Текст книги "Гюстав Курбе"
Автор книги: Герстл Мак
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
В июне художник вместе с Александром Шанном отправился в Гавр. Согласно много более поздним воспоминаниям Шанна, они ехали с группой ботаников, но музыкант, наверное, спутал эту экскурсию с поездкой в Монпелье в 1857 году. Шанн так описывал их первую встречу с Эженом Буденом, стяжавшим наибольшую известность своими маленькими светлыми картинами, изображающими побережье, море и небо, и оказавшим решающее влияние на молодого Клода Моне: «Вот мы и на Парижской улице в Гавре… Курбе замечает на витрине писчебумажной лавки небольшие марины, тщательно написанные на дощечках, и тут же требует адрес художника, чтобы лично его поздравить. Нас направляют к г-ну Будену, тогда еще очень молодому [на самом деле ему было тридцать шесть]… Вы представляете, как встретил нас г-н Буден, тут же вызвавшийся быть нашим проводником в этих краях. Уже назавтра он свез нас в Онфлер и устроил в деревенской гостинице на склоне скалы»[220].
Гостиница оказалась той самой фермой Сен-Симеон, которая принадлежала папаше Тутену и которую пейзажисты писали так часто, что ее прозвали «Нормандским Барбизоном». Курбе увековечил свое пребывание в Онфлере четырьмя картинами: «Сад мамаши Тутен», написанный на ферме, «Утесы Онфлера», «Заход солнца над Ла-Маншем» и «Устье Сены».
Энергия Курбе подхлестнула Будена. 16 июля он заносит в записную книжку: «Визит Курбе. Ему понравилось все, что он видел. По его словам, я бесспорно вправе считать себя одним из самых талантливых людей нашей эпохи. Ему показалось, что моя живопись недостаточно интенсивна по цвету, и тут он, возможно, прав… Но он заверил, что не многие пишут так же хорошо, как я»[221]. Два дня спустя Буден записал: «Возвратились с Курбе из Онфлера. Провели с ним и Шанном фантастический вечер у Дрейля, где чудовищно шумели. Головы шли кругом, разум мутился. Курбе излагал свое кредо, и – само собой – совершенно невразумительно… Мы пели, кричали, вопили так долго, что рассвет застал нас еще со стаканами в руках. По дороге домой мы затеяли шум на улице, что было крайне непристойно… Сегодня утром головы у нас разламывались… Мы наблюдали Курбе за работой: он отчаянный малый. Концепция его отличается широтой, ее можно принять, но тем не менее она, на мой взгляд, груба, да и пренебрегает деталями… Я нахожу его очень решительным, но не превратили ли его в фанатика те, кто называл этот фанатизм эксцентричностью?»[222]
Шанн тоже описывает другую неожиданную встречу в Гавре: «Как-то утром, гуляя возле порта, мы, к нашему изумлению, встретили… Бодлера… Он объяснил, что против воли отправился на дачу – поехал к матери, у которой есть дом в окрестностях города, и добавил: „Пошли обедать. Я вас ей представлю“. Мы изрядно смутились, так как не захватили с собой подходящей одежды… Но наш друг настоял… и мы сдались. Я до сих пор вижу, как мой Курбе сгибается вдвое, чтобы взять под руку очень маленькую хозяйку дома… Богато сервированный обед прошел очаровательно со всех точек зрения… Часов в девять мы распрощались… и ночью отправились в Париж»[223]. Бодлер проводил их на вокзал и неожиданно решил ехать с ними в Париж, заявив с характерной для него противоречивостью, что терпеть не может терять время за городом в хорошую погоду.
Первого октября, вернувшись в Париж, Курбе пригласил большую компанию друзей и знакомых к себе в мастерскую на торжественный «праздник реализма». Гости были в основном художники и писатели, завсегдатаи пивной Андлера и «Кабачка мучеников». В объявлении, отпечатанном на желтой бумаге, приводился перечень развлечений, который не следует понимать буквально: пьеса Фернана Денуайе, отвергнутая «Одеоном»; симфония Гайдна в сольном исполнении Шанфлери на контрабасе; канкан, исполняемый некой Титин; избранные фортепианные пьесы «кого-то»[224] и другие забавы.
Длительное изгнание Макса Бюшона наконец закончилось, и, когда Курбе через несколько дней после этого гала-вечера вернулся в Орнан, он получил письмо от друга, датированное 11 октября: Бюшон приглашал его провести несколько дней в Салене, суля большой ассортимент отличных вин, специально подобранных для того, чтобы отпраздновать встречу. Через несколько дней Курбе навестил Бюшона и, без сомнения, воздал должное его вину; он также написал там портрет «Девушки из Салена».
