Текст книги "Гюстав Курбе"

Автор книги: Герстл Мак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Несколько подобострастные позы Брюйаса и слуги, контрастирующие с горделивой осанкой Курбе, равно как различие между энергичной, четко очерченной тенью, отбрасываемой фигурой художника, и неясными тенями остальных фигур, почти поглощенными тенью невидимого дерева, дали критикам лишний повод высмеять всем хорошо известное тщеславие Курбе. «Г-н Курбе тщательно выставил напоказ все достоинства своей персоны, – комментировал Эдмон Абу, – даже его тень стройна и сильна, у нее такие икры, каких не встретишь в мире теней. Г-н Брюйас изображен менее авантажно, это буржуа. Бедный слуга скромен и смотрит в землю, как будто он служит мессу. Ни хозяин, ни слуга не отбрасывают на землю тень. Тень существует только у Курбе; он один может остановить солнечные лучи»^[165]. На выставке 1855 года «Встречу» окрестили двумя прозвищами: «Здравствуйте, господин Курбе!» и «Богатство, приветствующее гения».

Воздействие южного климата на палитру Курбе сказывается уже во «Встрече», написанной в более звучной, сияющей гамме по сравнению с его предыдущими работами. Те же светлые, свежие тона использует он в своей первой марине, «Море в Палавасе», выполненной на низком средиземноморском побережье милях в семи от Монпелье. Если не считать одной или двух скал на переднем плане и нескольких парусных лодок, силуэты которых видны на горизонте, это безмятежное солнечное полотно изображает лишь море да небо.

В числе знакомых Брюйаса, которым тот представил Курбе, был Франсуа Сабатье – богатый владелец Тур де Фарж, большого замка близ городка Люнель на полпути между Монпелье и Нимом. Поэт, переводчик Лессинга, Шиллера и других немецких писателей, ученик Фурье, Сабатье, подобно Брюйасу, был меценатом, благодетелем нуждающихся художников. Жена его была широко известной оперной певицей. Курбе, по-видимому, прогостил несколько дней в этой культурной семье, потому что в Тур де Фарш создал три вещи: «Амбруссумский мост», изображающую руины римского моста через реку Видурль; «Тур де Фарж» – вид на виноградники и редкие сосны с длинным, низким замком вдали; и маленький овальный рисунок карандашом, на котором представлен Сабатье за чтением газеты и который часто по ошибке атрибуировали как портрет Прудона – вероятно, потому, что тот и другой носили очки и схожие бороды.

Работа и развлечения отнимали у Курбе так много времени, что он даже перестал писать семье, хотя обычно был крайне обязательным корреспондентом. Зоэ жаловалась Брюйасу, хотя никогда его не видела: «Простите, что решилась обратиться к Вам… Есть люди, для которых с глаз долой – из сердца вон; мой брат из их числа: вот уже полтора месяца, как он уехал в Монпелье и не дает нам о себе знать. Если Вы его видели, будьте добры сообщить мне об этом… Брат сочтет, что я ему докучаю; вот я и обращаюсь не к нему, а к Вам, господин Брюйас, за что и приношу извинения…»^[166].

Летом 1854 года в Монпелье вспыхнула сильная эпидемия холеры. Курбе заболел внезапно, на званом обеде, и некоторое время жестоко страдал. «Я пролежал почти неделю, глотал всевозможные лекарства, но вылечился, – сообщает он Бюшону. – В общем, умирают лишь те, кто не заботится о себе, да еще бедняки. Сейчас эпидемия пошла на убыль и стала менее опасна. В Монпелье умерли примерно полторы тысячи человек. Теперь все позади, и здоровье мое сильно улучшилось, потому что я сбросил лишний вес. Я ведь безобразно растолстел; в результате промывания у меня улучшилось пищеварение. Когда начинаются колики, надо делать клизмы из льняного масла, растворяя в нем по двенадцать капель опия, и боли прекращаются почти сразу»^[167]. Вероятно, такие сильнодействующие процедуры повлекли за собой осложнение, вылившееся в геморрой, который мучил художника все двадцать последующих лет.

