Текст книги "Параноики вопля Мертвого моря"

Автор книги: Гилад Элбом

– Ну как тебя туда посадить? Ты же психически болен.

– Ну а если там решат в конце периода наблюдения, что я простой террорист. Что ты будешь делать?

– Не волнуйся. Я им скажу, что ты чокнутый.

– Чего стоят твои слова? Ты ведь всего лишь помощник медсестры.

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Ты ничего не сможешь сделать. Когда меня придут забирать, ты будешь стоять в стороне и смотреть.

Чего ему от меня надо? Нет бы молол чушь, как нормальный псих.

– Я так понял, ты книгу не читал?

– Не читал.

– А теперь говоришь, что ты – Пятница.

– Я не Пятница, я – медведь.

– Ибрахим Ибрахим, ты не Пятница, не медведь. Ты – это ты. И пока ты тут, на реабилитации, тебя научат многим вещам. Одна из них – снова построить себя из разобщенных частей.

– Я – медведь.

– В книге нет медведей. У Робинзона Крузо есть собака, кошка, попугай и козы. Медведей нет.

– Я – медведь.

– Ладно. Иди, скоро ужин.

– Ладно.

Только я собираюсь пойти в столовую проверить, кто сегодня дежурный и – что важнее – избавиться от Ибрахим Ибрахима, меня перехватывает Абе Гольдмил и сует мне под нос свой блокнот.

– Вот, – сообщает он, – прочти это.

 
Автостопом вдоль и поперек твоих рельефов
Мои кармические ботинки ласкали твои гранитные хребты.
Я был настоятелем в твоих владениях,
Я стоял и смотрел, как ты вздымаешь свою снежную грудь
К моим жилистым волосатым ногам. И я прильнул
Своими пьяными от Дзэн губами куда-то под твой плодовитый колпак.
Я забрался туда, где селятся орлы и койоты
И приготовил себе миску грошовой еды.
Я сказал: «Я хотел бы прикоснуться к твоему зеленейшему лесу,
И левитировать над твоими самыми крутыми холмами».
Ты сказала: «Да брось свою буддистскую чухню, чувак,
И вонзи свою дхарму поглубже в моё устье».
И я сказал: «Прощай, я ухожу в Тибет.
Дождешься ты меня?» А ты: «Ещё бы нет».
 

Вызываю доктора Химмельблау. Она приходит и дает Абе Гольдмилу еще дозу тегретола. «Но беспокойтесь, – говорит она, – я уже заметила, что он последнее время был подавлен, так что я увеличила ему дозу антидепрессанта. Но, по всей видимости, он от него перевозбуждается. Попробуем уравновесить его стабилизаторами. Дайте мне знать, если он снова станет буянить».

– Хорошо.

Они говорят, что я злой. Доктор Химмельблау говорит, что постоянно надо быть начеку. Она уходит как раз в тот момент, когда приносят еду: жирная яичница, консервированные сардины, переваренные макароны (опять) и много хлеба. Если в кухне не хватает продуктов, нам приносят много хлеба. Пациентам это нравится. Если бы они только могли (точнее, если бы я им позволил) они бы жевали хлеб целыми днями. Они говорят, что я морю их голодом, а доктор Химмельблау говорит, что им необходимо понять значение слова «мера», и ограничивать их есть наша обязанность.

После ужина я пытаюсь отловить кого-нибудь, кого я ещё не допрашивал насчет Робинзона Крузо – посмотреть, живы ли они. Деста Эзра разговаривать не будет. Ассада Бенедикт на кухне, моет посуду. Урия Эйнхорн у себя, и, наверное, спит. Разбудить его? Поговорить о Робинзоне Крузо? Навряд ли. Мне придется будить его в восемь – прием лекарств, – так что я не вижу смысла дважды соблюдать весь процесс пробуждения нарколептика  [25]25
  Нарколептик – больной, подверженный приступам нарколепсии (заболевание, характеризующееся кратковременными труднопреодолимыми приступами сонливости и утратой мышечного тонуса).


[Закрыть]. С тем же успехом можно попытаться поговорить с некромиметиком  [26]26
  Некромиметик – больной, подверженный приступам некромимезиса (от некро – смерть и мимезис – подражание; состояние, при котором человек считает себя мёртвым).


[Закрыть].