В Орнане Курбе спокойно прожил всю весну 1860 года, работая и временами охотясь. Он написал несколько пейзажей, в том числе «Скалу Ораге» неподалеку от деревни Мезьер; портрет в профиль – «Женщина с зеркалом» и еще ряд охотничьих сцен, в том числе полотно, первоначально названное «Охотник» (оно могло быть написано и в 1861 году), изображающее всадника на сером в яблоках коне, скачущего по лесу. Впоследствии Курбе записал всадника и переименовал картину, назвав ее «Убежавший конь». Однажды зимним днем, охотясь в лесу Левье около Флаже, он стал свидетелем случая, подсказавшего ему сюжет одной из его лучших картин – «Поломка в снегу». Под мрачным, зловещим небом стоит дилижанс, прочно увязший в снегу, волы с соседней фермы силятся вытащить экипаж, испуганные лошади беспомощно путаются в упряжи, а незадачливые пассажиры ковыляют по глубокому снегу.
Вероятно, той же весной Курбе сыграл одну из своих веселых шуток с Лидией Мартой Шеноз – молодой девушкой, которую знал с детства. Лидия родилась в 1840 году в Понтарлье и была дочерью Жюста Фортюне Шеноза, известного в городе адвоката. В письме, написанном четверть века спустя после проделки Курбе, она так рассказывает об этом инциденте: «В 1860 году мы с отцом ехали в частном экипаже и остановились отдохнуть в Орнане. Как раз когда мы вновь собрались в дорогу, к экипажу подошел Курбе, попросивший отца и меня остаться до завтра. „У нас состоится концерт, – сказал он, – и Лидия должна в нем участвовать“. Как Вы понимаете, я отказалась; Курбе настаивал – я артачилась. В конце концов он уговорил нас зайти к его друзьям – всего на пять минут, как он заверил. Пока мы были там, он снова сбегал к экипажу и, чтобы лишить нас возможности уехать, отослал его в Безансон… велев, по его словам, ожидать нас там. Когда мы обнаружили этот трюк, я прямо-таки разрыдалась от обиды и злости: мне так хотелось не пропустить спектакль в Безансоне. Курбе как мог утешал меня, пригласил нас на ужин и вечером отвез на концерт в Орнан, где мне волей-неволей пришлось играть на рояле. Он устроил так, что меня забросали цветами, кричали мне „браво“ и поклялся в присутствии общих знакомых, что, раз я подарила ему свою музыку, он подарит мне свои картины»[225].
Курбе сдержал обещание. 27 сентября 1863 года Лидия Шеноз вышла за Шарля Жоликлера, который был старше ее на одиннадцать лет. В 1864 году Курбе написал ее портрет, в 1869-м – портрет ее трехлетней дочери Анриэтты, а в ноябре 1872-го – портрет Шарля Жоликлера. Поговаривали, что Лидия стала его любовницей, но нет никаких свидетельств, подтверждающих, что она была для него чем-то иным, нежели преданным, нежно любимым другом и наперсницей. Художник находился в наилучших отношениях с ее мужем, в чьем доме на Гранд Рю, 10, в Понтарлье всегда был желанным гостем. Лидия была приветливой и радушной хозяйкой: «Г-жа Лидия Жоликлер, женщина редкостно умная и добросердечная, осталась и после брака с очень замкнутым человеком прежним избалованным ребенком, веселым, непосредственным, охочим до развлечений. Посещения Гюстава были поводом повеселиться. Она вспоминала свои детские годы, тысячи забавных мелочей…»[226]. Умерла Лидия в 1879 году, ее муж – в 1899-м.
В 1860 году Курбе был представлен на четырех выставках – в Монпелье, Безансоне, Брюсселе и в частной галерее на Итальянском бульваре в Париже. В Салон 1861 года он послал пять картин: «Утес Ораге» и четыре охотничьи сцены, в том числе «Битву оленей». Он собирался выставить, кроме того, картину, в которую включены были фигуры людей, но зимой сломал себе большой палец левой руки и целых полтора месяца не мог работать. Официальные руководители Салона отказали ему в отсрочке, жаловался он Франсису Вею, раз правительство не желает ему помогать, он будет отныне опираться на частных коллекционеров. «Вы же лучше других знаете, что я работаю не из расчета и не скрываю от публики даже свои недостатки. Это, может быть, от гордости, но такая гордость по крайней мере похвальна, потому что моя честность лишает меня того, что могла бы мне принести живопись. При всей моей бедности у меня всегда хватало мужества оставаться самим собой, не колеблясь и никому не подставляя ножку. А ведь владея своим искусством так, как владею им я, нетрудно было бы действовать по-другому. Но существуют врожденные принципы, которые не переступишь»[227].