В том же письме, незадолго до отъезда из Монпелье, Курбе сообщает о своем намерении посетить Бюшона по дороге в Орнан. Он также дает другу краткий, циничный и несколько шокирующий читателя отчет о своих недавних любовных похождениях, примечательный главным образом своим калейдоскопическим разнообразием: «Надеюсь быть в Берне 15–18-го, самое позднее – 20-го. Но, главное, не жди меня и не ставь мне сроки. Не беспокойся, я приеду тебя повидать. Спи на ногах, на заднице, на голове, на ушах, но только не жди меня… Я был бы уже с тобой, не закажи мне Брюйас еще один портрет. Ты должен понять: когда подворачивается случай, им надо пользоваться… Мои любовные дела сильно осложнились. Камелия, девица из Нуси, ревнует. Наши отношения с ней получили огласку. Роза в тюрьме. Ее сменила Бланш. Комиссар возмущен ею. Она выслана в Сет. Слезы, посещение тюрьмы, клятвы в любви, я еду в Сет. Камелия в тюрьме, мамаша Каде в бешенстве. Мы с ней занимаемся любовью. Мина с горя заводит нового любовника. У меня все еще остается Роза. Она хочет ехать со мной в Швейцарию, уверяя, что я могу бросить ее когда захочу. Моя любовь не настолько сильна, чтобы я отправился в поездку с женщиной. Помня, что женщин всюду на земле хватает, я не вижу смысла таскать их с собой. К тому же одна ждет меня в Лионе уже полтора года. Как только закончу портрет, отправлюсь в Марсель… Оттуда – в Лион, Женеву, Берн»^[168]. О терпеливой любовнице, ожидавшей Курбе целых полтора года, известно только одно: той осенью Курбе написал ее портрет, назвав его «Испанка». Случайное упоминание о ней в письме к Брюйасу носит отнюдь не романтический характер: «Расставшись с Вами, я все еще страдал от последствий холеры. К счастью, в Лионе я встретился с одной знакомой испанкой. Она подсказала мне лекарство, радикально вылечившее меня»^[169].

В годы своего добровольного изгнания Бюшон переводил произведения немецко-швейцарского поэта Иоганна Петера Хебеля, швейцарского романиста Иеремии Готхельфа (псевдоним Альберта Бициуса) и немецкого романиста Бертольда Ауэрбаха. Писал он также стихи, рассказы и небольшие романы, два из которых – «Татуированный» и «Прожорливая пучина» – были опубликованы в «Ревю де Дё Монд» в 1854 году. Несмотря на эту деятельность, Бюшон был неспокоен и несчастен. Он хотел вернуться во Францию, но его прошения об амнистии и выдаче охранного свидетельства неизменно отклонялись. В отчаянии он попросил Шанфлери пустить в ход свое влияние. В мае 1854 года Шанфлери ответил: «Мне было нелегко найти достаточно высокопоставленное лицо, которое поддержало бы Ваше прошение… но вчера я вышел на нужного человека. Это Франсис Вей… наш председатель [Общества литераторов]. И в этом качестве он поддерживает постоянный контакт с министрами. Он сердечно отнесся к моему ходатайству, и Вам остается только написать ему. Будьте с ним вежливы… Объясните свое положение, причину изгнания, перечислите литературные труды и т. д. … Он безусловно выполнит вашу просьбу»^[170].