Ассада Бенедикт наклонилась над раковиной. На ней длинный клеенчатый желтый фартук. Она медленными круговыми движениями намыливает тарелки.

– Как дела?

– Хорошо. Я сегодня лучше себя чувствую. Намного.

– Правда?

– Да. Я думаю, что мне уже пора обратно.

– Куда?

– Домой.

– Домой? У тебя нет дома. Ты здесь уже сколько?

– Шесть лет.

– И ты думаешь, что после этих шести лет ты можешь вот так уйти из больницы домой?

– Я не про сейчас. В будущем. Может, на следующей неделе.

– На следующей неделе. А два часа назад ты говорила, что ты мертвая.

– То было два часа назад. Сейчас, по-моему, все кончилось.

– Что кончилось?

– Смерть.

– Смерть кончилась?

– Да. Я думаю, что меня можно выпустить.

– А почему бы тебе не поговорить об этом с доктором Химмельблау. Это она решает, а не я.

Бедная Ассада Бенедикт. Это государственная больница, что означает, что ей придется пробыть здесь столько, сколько будет существовать государство. Её семья избавилась от нее сто лет назад, когда она только начала говорить о том, что она мертвая. Потом она годами скиталась по всяким приютам и учреждениям и, наконец, осела у нас, в реабилитационном блоке.

– Хорошая мысль, – говорит Ассада Бенедикт. – Я поговорю с доктором Химмельблау. Она меня выпустит. Она хорошая женщина.

– Ладно, послушай меня. У меня есть вопрос.

– Да?

– Ты читала «Бродяг Дхармы»?

– «Бродяг Дхармы»?

– Ой, нет, извини, я ошибся. «Робинзона Крузо».

– «Робинзона Крузо»?

– Да, «Робинзона Крузо».

– А почему ты сказал «Бродяги Дхармы»?

– Я перепутал, извини. Я имел в виду «Робинзона Крузо».

– Да, я читала «Бродяг Дхармы».

– Мне не интересно про «Бродяг Дхармы». Я просто перепутал. Это все из-за вас, вы меня с толку сбиваете. Вы и вся чушь про «Бродяг Дхармы».

– Ну, – говорит Ассада Бенедикт и трет светло-голубые тарелки грязной, потрепанной губкой, на которой уже и мыла нет, – обе книги про рабов, так что их легко спутать.

– Про рабов?

– Конечно. У Робинзона Крузо есть Пятница, а у бродяг Дхармы есть Принцесса.

– Принцесса? Какая ещё Принцесса?

– Ну девушка. Которую они пускают по кругу в самом начале книги.

– Пускают по кругу?

– Да, да. Они приводят её к себе в квартиру и заставляют её заниматься с ними сексом. Со всеми тремя. Сначала этот Джефи, так сказать, осчастливил её. Потом, так сказать, наступил черед этого Альвы. А потом она плачет на полу, пока они, так сказать, работают над нею втроем.

– Она плакала?

– Она и плакала, и смеялась, что означает, что её это очень травмировало. Я так думаю.

– Ну а может она была немного не в себе?

– По-моему, да, – говорит Ассада Бенедикт, – потому что они на самом деле говорят, что она, так сказать, была тронутая. Но им было все равно. Они поразвлеклись с ней и оставили её лежать на полу, скрючившуюся, изнасилованную и оскверненную. А потом они даже говорят ей, что отныне они будут делать это с ней каждую неделю. Они решили, что ей это понравилось.

– А ей не понравилось?

– Не думаю. Они воспользовались её состоянием: она – беспомощный душевнобольной человек. А они называют это буддизмом. Они решили, что ей нужна такая помощь, что она действительно этого хочет.

– Ладно, – говорю я, – закончишь с посудой, зайди ко мне, я дам тебе твои лекарства.

– Хорошо, – говорит Ассада Бенедикт и, скорее всего, не догадывается, что у меня почти что лопнуло терпение от её психотических бредней.

Вот уже все приняли свои лекарства и улеглись спать. Я сижу у себя на посту сиделки и читаю еще несколько абзацев «Робинзона Крузо». Теперь точно все спят. Я откладываю книгу и пишу свой дурацкий отчет, как будто может произойти что-то интересное. Будто ни с того ни с сего у них наступит серьёзное улучшение, и они будут готовы начать новую жизнь в добром здоровье, в труде и общественном достоинстве. Снова беру книгу, но минут через десять снова откладываю её и черчу какие-то каракули на черновиках, чтобы убить время.

