майкл.

– Ты можешь подогнать сюда машину?

Несколько мгновений он молча внимательно рассматривает меня. По его глазам я вижу, что сейчас он мыслит как врач, выискивая во мне симптомы… Чего?

– Ты обещаешь дожидаться меня здесь?

– Естественно. Чего ты боишься?

– Я боюсь, что подобный шок может спровоцировать развитие маниакального состояния. Если так и случится, ты перестанешь отдавать себе отчет в своих действиях. И, думаю, тем или иным способом, но покончишь с собой.

Я скольжу по стволу дерева и опускаюсь на мягкую землю. Кора царапает мою кожу, и я почему-то радостно приветствую эту боль.

– Пожалуйста, Майкл…

– Я вернусь через две минуты.

Как только он скрывается из виду, я вываливаю на землю содержимое вещмешка отца: «Плейбой», карты, письма, сливы, снайперскую нашивку, альбом для рисования, фотоальбом на пружинке. Затаив дыхание, я открываю фотоальбом, снимки в котором для сохранности уложены в пластиковые кармашки. Еще никогда в жизни я так не боялась того, что увижу. Если там будут другие фотографии детей, я буду просто стараться равномерно дышать, пока не отключусь. Раньше у меня это не получалось, но сегодня…

На первом снимке в сумерках виден олень, самец с ветвистыми рогами. Я уже готова облегченно перевести дух, но сдерживаюсь. Каждая фотография в этом альбоме таит в себе опасность.

На другом снимке запечатлен черный медвежонок. Еще на одном – змея, медноголовый мокассиновый щитомордник, обвившаяся вокруг ветки кипариса.

Сердце замирает у меня в груди.

На очередной фотографии я вижу обнаженное коричневое тело. Но это не ребенок. Во всяком случае, не в препубертатном возрасте. Это Луиза Батлер, только на тридцать лет моложе той, с кем я разговаривала в маленьком домике на острове. На фотографии ей, наверное, еще нет восемнадцати. На фоне заката она стоит на берегу реки, без малейшего стеснения глядя в объектив. Грациозность и красота ее тела делают Лолу Фалану из «Плейбоя» обычной девушкой.

Я переворачиваю страницу.

Снова Луиза на берегу реки, только теперь повернувшись в профиль к заходящему солнцу. Сидит она, похоже, в позе лотоса.

При виде следующей фотографии во рту у меня становится сухо. На ней мой отец одной рукой обнимает Луизу за талию. Она обнажена, а на нем лишь старые джинсы из грубой хлопчатобумажной ткани, обрезанные по колено, и больше ничего. Бронзовый от загара, он выглядит таким сильным и счастливым, каким я его никогда не видела. Снимок получился немножко перекошенным, как если бы он установил фотоаппарат на полено и сделал фотографию с помощью таймера. Я никогда не видела его таким счастливым с матерью.

На следующей фотографии несколько чернокожих ребятишек играют в пыли на дороге, но все они одеты. Я перелистываю страницы, и снимки передо мной превращаются в монтаж жизни на острове. Не той привилегированной жизни, которую я видела в качестве внучки доктора и миссис Киркланд, а повседневного существования негров, которые безвыездно жили на острове. На одной фотографии папа снят вместе с молодым чернокожим пареньком. Кто это, Джесси Биллапс с прической в стиле «афро»? Они сидят на крыльце и бренчат на акустических гитарах. На перилах стоят бутылки с дешевым вином, а перед ними во дворе танцует босая массивная чернокожая женщина с отвисшей грудью. На третьем пальце левой руки у отца надето отбитое бутылочное горлышко. Я буквально слышу скорбный вопль, который издают струны, когда он проводит по ним осколком стекла.

На последней фотографии снята я.

Я сижу на полу амбара, поджав под себя ноги, совсем как Луиза на фотографии в позе лотоса. Я уперла локти в колени, положила подбородок на руки и смотрю прямо в объектив фотоаппарата большими круглыми глазами, так похожими на глаза отца. На этом снимке я выгляжу такой умиротворенной и спокойной, какой, наверное, никогда не была в жизни.