Но это оказалось не так просто. Мягкий Макс Бюшон был упрям как осел, когда дело касалось его чести и принципов. При всем желании вернуться домой он отказался унижаться перед властями или хотя бы выражаться тактично. Несколько недель спустя Шанфлери снова писал ему: «Вей недоволен Вами, он говорит, что несколько раз писал Вам… и изо всех сил пытался помочь Вам, но все пошло прахом из-за Вашего грубого письма, которое он передал г-ну Колле-Мегре [чиновнику политической полиции] и которое исключает возможность удовлетворить Ваше прошение. Вы не правы, мой друг, вести себя надо дипломатично…». В ответ на просьбу Вея Колле-Мегре сказал: «Хотите знать, почему мы не можем удовлетворить прошение господина Бюшона? Да потому что нам пришлось бы переслать его письмо префекту департамента, а мы не можем адресовать нашим подчиненным письмо, составленное в столь неучтивых выражениях»^[171]. В июле Шанфлери предпринял новую попытку: «Напишите мне еще раз о причинах Вашего изгнания, перечислите поданные Вами прошения и кому они были направлены, основания отказов, от кого исходили отказы и т. д. Я, кажется, нашел способ удовлетворить Вашу просьбу»^[172]. Каков бы ни был замысел Вея, из него ничего не вышло, и Бюшон благополучно, но безрадостно еще лет пять просидел в Берне. Хотя Курбе и не пользовался в официальных кругах таким весом, как Шанфлери, он тоже пытался помочь другу вернуться во Францию. В конце 1855-го или начале 1856 года он написал, что наступил подходящий момент: «Императрица скоро родит, здесь все молятся, и биржевой курс повышается. Признаюсь тебе, что играю на бирже. Купил 25 австрийских акций: надо же и мне заработать на появлении нового императора… Ты на этом заработаешь амнистию»^[173]. Единственный сын Наполеона III и Евгении родился 16 марта 1856 года, но Бюшон не извлек никакой выгоды из рождения принца.

В письме к Брюйасу, отправленном из Орнана в ноябре 1854 года, Курбе так описывает свой недавний визит к Бюшону: «Я застал его мрачным, как ночь, несмотря на большой литературный успех в Париже. Я пробыл у него в Швейцарии десять дней. Швейцария – исключительно земледельческая страна. Это успокаивает: здесь никто не занимается умствованиями. Кроме того, тут можно вволю наслаждаться природой»^[174].

Глава 12

«Ателье»

В ноябре 1854 года Курбе поделился с Брюйасом замыслом новой огромной картины «Ателье», полотна на сорок сантиметров выше и всего на семьдесят сантиметров короче «Похорон в Орнане». Полное название ее гласило: «Ателье художника. Реальная аллегория, подводящая итог семи годам моей художнической жизни».

«После поездки к Вам я прошел через многие испытания, – пишет Курбе. – Живется мне так трудно, что порой я начинаю бояться, не сдает ли моя стойкость. Под знакомой Вам смеющейся маской я скрываю душевную горечь, печаль и тоску, которая вцепилась мне в сердце как вампир. В обществе, где мы живем, нельзя копать слишком глубоко – наткнешься на пустоту. В нем, действительно, столько дураков, что становишься в тупик, и человек не должен развивать свой ум, если не хочет оказаться в полном одиночестве… По возвращении в Орнан [из Берна] я на несколько дней отправился на охоту. Этот вид спорта мне очень по вкусу. Потом я внезапно захворал такой мерзкой и сильной желтухой, что меня прозвали „Принцем Оранским“^[175]. Представляете, как кстати мне это сейчас, когда у меня не хватает времени на то, что я задумал сделать к выставке! Вот уже тридцать шесть дней я не выхожу из комнаты. Две недели просидел совершенно без еды. Это меня пугает: я начисто избавился от своей обычной тучности. Несмотря ни на что, мне удалось сделать эскиз к картине, и сейчас он целиком перенесен на полотно… Это будет самая поразительная картина, какую только можно себе представить. На ней тридцать фигур в натуральную величину… На исполнение остается два с половиной месяца, а ведь мне еще надо съездить в Париж написать обнаженную фигуру. Словом, на каждый персонаж – по два дня. Как видите, развлекаться не приходится»^[176].