Всё, уже десять часов, моя смена закончилась; только я собираюсь уходить, как звонит Кармель.

– Заглянешь?

– Не могу. Мне надо написать доклад.

– О чем?

– О Робинзоне Крузо.

– Приезжай, я напишу его за тебя.

– Не думаю.

– Не волнуйся, будет хороший доклад. Какой курс?

– Литература восемнадцатого века.

– А какая у тебя тема?

– Репрезентация субъективности.

– Нет проблем. Я напишу его тебе.

– И не будешь болтать о том, что психиатрия – это тяжелая форма тирании, замаскированная под научное сострадание?

– Но ведь так оно и есть.

– Я знаю, что ты так думаешь, но ты можешь написать работу без упоминания об этом?

– Конечно.

– Обещаешь?

– Обещаю очень постараться.

Я тушу свет, отмечаюсь и иду на стоянку, завожу мотор и пытаюсь найти что-нибудь интересное на радио. На всех станциях играет печальная, ночная, зимняя музыка. Тогда я ставлю кассету Cradle of Filth «The Principle of Evil Made Flesh» и трогаюсь. На дороге темно и скользко, в машине холодно, и когда я подъезжаю к дому Кармель, снова начинается дождь, и все, чего мне уже хочется – отменить всё сразу, поехать домой и начать работать над докладом или просто заползти под одеяло подальше от всех этих людей. Чего им от меня надо? Что они меня так достают? Какого секса им от меня надо, в такую-то погоду? Кто знает, что за планы на вечер у Кармель. Может, мне сказать ей, что я не могу остаться у нее, что мне действительно надо домой работать?

Но вот она открывает дверь. На ней голубые шорты и белая майка, и все мои планы о побеге улетучиваются. Она улыбается. Лицом, носом и ушами я чувствую тепло из её квартиры. Я обнимаю её и захожу, и она наливает мне чаю, и мне становится немного жарко, но вместе с тем приятно и спокойно.

– Хочешь, поиграем в Робинзона Крузо и Пятницу? – спрашивает она, и её лицо совсем рядом с моим, и я вдыхаю её теплое дыхание, и оно пахнет мятой и мёдом.

– А как играют в Робинзона Крузо и Пятницу?

– Очень просто, – отвечает она, – я разденусь, ты спасаешь мне жизнь, а я ставлю твою ногу себе на голову, а потом мы делаем это в зад.

– О’кей, – говорю я, и мы играем в Робинзона Крузо и Пятницу, а когда мы заканчиваем, Кармель говорит, чтобы я отправлялся в душ, а она тем временем начнет работать над моим докладом.

– Ты же не сейчас собираешься его писать?

– Почему нет? Книга у тебя с собой?

– «Робинзон Крузо»?

– Угу. Мне она может понадобиться. Для цитат.

– Да, вот она, – говорю я, достаю книгу из рюкзака и кладу ее на стол. Я целую Кармель в щеку, беру из шкафа полотенце и долго стою под горячим душем, а когда я возвращаюсь, она, снова в шортах и майке, сидит перед компьютером и печатает.

– Ну и как оно?

– Хорошо, – отвечает она, не отрывая глаз от монитора. – Послушай, мне тоже надо сбегать в душ. Только пока не читай. Еще не готово.

– Ладно, – говорю я, и, естественно, сажусь читать, едва услышав шум воды.

Попав в результате крушения на необитаемый остров, Робинзон Крузо оказывается лишенным тех, кто мог бы дать ему чувство превосходства, лишенным зависящих от него людей, которые могли бы восстановить его в роли правителя и опекуна. При полном отсутствии женщин, детей, негров, евреев или арабов Робинзон Крузо не может доминировать и порабощать кого-либо низшего, что столь важно для его выживания как венца творения. Так его первой и важнейшей задачей на острове становится создание воображаемого порядка.

Считая себя представителем высшей расы, Робинзон Крузо начинает изобретать низшее человеческое существо, могущее поддерживать в нем чувство господства. Поэтому несуществующие островитяне становятся воображаемой ордой злобных людоедов, нечестивыми дикарями, готовыми съесть беднягу Робинзона заживо. Опасность, говоря по справедливости, совершенно безосновательна. За двадцать восемь лет на острове Робинзона Крузо не потревожил ни один так называемый дикарь. Страх быть съеденным, подвергнуться нападению и даже быть замеченным местными жителями тщательно сфабрикован. Действительная же опасность лежит в том, что островитян не существует. Отсутствие кого-либо ещё – вот что сильнее всего угрожает Робинзону Крузо.