На вид мне около двух лет.

Что случилось со мной после этого? Куда исчез мир и покой из этих глаз? Кто в этом виноват? Человек, который сделал этот снимок?

С долгим облегченным вздохом я закрываю альбом и выпускаю его из рук. Он падает на сгнившие сливы, нанизанные на леску. Есть что-то отталкивающее в том, чтобы держать фрукты в вещмешке под полом. У слив особенно отвратительный вид, словно их хранили для какой-то цели, неведомой простым смертным. Что-то вроде ожерелья, может быть, какое надел бы крестьянин, чтобы отогнать вампиров.

– Мисс Кэтрин? Это вы?

Среди деревьев появился чернокожий мужчина в рабочем комбинезоне цвета хаки, заляпанном пятнами жира и масла. Это Мозес, садовник. Проведя столько лет в Мальмезоне, он движется среди деревьев, как призрак. Должно быть, они с папой часто натыкались друг на друга во время странствий под навесом из сплетенных дубовых веток.

– Я, Мозес.

– С вами все в порядке? Вы не упали, часом?

– Я просто отдыхаю.

Он подходит ближе, но движется осторожно и медленно, совсем как Пирли, когда обслуживает гостей дома, которые еще не знакомы с ней. Мозес, должно быть, ровесник моего деда. Время и прожитые годы согнули его спину, подобно дереву, которое наконец уступает многолетнему напору ветра, вредителей и дождя. Белки глаз у него пожелтели, а щеки заросли седой щетиной. Трудно представить, что когда-то я видела, как этот мужчина носил на плечах железнодорожные шпалы.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает Мозес. – Рисуете картину?

Он заметил альбом для рисования, единственный артефакт из вещмешка, который я еще не рассмотрела.

– Я просто разглядываю старые фотографии, которые сделал когда-то мой отец.

Он согласно кивает, но тут на глаза ему попадается кое-что еще.

– А это что такое?

Он указывает на сливы.

– Какие-то гнилые фрукты. Я думаю, это сливы.

Мозес наклоняется и поднимает с земли нитку с почерневшими плодами. Он внимательно рассматривает одну ягоду, мнет ее в пальцах, потом подносит к лицу и нюхает.

– Мозес, вы храбрее меня.

Он смеется.

– Вы же не мужчина. Вы женщина.

Я давно задавала себе вопрос, действительно ли Мозес такой бесхитростный и даже туповатый, каким выглядит, но так и не на нашла на него ответа.

– Это не сливы. – Он пробует один из почерневших плодов на зуб, покусывая его и определяя текстуру. – Это похоже на шкуру.

– Шкуру?

– Кожу. Это шкура какого-то животного. Высохший кусочек чего-то.

– Может, это что-то вроде охотничьего трофея?

Мозес пожимает плечами.

– Наверное.

Он отдает ожерелье, и на память мне приходят слова седобородого человека из Клуба ветеранов Вьетнама: «А сейчас в доброй половине голливудских фильмов только и показывают негодяев, которые отрезали уши и убивали женщин и детей. Не буду лгать, иногда такое случалось».

Борясь с приступом тошноты, я прячу ожерелье в вещмешок.

– Мисс Кэтрин? С вами точно все в порядке?

Я киваю и начинаю собирать остальные вещи отца. Я вижу, как далеко позади Мозеса между деревьями медленно и осторожно пробирается «Форд-Экспедишн» Майкла.

– Тебе известно что-нибудь об острове ДеСалль, Мозес?

Он задумчиво морщит лоб.

– Боюсь, ничего нового я вам не скажу.

– Но ведь ты хорошо знал его?

– А как же иначе? Ведь я там родился.

Дрожь предчувствия пробегает у меня по телу.

– Ты родился на острове?

– Да, конечно. Я думаю, что любой, кто работал на вашу семью, родился на острове. Доктор Киркланд всегда говорит, что люди разучились работать. Наверное, он прав. А еще он говорит, что только люди с острова умеют отрабатывать свою зарплату.