С проектом отдельной выставки Курбе решил повременить, потому что отец Брюйаса отказался ссудить нужные сорок тысяч франков, и художник вынужден был принять участие в большой Всемирной выставке. Далее в письме говорится: «Я выслал список картин, которые отправлю на выставку. Всего их будет 14. Рассчитываю и на Ваши: мой портрет с трубкой и „Встречу“. Как жаль, что нам не удалось устроить собственную выставку: она носила бы совершенно новый характер, свободный от устарелых идей прошлого. Художники, по-видимому, пошлют на выставку все, что у них есть. Что касается меня, из старых работ я пошлю только „Похороны“ и свой портрет [„Человек с трубкой“]. Хорошо бы, чтобы Вы прислали мне для введения его в „Ателье“, а не для выставки, мой портрет в профиль [„Курбе с полосатым воротником“], а заодно и Ваш – словом, оба, что я написал в Монпелье, и, кроме того, ту фотографию обнаженной женщины, о которой я Вам говорил. Она будет стоять за моим стулом, в центре картины… Вам, может быть, будет неприятно расстаться с ними, но я продержу их у себя по возможности недолго… Нахожу, что „Встреча“ выгорела и потемнела. Орнанцам эта картина очень нравится. Передайте семейству Сабатье, как только их увидите, что я их очень люблю. Самый теплый привет всем моим знакомым. Передайте им, что я сохранил наилучшие воспоминания о них и о Вашем крае, надеюсь в один прекрасный день вернуться туда и обставить всех в шары. Моя семья шлет Вам кучу поклонов. Кланяйтесь от меня г-же Брюйас и Вашей сестре»^[177].

В ноябре 1854 года, за несколько дней до отъезда из Орнана в Париж, Курбе снова писал Брюйасу: «Очень огорчен, что не смог повидаться с Вами до отъезда. Буду ждать Вас в Париже, куда Вы, как писали, собираетесь. Со всех сторон меня заверяют, что я буду гвоздем выставки, и газеты заявляют, что реализм побеждает. Нет нужды повторять, как очарованы мои друзья и я великолепным приемом, оказанным нам Вами в Монпелье. При сложившихся у нас отношениях я лишь оскорбил бы Вас, дорогой друг, начав рассыпаться в комплиментах»^[178].

Из-за желтухи и холеры Курбе потерял столько времени, что никоим образом не мог закончить «Ателье» так, чтобы послать картину на Всемирную выставку к дате, установленной правилами, и был вынужден обратиться к Ниверкерку с просьбой об отсрочке. Директор департамента изящных искусств, по-видимому, не затаил на художника злобы из-за недавней стычки, так как великодушно дал согласие. «Я наконец исхлопотал отсрочку на две недели, сославшись на то, что три месяца проболел, – сообщал Курбе Брюйасу. – Получить ее мне помог Франсе… Я заказал в Орнане рамы, которые только что отправил в Комитет в Безансоне, чтобы воспользоваться правом льготного провоза, предоставленным правительством участникам выставки… Мне остается написать еще четыре-пять фигур – и „Ателье“ завершено… Я поклялся, что допишу его. Оно готово. Вы в той же позе, что во „Встрече“, только настроение совсем другое. Вы здесь триумфатор и повелитель. Безансонские художники явились смотреть полотно. Они ошеломлены… Если у меня выйдут нелады с правительством, мы всегда сможем осуществить наш великий замысел – выставку всей Вашей коллекции вкупе с моими картинами. Дорогой друг, я полумертв от усталости и беспокойства»^[179].

Шанфлери он дает более подробное описание «Ателье»: «Хотя и находясь в последнем градусе ипохондрии, я затеял огромную картину, шесть метров шириной и три с половиной высотой, то есть размерами несколько больше „Похорон“, чем хочу доказать, что я еще не умер или, вернее, что реализм еще жив, так как это полотно – реализм. Это материальная и духовная история моей мастерской… Здесь изображены люди, смысл существования которых – жизнь, и люди, смысл существования которых – смерть. Короче, таким я вижу общество, его интересы и страсти; это люди, приходившие ко мне в мастерскую, чтобы я их написал…

Сцена происходит у меня в парижской мастерской. Картина делится на две части. Я – в центре, пишу; с правой стороны – другие деятельные люди, мои друзья – труженики и коллекционеры предметов искусства. Слева – иной мир, повседневная жизнь: простой народ, нужда, бедность, богатство, эксплуататоры и эксплуатируемые – короче, те, кто живет лишь для того, чтобы умереть. На заднем плане на стене висят: „Возвращение с ярмарки“, „Купальщицы“ и картина, над которой я сейчас работаю…