Ибо если не будет слабых и смиренных, как сможем мы укрепить сознание своего преимущества? Для того, чтобы обозначить себя цивилизованными, нам нужны якобы дикари. Для того, чтобы постоянно подпитывать иллюзию собственного здоровья, нам нужны якобы больные. Для утверждения нашей щедрости, нам нужны якобы бедные.

Если не будет людей, подойдут и животные. Сознание господства и власти поддерживается в Робинзоне Крузо его верными подданными: собаками, кошками, козами и попугаем. Все они, однако, есть лишь прообразы его самого главного питомца: Пятницы.

Определяя Пятницу как падшее существо, как зверя, нуждающегося в помощи, защите, приручении и спасении, Робинзон Крузо становится благодетелем, защитником, спасителем и творцом. Зверю нужно дать имя, его нужно научить есть, одеваться и говорить; ему нужно дать духовные наставления и правила достойного поведения, и нет конца трудам хозяина.

Послушный пес, говорящий попугай, съедобные козы. Не только эти архетипы ручных зверей предвещают появление раба, которого так же легко приручить. Сама земля, разграбленная и истощенная, предвосхищает появление такого покорного Пятницы. «Он дал мне понять, – говорит Робинзон Крузо, – что будет трудиться еще усерднее, если я скажу ему, что делать».

Пятница должен отказаться от своего прежнего «я» ради того, чтобы подняться на высшую ступень; Робинзон Крузо считает, что он жаждет этого и приемлет это с радостью. Он верит, что отречение от семьи, родины, культуры, и языка вполне формально для того, чтобы Пятница достиг высшей цели: стал бы верным слугой Хозяина острова. Но даже став таковым, Пятница продолжает оставаться опасным. Для того, чтобы оправдать акты агрессии как самозащиту, Робинзону Крузо необходимо продолжать опасаться призрачной угрозы.

В самом деле, злодейство кого-то другого – не только доказательство нашей правоты, но и высокоэффективное и часто необходимое средство для очистки совести. Называя островитян дикарями, Крузо – воплощение порабощения и притеснения – может очиститься от собственного варварства. Обвиняя женщин в ведовстве, мужчины-инквизиторы сумели назвать преследование своих беспомощных жертв священной миссией. Заподозрив евреев в тайном заговоре с целью установления вселенского господства, немцы начали прокладывать свой путь к владению миром. Называя наших соседей террористами, мы узакониваем нашу злонамеренную практику: похищение людей и заточение их в тюрьмы, пытки, убийства, бессмысленные бомбежки и мор голодом. Называя психически здоровых людей сумасшедшими, мы даем себе право под маской лечения изолировать и мучить слабых и бедных.

Таким образом псевдосострадательный психиатр несет жестокость и притеснение. Ему постоянно необходимо быть рядом со своими пациентами, чтобы построить картину восприятия себя самого. Он окружает себя якобы сумасшедшими, чтобы самому оставаться в здравом уме и твердой памяти. Чтобы чувствовать себя при деле, ему нужны беспомощные люди. А если таких вокруг нет, их надо найти. Он ставит несчастным диагноз, классифицируя их как исполненных угрозы монстров, и утверждает себя как сильного, умного и великодушного. Если же он не может найти таких несчастных, он их создает. Следовательно, высшая цель поиска психиатром низших духом есть превращение обыкновенных людей в сумасшедших.

Я слышу, как Кармель открывает дверь ванной комнаты и быстро ложусь в кровать, закрываю глаза и делаю вид, что думаю о субъектах и предикатах. Вот в этом примере грамматический субъект Ибрахим Ибрахим, подобно остальным трем элементам предложения, может выступать также и в качестве психологического предиката: Ибрахим Ибрахим едет завтра в Берлин.

Входит Кармель, я открываю глаза. Она улыбается; она завернулась в полотенце; оно закрывает её грудь, но лишь наполовину прикрывает её зад.

– Здорово, когда ты под горячим душем, а снаружи так холодно, да?