Нищенскую зарплату, держу пари.

– Тебе нравится мой дед, Мозес?

– О да, мэм. Доктор Киркланд всегда был очень добр ко мне.

– Я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Мозес оглядывается по сторонам с таким видом, словно опасается, что его могут подслушать.

– Вы знаете своего деда, мисс Кэтрин. Он жесткий хозяин и знает, как выжать деньги даже из коровьего дерьма, прошу прощения за такое выражение.

Я ничего не говорю, оставляя недосказанную пустоту, которую Мозес чувствует себя обязанным заполнить.

– Много лет назад я услышал одну историю, так вот она как раз о докторе Киркланде. Один плантатор дал своему рабу пинту виски. А потом другой раб спрашивает, как ему понравилось, и первый отвечает: «Понимаешь, если бы оно было хорошим, он бы не дал его мне, а если бы оно было плохим, я бы не стал его пить».

Оказывается, Мозес далеко не простак.

– Доктор Киркланд заботится о людях на острове, – быстро добавляет он. – Они живут там намного лучше, чем большинство их черных собратьев в городе.

– А что ты можешь сказать о моем отце, Мозес?

Он явно смешался и не знает, как реагировать.

– Вы имеете в виду мистера Люка?

– Да.

Он широко улыбается, обнажая пожелтевшие от табака зубы.

– У мистера Люка, когда он проходил мимо, всегда находилось для меня доброе слово. Иногда он давал мне покурить то, что курил сам. Если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю.

– Мне нравился старина Люк, но приходилось быть осторожным. Доктор Киркланд очень не любил его.

«Форд» Майкла уже совсем рядом, он движется между деревьями, как танк, опасающийся нарваться на мину.

– Ты любил остров, Мозес?

Он пожимает плечами.

– Так ведь в то время я ничего другого не видел. Хотя сейчас я бы туда не вернулся. Мне интересно смотреть телевизор по вечерам. И еще мне не нравится эта река. Слишком много людей погибло в ее водах.

– Ты был знаком с кем-нибудь из тех, кто утонул?

– У меня был кузен, который утонул в этой реке. Я хорошо его знал.

– Как его звали?

– Парнишку звали Энос. Но, по-моему, за несколько лет до того в реке утонула и маленькая девочка.

– Ты считаешь остров плохим местом?

Мозес, прищурившись, смотрит так, словно пытается разглядеть что-то вдалеке.

– Что вы имеете в виду, мисс Кэтрин?

– Там есть что-то плохое? Что-то такое, что ты не в силах объяснить, просто чувствуешь, что оно там есть? Когда я бывала на острове, у меня иногда возникало такое чувство.

Садовник прикрывает глаза. Спустя мгновение по его телу пробегает крупная дрожь. Потом он открывает глаза и смотрит на меня, как маленький мальчик.

– Когда я был молод, старики рассказывали, будто по ночам убийцы из тюрьмы бродили по дорогам. Из «Анголы», понимаете? Вроде как они ночью убегали из тюрьмы, переплывали на остров и бродили по дорогам, поджидая детей. Хотя сейчас все это похоже на страшные сказки, которыми нас тогда пугали. Как бы то ни было, многие дети и вправду боялись подходить к дорогам после наступления темноты. И даже днем боялись, особенно когда были одни.

– Почему?

Он снова пожимает плечами.

– Я рассказываю вам, как все было. А насчет почему… вам нужно расспросить кого-нибудь другого. Но вот что я вам скажу. У меня там много родственников, но за последние сорок лет я там почти не бывал. И если хотите знать, не буду переживать, если никогда больше туда не попаду.

«Форд-Экспедишн» Майкла с ревом выныривает из чащи позади Мозеса. Садовник машет мне на прощание рукой и исчезает за деревьями. К тому времени, когда Майкл опускает стекло, его уже и след простыл. Как и мой отец, он превратился в еще один призрак Мальмезона.

Я подхватываю мешок с секретами Люка Ферри и забираюсь во внедорожник.