Опишу Вам фигуры начиная слева. У края холста – еврей, виденный мною в Англии, когда он проходил в сутолоке торговых лондонских улиц, бережно держа в правой руке шкатулку, а левой прикрывая ее и словно говоря: „А лучшее-то досталось мне“. Лицо у него было цвета слоновой кости, длинная борода, ермолка и длинная черная одежда до полу. За ним – самодовольный краснолицый кюре. Далее виден бедняк, обветренный непогодой бывший республиканец, девяностолетний ветеран 1793 года, с котомкой в руке и в залатанной, ветхой одежде из белого холста… Он смотрит на кучу романтической рухляди у своих ног. Еврею жаль его. Затем следуют охотник, атлет, паяц, торговец тканями, жена рабочего, рабочий, факельщик [наемный плакальщик], череп на газете, ирландка, кормящая грудью ребенка, и манекен… Ирландка – это еще одно воспоминание об Англии: я видел эту женщину на улицах Лондона; на ней были только черная соломенная шляпа, изношенное зеленое платье и лохмотья черной шали, под которой она прятала голого ребенка. Торговец тканями господствует над всей группой; он показывает свои тряпки, и каждый на свой лад выказывает к ним живейший интерес. Перед ним на полу – гитара и на первом плане – шляпа с пером.

Во второй части: полотно на мольберте и я сам с моим ассирийским профилем [профиль Курбе часто называли ассирийским]; я занят живописью. За моим стулом стоит обнаженная натурщица; она прислонилась к спинке стула и рассматривает то, что я пишу; платье ее на полу, на переднем плане, кроме того, возле моего стула – белая кошка. За этой женщиной виден Промайе, со скрипкой в руках, как он изображен на портрете, который мне прислал. Позади него – Брюйас, Кено, Бюшон, Прудон. (Я был бы рад повидать философа – он смотрит на вещи, как мы с Вами, – был бы также не прочь, если бы он согласился мне позировать; если увидитесь с ним, поинтересуйтесь, могу ли я рассчитывать на него.) Затем, на первом плане, – Вы: Вы сидите на стуле, скрестив ноги, со шляпой на коленях. Рядом с Вами, чуть ближе к переднему плану, – элегантная светская пара. Далее, совсем справа, присел на стол Бодлер, читающий большую книгу; рядом с ним кокетливо смотрится в зеркало негритянка. В глубине, в оконной нише, нежно перешептываются двое влюбленных; на окне сверху – тяжелая зеленая драпировка. Вдоль стены – несколько гипсовых слепков, полка со статуэткой девочки, лампой и несколькими кружками; видны также несколько повернутых обратной стороной холстов, ширма – и больше ничего, только голые стены…

Тем, кто пожелает судить обо всем этом, работы будет довольно; вот и пусть справляются с ней как хотят. Есть ведь люди, которые вскакивают по ночам с воплями: „Хочу быть судьей! Я должен быть судьей!“»^[180].

Многие детали, описанные в письме Курбе, к моменту завершения картины были уже изменены. Куча рухляди у ног ветерана слева скрылась под новой фигурой на первом плане – сидящим браконьером с собакой, – введенной для равновесия композиции. В центре Курбе добавил мальчика – пастушка из Франш-Конте, а также изменил картину на мольберте, заменив мельника, ведущего осла на мельницу, пейзажем с изображением берегов реки Лу. Справа на законченной картине друзья художника располагаются в такой последовательности (слева направо): Промайе, Брюйас, Прудон, Кено, Бюшон. Перед Шанфлери появилась новая фигура рисующего на полу мальчика – она уравновешивает шляпу и гитару слева. Негритянка, которая, без сомнения, была любовницей Бодлера Жанной Дюваль, записана, вероятно, по просьбе поэта, состоявшего тогда в связи с другой женщиной, но ее еле заметные очертания все-таки слегка проступают сквозь слой краски. Задний план значительно упрощен: убраны полка с безделушками и картины на стенах, из гипсовых слепков оставлен только один. Плоскость стен мастерской нарушена лишь слегка намеченными панелями, что значительно улучшило композицию, так как картина и без того была достаточно перегружена.