– Да, – отвечает она, – только у меня пошла холодная вода, так что пришлось быстро вылезать.

– Вот ведь, – говорю я и глажу её колено. – В следующий раз пойдешь первая.

– Прочитал? – спрашивает она.

– Нет, конечно.

– Вот и хорошо. Когда сдавать?

– Послезавтра.

– Ночевать останешься?

– Я бы с радостью, но не получится. У меня завтра утренняя смена. Надо быть в больнице в семь.

Что на самом деле не совсем правда: мне надо быть в больнице в три, как обычно. А вот проснуться пораньше я собираюсь – это точно.

Глава 6

Солнце уже высоко, но все вокруг до сих пор бесцветно. Временами Иерусалим похож на Северный полюс – такой же унылый и мрачный целыми неделями; из темных туч льет дождь, и ни луча света, ни дуновения тепла. Не то чтобы я бывал на Северном полюсе, просто мне кажется, что такая погода должна быть там, а не тут, в Средиземноморье. Здесь должно быть жарко и чувственно: каплями стекают мед и оливковое масло, фиги и гранаты зреют на больших деревьях, все такое сочное и буйное, на солнце блестит зеленое и красное.

Я уже успел принять душ, одеться, и вот теперь сижу за компьютером, пью вторую чашку чаю и слушаю «Lightning to the Nations» группы Diamond Head. Я встал рано с твердым намерением работать продуктивно и эффективно (два слова, которые очень нравятся моей маме). Ненавижу рано вставать. Вот почему я выбрал смену, которая начинается в три часа. Все остальные её терпеть не могут. Оделия, доктор Химмельблау, все медсестры и врачи в остальных блоках, все психологи, социальные педагоги, трудотерапевты, арт-терапевты, специалисты по психодраме. Они встают рано, скорее всего потому, что у них есть дети, и если бы они работали с трех часов, им нечем было бы заняться дома, потому что вряд ли они слушают хэви-метал и пишут работы по «Робинзону Крузо». Им вряд ли нравится возвращаться поздно вечером, усталым, к усталым супругам, и никто их не ждет с чашкой горячего чаю с мятой и с медом и с подробными планами касательно активной интерпретации ключевых сцен из великих мифов западной культуры. Вот они и спрашивают меня, мол, не буду ли я против взять все дни с трех часов и на следующей неделе, не понимая, что мне на самом деле нравится работать с трёх. Если работать в утреннюю смену, то надо приезжать к семи часам, а в восемь начинать будить Ассаду Бенедикт, Иммануэля Себастьяна, Урию Эйнхорна, Абе Гольдмила, Амоса Ашкенази, Ибрахим Ибрахима и Десту Эзру а потом снова Урию Эйнхорна, а потом всех сначала ещё раз. Это, знаете ли, труднее, чем уложить их спать.

Ночной смены у нас нет. В других блоках есть, и все их любят (за них больше платят), но доктор Химмельблау решила: если надо помочь пациентам достичь независимости и выйти из нашего учреждения, им надо самим преодолеть свои страхи и беспокойства и привыкнуть к жестокой реальности – спать без присмотра. В столовой есть специальный телефон, по которому можно вызвать дежурного врача, если будет необходимость. Пока не было.

Когда в армии мне выпадало стоять на посту, я всегда выбирал ночное время. Вовсе не потому, что за это больше платили. В армии вообще ни за что не платят, и поэтому ночную смену не любил никто. В армии дают лишь небольшое жалованье, которого хватает на пачку сигарет раз в два дня, да на кино раз в неделю (если дадут выходной), так что, в принципе, имеет смысл избегать ночных шестичасовых прогулок вдоль ограждений с М-16 наперевес.

А мне это нравилось. Все считали меня тронутым, но мне было наплевать. Мне нравилось вставать посреди ночи и проводить эти часы, уставясь в темноту – в ничто, ожидая врага, который так и не приходил, напевая от начала до конца целые пластинки, бесконечно шагая, представляя себе, что я иду где-то в другом месте, тихом и огромном, пусть и холодном – неважно. Где-то на Северном полюсе. Там ночная смена длится шесть месяцев.

Иногда я даже насвистывал. Я знал, что это опасно (я делал себя легкой мишенью для врага), но мне было все равно.