Упоминания Курбе о его встрече с евреем и ирландкой в Лондоне весьма загадочны. Кроме этого заявления нет никаких свидетельств о его пребывании в Англии; маловероятно, однако, чтобы ради Шанфлери он придумал эту поездку. Не исключено, что он совершил короткую экскурсию в Лондон во время путешествия в Голландию в 1847 году, в Бельгию в 1851-м или в Дьепп в 1852-м; других возможностей ему, по-видимому, не представлялось.

«Ателье», «может быть, и не шедевр Курбе, но, во всяком случае, ключ к его творчеству»^[181]. Действительно, картина подытоживает его весьма путаные теории реализма. Подзаголовок «Реальная аллегория» привлекал внимание к несовместимости фантазии с реальностью, что Курбе пытался отрицать, утверждая, что аллегория вовсе не должна состоять из мифологических или вымышленных элементов, а может быть реалистической, с фигурами из современной жизни, одетыми в повседневное платье. Попытка его удалась только частично: взаимосвязь между обобщенными символическими фигурами слева, реалистическими портретами современников справа и полусимволической-полуреалистической центральной группой осталась неясной и непоследовательной, так что картина в целом «колеблется между двумя ее полюсами – реальностью и аллегорией, не прибиваясь ни к тому, ни к другому берегу; она представляет собой такой же визуальный парадокс, как ее название – парадокс словесный»^[182].

Символичность отдельных фигур и аксессуаров вполне очевидна… В левой части полотна, изображающей различные социальные классы, а также нелепости и несправедливость современной жизни, раввин и кюре символизируют ханжество, присущее, по мнению Курбе, всем официальным религиям. Ветеран революции олицетворяет пренебрежение к старости, торговец тканями – эксплуатацию бедняков с помощью соблазнов, наемный плакальщик – насмешку над погребальным ритуалом, ирландка – крайнюю нищету, череп на газете – деградацию идей (Прудон называл прессу кладбищем идей), обнаженная фигура – академическое искусство, гитара и шляпа – романтическую поэзию. Картина на мольберте в центре композиции представляет то искусство, которое Курбе считал единственно подлинным, – реализм, а мальчик символизирует уважение грядущих поколений. Фигуры справа, олицетворяющие живые искусства, скорее персонификации, чем символы: Промайе – это музыка, Прудон – философия, Бюшон, Шанфлери и Бодлер – литература, Брюйас и элегантная пара – меценаты, поддерживающие искусство.

Лишь несколько фигур в правой части картины выполнены с натуры. Для собственного изображения художник приспособил автопортрет «Курбе с полосатым воротником», одолженный ему для этого Брюйасом. Обнаженная модель написана, вероятно, по фотографии, упомянутой Курбе в письме к последнему; сам Брюйас скопирован с одного из портретов, написанных Курбе в Монпелье (а не со «Встречи», как поначалу предполагал художник); Промайе, Кено, Бюшон, Шанфлери и Бодлер – просто слегка измененные повторения их более ранних портретов. По неизвестным причинам Прудон никогда не позировал Курбе, и его портрет в «Ателье» написан по гравюре, сделанной другим художником.

Выполнение картины выдает поспешность, с какой работал Курбе, чтобы завершить полотно к сроку. По-настоящему закончена только центральная группа – сидящий браконьер и модная пара; остальные фигуры лишь эскизно набросаны широкими мазками. Краски всюду наложены значительно более тонким слоем, чем в большинстве вещей Курбе; этот слой настолько тонок, что кое-где просвечивает красновато-коричневая грунтовка.

«Я не решаюсь признаться Вам, что думаю об „Ателье“, – писал Шанфлери Бюшону в апреле 1855 года, – потому что я в ужасе от собственного портрета, на котором выгляжу генералом иезуитов. Не знаю, где он [Курбе] мог увидеть такое выражение лица…

Тем не менее сходство достаточное, чтобы меня узнавали, а я – говорю отнюдь не от самовлюбленности или чванства – не радуюсь, что меня узнают в подобном облике»^[183].

Глава 13

Выставка 1855 года

Картины, которые должны были выставляться во французском отделе Всемирной выставки, отбирало жюри из тридцати членов под председательством Ниверкерка. Голосование длилось с 19 марта по 11 апреля 1855 года. Из семи – восьми тысяч работ, представленных французскими художниками, было принято тысяча восемьсот шестьдесят семь. Курбе послал четырнадцать полотен. Он писал Брюйасу, что из ранее выставлявшихся вещей отправит только две – «Человека с трубкой» и «Похороны в Орнане», но затем передумал и добавил «Дробильщиков камня», «Деревенских барышень» и «Уснувшую прядильщицу». Все остальное было новое: «Замок в Орнане», «Утесы Диз-ёр», «Ручей Пюи-Нуар», «Веяльщицы», «Испанская дама», «Встреча», портрет Шанфлери, «Курбе с полосатым воротником» и «Ателье».

К ярости Курбе, три из представленных картин, включая две самые большие, были отвергнуты. Поскольку места в экспозиции остро не хватало, можно предположить, что на это решение, с которым согласились все члены жюри, кроме Франсе и Руссо, повлияли огромные размеры «Похорон» и «Ателье», но Курбе был не в том настроении, чтобы считаться с практическими соображениями. Ниверкерк, безусловно, не был в ответе за решение жюри: как председатель, он не голосовал. Неожиданное отклонение картин положило конец колебаниям Курбе в отношении независимой выставки собственных работ, и он немедленно взялся за осуществление своего замысла. «Я вне себя, – писал он Брюйасу. – Со мной произошло нечто ужасное! Только что отвергнуты мои „Похороны“ и моя последняя картина, „Ателье“, а также портрет Шанфлери. Члены жюри заявили, что моим художественным тенденциям, гибельным для французского искусства, должен быть любой ценой положен конец. Приняли у меня одиннадцать вещей. „Встреча“ прошла с трудом: ее находят чересчур претенциозной и личной. Все советуют мне устроить персональную выставку, и я согласился. Я намерен отдельно от остальных выставить двадцать семь своих старых и новых работ, объяснив, что я пользуюсь любезностью правительства, принявшего на свою выставку одиннадцать других моих полотен. Подготовка выставки картин из моей мастерской обойдется мне тысяч в 10–12. Я уже снял за две тысячи участок в аренду сроком на полгода. Постройка станет мне в 6–8 тысяч франков. Любопытнее всего, что этот участок вклинивается в территорию их выставки. Сейчас я улаживаю формальности с префектом полиции. У меня уже есть полученные от Вас шесть тысяч. Если Вы уплатите мне то, что еще должны, а также пришлете „Купальщиц“, я спасен: я заработаю сто тысяч одним махом… Париж возмущен отклонением моих картин. Я с утра до ночи бегаю по делам…»^[184].

Выбранный художником участок находился на авеню Монтень, 7, там, где она пересекается с нынешней авеню Георга V. 16 мая Курбе подписал с подрядчиком Легро контракт на строительство павильона: «Я, нижеподписавшийся Легро… обязуюсь возвести временное помещение для выставки… согласно проекту, составленному г-ном Изабе, архитектором… Постройка будет сооружена из деревянных щитов с облицовкой из полых кирпичей, оштукатуренных снаружи. Обитая холстом дверь, серые обои в помещении… Надежная кровля из оцинкованного железа… Застекленные окна верхнего света… пол из сосновых досок, контора и вестибюль оклеены мешковиной… на общую сумму в три тысячи пятьсот франков, выплачиваемых… тысяча франков по сооружении каркаса, полторы тысячи – по завершении работ в срок между первым и восьмым июня. Окончательный расчет – через три месяца по завершении строительства»^[185]. После 8 июня Легро платил сто франков неустойки за каждый просроченный день, и наоборот, получал по пятьдесят франков в день за досрочное завершение работ.