Ближе всего к Северному полюсу я был, когда летал в Лондон на концерт Даниэля Дакса  [27]27
  Даниэль Дакс (р. 1958) – музыкант (готика, панк, альтернативная музыка), продюсер.


[Закрыть]и Раймонда Уоттса  [28]28
  Раймонд Уоттс – основатель группы PIG, участник гриппы KMFDM.


[Закрыть]. Это был первый и единственный раз, когда я покидал страну, и концерты были очень, очень хорошие, но что мне понравилось больше всего – так это музыкальные магазины. Такие потрясающие места, где были миллионы дисков, и где были толпы людей, которые спокойно слушали то, что в моем родном городе вечно будет считаться андеграундом. Я был в Британском музее и видел Букингемский дворец, Галерею Тейт и Гайд-парк и все остальное, но моим любимым местом в Лондоне был «Шейдс». Маленький магазинчик на неприметной улочке в самом центре города, полная противоположность гигантскому магазину «Эйч-Эм-Ви» на Оксфорд-стрит. Зато там не продавали ничего, кроме хэви-металла. Сначала я никак не мог понять – где тут отдел с металлом. Потом я понял, что такого отдела тут не было. Здесь был только металл.

Телефон. Вряд ли это Кармель. Она никогда не встает так рано. Если только у неё не умер муж. Сыграл в ящик прошлой ночью, пока мы тут вдвоем играли в слугу и господина. Отдал концы. Отбыл. Или какие еще есть дурацкие выражения в этом смешном языке.

Это доктор Химмельблау.

– У меня для вас особое поручение. Мне нужно, чтобы вы съездили в Тель-Авив за документами на пациента.

– На Ибрахим Ибрахима?

– Да. Я сегодня звонила в армию. Документы готовы, но мы должны забрать их лично. Мы оплатим вам топливо, само собой, и заплатим вам вдвое больше за каждый час.

– А как же моя смена?

– Оделия отработает.

– И во сколько мне надо там быть?

– Чем раньше, тем лучше. Вам нужно в отдел связей в Центральном штабе. Вы ведь знаете, где это?

– Конечно.

– Я дала им ваше имя и табельный номер по больнице.

Если мне повезет (и если я потороплюсь), я, может, успею заехать в два-три музыкальных магазина в Тель-Авиве. Там, конечно, нет «Шейдс» или «Эйч-Эм-Ви», но все равно магазины там лучше, чем у нас в Иерусалиме. Когда я был в старшей школе, я иногда притворялся больным, мама писала мне записку, я пропускал занятия в школе и ехал на охоту за пластинками в Тель-Авив. Я находил как минимум одну-две записи, которых в Иерусалиме было не найти.

Поначалу я и в самом деле болел. Лежал в постели три-четыре дня: астма, гайморит, ангина, – можно притворяться, даже если ты здоров, а затем выпросить еще день на прогулку для полного выздоровления. Потом я стал обходиться без болезней. «Ты хорошо учишься, – говаривала мама, – ты заслужил выходной. Иди, купи себе новую пластинку. Будешь слушать, когда закончишь уроки». Потом она писала записку в школу: дескать я не мог прийти. Если кому-то нужны были подробности, учителя могли позвонить ей, чего они никогда не делали.

Запираю дверь, сажусь в машину, прогреваю двигатель и через минуту-две трогаюсь из города в сторону Тель-Авивского шоссе. На обочине стоят сожженные броневики времен 1948 года. В основном это транспортеры для перевозки солдат, атакованные на пути в осажденный Иерусалим. Как правило, я не обращаю на них внимания – ведь я видел их тысячу раз – но сегодня люди в оранжевых спецовках подновляют их. Их перекрашивают. Краска, имитирующая ржавчину. Я притормаживаю, чтобы приглядеться, но машина позади меня сигналит, и я снова прибавляю газ. Вот так. Нас жгли в Евpoпe, а когда мы спаслись бегством, нас стали жечь здесь. А вот и доказательство – в ржавчине, в нержавеющей ржавчине.

Мне надо заправиться. На улице стоит большая статуя Элвиса. Тут есть сувенирный магазин, где можно купить всякие штуки, связанные с Элвисом. Всякие открытки с фотомонтажом: Элвис посещает Стену Плача, Мертвое море или Голанские Высоты.

– А не подвезете меня в Тель-Авив?