По мере того как возрастал оптимизм Курбе, росло и предполагаемое количество картин. «После месяца переговоров с разными министерствами, – писал он Брюйасу, – и двух аудиенций у министра г-на [Ашиля] Фульда я получил окончательное разрешение на устройство платной выставки. Она будет совершенно независимой… Я прослыву чудовищем, но, по моим расчетам, заработаю сто тысяч франков чистыми. Сейчас я весь поглощен строительством. На этой выставке я покажу тридцать картин… Мои вещи на Всемирной выставке повешены ужасно неудачно, и, несмотря на правила, я не смог добиться, чтобы их экспонировали вместе. Короче, со мной хотели покончить, меня хотели уничтожить. Вот уже месяц я в отчаянии. Мои большие полотна каждый раз отвергают, заявляя, что не приемлют не картины, но их автора. Однако мои враги обеспечат мой успех. Это [отклонение его картин] лишь придало большую смелость моим замыслам… Я отстою свободу искусства, отстою его независимость. Они в полной мере ощутили удар, который я им нанес, но я так удачно расставил свои батареи, что отступать противнику оказалось некуда. Ваша картина „Встреча“ производит исключительное впечатление. В Париже ее называют „Здравствуйте, господин Курбе“, и служители уже заняты только тем, что водят иностранцев к моим картинам. „Здравствуйте, господин Курбе“ пользуется всеобщим успехом. Вот уж не ожидал! Со всех сторон я получаю предложения и письма, поддерживающие мое начинание. Публика ждет моей выставки. Я собираюсь обратиться ко всем владельцам моих работ с просьбой одолжить их мне. Я только что написал директору Лилльского музея насчет моего „Послеобеденного времени в Орнане“. Я получу свои „Похороны“, свое новое „Ателье художника“, своих „Борцов“, „Возвращение с ярмарки“, „Купальщиц“… Кроме того, у меня будут портреты, пейзажи, небольшие вещи. Шанфлери подготовит аннотированный каталог для продажи, а я буду также продавать фотографии моих картин, которые я как раз заказал г-ну Лэну. Сейчас он работает коллодионным способом, и я не очень им доволен»^[186]. Лилльский музей отказался, правда, предоставить Курбе «Послеобеденное время в Орнане», но почти все частные коллекционеры пошли навстречу художнику. 28 июня 1855 года, когда открылась его выставка, на ней было экспонировано сорок картин и четыре рисунка, включая портреты Промайе, Шанфлери, Бодлера, Кено, Берлиоза, Журне; три или четыре автопортрета; «Ателье», «Похороны в Орнане», «Возвращение с ярмарки», «Купальщицы» и «Борцы»; четыре пейзажа, написанных под Парижем, и девять-десять – во Франш-Конте. Каталог, стоивший десять сантимов, содержал нечто вроде манифеста с изложением взглядов Курбе на реализм. Идеи, возможно, принадлежали художнику, но сформулировал их Шанфлери.

«Звание реалиста было мне присвоено так же, как людям 1830-х годов – звание романтиков. Названия никогда не давали правильного представления о вещах; если бы дело обстояло иначе, произведения были бы излишними. Не входя в разъяснения о большей или меньшей правильности наименований, которых, надо надеяться, никто не обязан точно понимать, ограничусь, чтобы предотвратить недоразумения, несколькими словами, касающимися моего развития.

Я изучал вне какой-либо системы и предвзятости искусство древних и искусство современное. Я не захотел больше подражать одним и копировать других. У меня и в мыслях не было достичь праздной цели „искусства для искусства“. Нет! Я просто хотел почерпнуть в полном познании традиций осмысленное и независимое чувство собственной индивидуальности. Знать, чтобы мочь, – такова была моя мысль. Быть в состоянии передавать нравы, идеи, облик моей эпохи в моей оценке, быть не только художником, но также и человеком; одним словом, создавать живое искусство – такова моя цель»^[187].