Я заправляю машину. Рядом стоит мужчина лет сорока-сорока пяти. Он ниже меня, на нем грязные ботинки, грязные джинсы, повязанная на животе синяя рубашка и чистая, белая футболка. На футболке четыре маленьких красных силуэта: муравей, паук, богомол, сложивший в молитве ноги, и навозный жук.

– Вы ведь куда-нибудь в армию, так ведь?

– С чего вы взяли?

– Догадался.

– Вы солдат?

– Я-то? Нет.

– В запасе?

– Я – дезинсектор.

Вешаю шланг на место.

– Да я вам заплачу. Я просто никак не могу ждать автобус.

– Не надо мне платить. Просто я еду в Центральный штаб, – говорю я. Я всегда так говорю нежелательным попутчикам. Пусть себе думают, что я – агент под прикрытием, еду на военную базу с секретной миссией, такой секретной, что аж подвезти их не могу.

– Вот туда мне и надо. Спасибо вам.

Он садится в машину. Я чувствую себя не в своей тарелке, если кого подвожу, не знаю почему; такое ощущение, что мне надо извиниться за что-то: за то, что у меня есть машина, что я еду в Тель-Авив, словно бы я отдыхаю, за то, что я не коротышка или не толстый. Ставлю в магнитолу «Metal on Metal» группы Anvil и делаю звук чуть громче, чем мне надо. Не успевает проиграть половина первой композиции, как мой пассажир подает голос. Придется убавить звук.

– Что-что?

– Машину мою завербовали.

– Кто?

– Армия, кто ж ещё?

– Вы сказали вроде, что вы не солдат.

– Да не меня завербовали, а мою машину. Мой новый фургон. Я на таком работаю. И я его только что купил. Значит, у этих уродов есть сведения на все новые фургоны, которые купили в этой стране.

– Дезинсекторский микроавтобус?

– Да. Мой единственный транспорт. Меня ждут люди. Их осаждают крысы. Мне им что сказать, что мой фургон забрали в армию?

– Почему его забрали?

– Большие учения, говорят. Им не хватает полноприводных автомобилей. Слышали когда-нибудь такую чушь?

– Может, у них и были большие учения.

– В жопу такие учения.

– Может, это и в самом деле так. Может, им и вправду не хватает машин.

– Ой, не смешите меня.

– А они имеют право?

– Да естественно, имеют. Имеют право на все, что угодно. Могут завербовать вашу жену, если им взбредет, что у них нехватка женщин на учениях.

– И что вы собираетесь делать?

– А что тут сделаешь? Ничего. Машина была у них две недели. Сегодня позвонили, говорят, можно приехать и забрать её в штаб-квартире.

– И что, вам не предоставили транспорт? Ну добраться туда?

– Не смешите меня. Это армия, а не служба соцобеспечения.

Мы проезжаем через Абу Гош, одну из немногих арабских деревень, которые оставили после сорок восьмого. В Абу Гош хорошие ресторанчики, и иногда я заезжаю туда поесть и попрактиковаться в арабском, но только вот арабы всегда говорят со мной на иврите.

– Вам нравится ваша работа?

– Конечно.

– И никогда не было жалко этих насекомых, что вы убиваете?

– Вот вы едете в Тель-Авив. Вам не жалко бензин, который вы жжёте?

– Бензин – не живое существо.

– Да мне плевать, что они живые. Они причиняют неудобства – я их уничтожаю.

Я прибавляю громкость. «March of the Crabs». Мы покидаем Иудейские горы и въезжаем на Внутренние равнины. Здесь немного теплее. Дождь кончился, и я еду побыстрее: поля, на которых что-то не созрело, мирно выглядящие серебристые резервуары и целые цепочки маленьких, одинаковых, будто из набора, городков. До Тель-Авива всего пятнадцать минут езды, но из-за того, что он находится на Средиземном море, на другом краю страны, а Иерусалим – высоко в горах, близко к Иорданской границе, постоянно кажется, что едешь куда-то очень далеко.

– А вы чем занимаетесь?

– Учусь.

– Закончили?

– Нет ещё. Мне надо написать работу, и тогда всё.

– И что изучаете?

– Литературу.

– Книги читаете, то есть?

– Бывает.

– Можно вопрос?

– Конечно.

– Есть один рассказ, который я никак не возьму в толк.

– Короткий?

– Ну не такой уж и короткий. Вы читали рассказ про того парня, который превратился в таракана?

– Конечно, читал.

– Вот тогда объясните мне, если сможете: что ж семья не побрызгала его инсектицидом?

Мы проезжаем международный аэропорт Бен-Гурион, означает, что мы подъезжаем к Тель-Авиву. Я смотрю на своего пассажира. Он не пристегнут ремнем. Он смотрит на меня так, словно знает, что сейчас, несмотря на все мое образование (а может, как раз благодаря ему), я скажу самую идиотскую вещь о людях и насекомых. Ну почему мне попался этот дезинсектор? Нет бы гитарист или лингвист-структуралист, или модель с рекламы нижнего белья.

– Потому что он их сын.

– Да это смешно. Если ваш дом наводнят тараканы и скажут, что они – ваша родня, вы их что, оставите?

– Возможно.

– Это грязные твари.

– Зато пишут прекрасные истории.

– Я не думаю, что это такая уж и хорошая история. По-моему, избавиться надо от него было. Сразу.

– Но он ничего не сделал.

– Вот! Вот в чем дело. Он был паразитом.

– А по-моему, это они были паразитами.

– А, ну понятно, почему вы так и не закончили.

Аэропорт, рядом с ним свалка, потом начинается пригород, и вот Тель-Авив. Опять пошел дождь, все снова серое и медленное. Мы почти на месте, но, как всегда, тут пробка, которая начинается ещё миль за десять до города.

Самая жуткая пробка, в которой мне приходилось побывать, была в Иерусалиме в тот самый день, когда я переезжал на новую квартиру. Я жил в районе Грик-Колони, возле модной Гоуст-Вэлли Стрит, но там стало слишком дорого, и я переехал в свою нынешнюю квартиру. Она поменьше размером и находится в более дешевом районе. Здесь каждое утро кто-то стучится в дверь, после обеда тоже не поспишь, потому что летом по улице разъезжает пикап, полный арбузов, и водитель орёт в мегафон: «Арбузы!», а зимой на пикапе, набитом всяким подержанным хламом, разъезжает араб, который орёт в мегафон: «Алътэ захен!»  [29]29
  Алътэ захен, Alte Sachen (идиш) – старые вещи, секонд-хэнд.


[Закрыть]Сначала мне показалось интересным то, что араб выкрикивает это на идише. Мне также показалось, что продавец арбузов использует интересную структуру в условном предложении, я даже подумывал написать работу про его манеру говорить «не красный, не сладкий – не плати». Потом это стало доставать в большей степени, чем это было интересно. Я стал раздражаться на них и прибавлять громкость на музыкальном центре. Потом я стал работать, начиная с трех часов.

В тот день, когда я переехал, я заболел. По-настоящему, а не для того, чтобы смотаться за пластинками. Меня бросало то в жар то в холод, тошнило, была ломота в костях. Дело было весной, и я не помню, кто там был, человек с арбузами или старьевщик. Помню только, что я не мог спать. Мой матрас лежал на полу посредине комнаты (кровати не было), а на матрасе лежал и дрожал я, окруженный нераспакованными коробками. Я подключил музыкальный центр, но все было как-то не так, я чувствовал, что чего-то не хватает.

Лучший музыкальный магазин в Иерусалиме в то время был «Пиккадилли». Я поехал туда, ехал очень медленно, прижав руку ко лбу и сморкаясь каждые несколько секунд. Когда я доехал, я едва стоял на ногах. Сердце выпрыгивало из груди. Я искал отдел с металлом. Потом долго выбирал между Enslaved и Dark Funeral. Enslaved – мрачные, непредсказуемые, суровые, песни у них сложные, длинные и зловещие. Dark Funeral – быстрые, хлесткие, брутальные, тяжелые до белого шума, от которого остаешься опустошенным. Самое то, чтобы излечиться от простуды.

Я купил обе пластинки, чувствуя за собой вину и посчитал возмездием за свою алчность то, что полиция перекрыла половину дорог в городе из-за ложной тревоги по поводу подозрительного предмета. Едва не теряя сознание, я просидел в машине два часа, кроя последними словами себя, головную боль, полицию и все в мире подозрительные предметы, и смотрел, как маленький неуклюжий полицейский робот демонтирует безобидный портфель, оставленный на автобусной остановке каким-то рассеянным придурком.