Жюри в третий раз наградило его медалью второй степени, но эта невысокая награда, такая желанная в 1849 году и приемлемая даже в 1851-м, в 1861-м выглядела чуть ли не оскорблением. Критик Теофиль Готье протестовал: «Мы бы не стали награждать Курбе утратившей для него новизну медалью второй степени… Было бы… куда справедливее включить Курбе и Доре в число кавалеров [ордена Почетного легиона]; никто не стал бы возражать. Говорят, имя Курбе находилось в списке представленных, но император вычеркнул его. Однако… носи Курбе красную ленточку в петлице, это не повлияло бы на политическое положение в Европе»[228]. Возможно, Курбе принял бы орден, будь тот ему предложен в 1861 году, возможно – нет. А вот девять лет спустя он с презрением отказался от него. Шанфлери, в порядке исключения, нашел на этой выставке мало поводов для критики: «Курбе, видимо, пользуется в этом году подлинным успехом у самой широкой публики, – писал он Бюшону. – На мой взгляд, две его картины – „Битва оленей“ и „Скала Орканьон“ (sic!) – весьма примечательны…»[229].
Кастаньяри опубликовал в «Монд иллюстре» восторженный отзыв, но эта статья о Курбе или, еще вероятней, общий тон его замечаний о Салоне не понравился читателям. Арно, один из редакторов, предупредил его: «Г-н Пуэнтель [главный редактор] получил ряд писем, разносящих Ваши обзоры Салона… В Ваших собственных интересах советую Вам тщательно просмотреть гранки Вашей статьи о Салоне за эту неделю, исправить стиль и смягчить все резкости в Вашем материале»[230]. Кастаньяри, видимо, не подчинился, потому что неделей позже Арно уволил его: «Каждый день обзоры в „Монд иллюстре“ вызывают яростные возражения против Вашей позиции. Г-н Пуэнтель, который, естественно, больше всего стремится угодить подписчикам, поручил мне передать Вам крайне для меня неприятную вещь. Он просит меня уведомить Вас, что в связи с постоянными нападками на Вас он не может, к сожалению, поручить Вам обзор выставки живописи в 1861 году»[231].
Кастаньяри видел и расхваливал полотна Курбе в Салоне 1857 года, но лично встретился с художником лишь в 1860 году. В его воспоминаниях о первой встрече с художником в мастерской на улице Отфёй дан живой портрет Курбе в возрасте сорока одного года. «Курбе появился из узкой комнатушки, отгороженной в углу мастерской. Он был в жилете и шлепанцах, волосы взлохмачены, глаза заспаны… Он попросил разрешения закончить свой туалет и… скрылся в комнатушке… Вскоре он вернулся полностью одетый, с деревянной трубкой в руке, и, раскуривая ее, осведомился: „Хотите посмотреть мои картины?“ – „Да, – ответил я. – Мечтаю взглянуть на хорошую живопись“. – „Ну, – сказал он, слегка усмехнувшись, – здесь этого хватает…“. Рассматривая его работы, я старался разглядеть и человека. Это был уже не тот высокий, красивый парень, каким его описал Теофиль Сильвестр несколько лет назад… Годы изменили и слегка огрубили его впечатляющую внешность. Он начал полнеть, а у таких людей, как он, тучность сводит на нет все изящество. Тем не менее выглядел он утонченным и оригинальным, как всякий истинный художник. Крупная голова и выдающиеся скулы говорили о сильной воле, а сильно развитое основание черепа свидетельствовало о том, что он прирожденный боец. В его окладистой черной бороде уже поблескивала седина, а волосы, облегавшие череп, как ермолка, серебрились на висках. В уголках глаз наметились морщинки; цвет лица и складки на нем уже выдавали зрелого человека. Но если лицо утратило свежесть и очарование молодости, черты его зато приобрели характерность. Он производил впечатление человека прежде всего веселого, сердечного, мягкого, возможно, потому, что не сомневался в своих силах, возможно, потому, что верил в будущее. Курбе отнюдь не чувствовал себя побежденным в жизненной борьбе»[232].
Примерно в 1861 году Курбе и Бюшон решили сотрудничать в подготовке иллюстрированной книги об охоте и охотниках, но из проекта ничего не вышло. 3 июня друзья Курбе дали в Париже банкет в ознаменование его успеха в Салоне и триумфа реализма. Спрос на его картины для провинциальных выставок все возрастал: в этом году он выставлялся в Марселе и Лионе, где его работы получили всеобщее признание, а муниципалитет Нанта приобрел для местного музея его «Веяльщиц». В августе он отправился в Антверпен на выставку своих картин, включавшую «Битву оленей» и прошедшую с огромным успехом.
Из Бельгии художник вернулся с убеждением, что реализм окончательно упрочил свои позиции, его, Курбе, теория оправдала себя, а долгая борьба за признание увенчалась успехом. Убеждение это еще более окрепло осенью, когда он получил послание группы молодых учеников Школы изящных искусств, неудовлетворенных академическим преподаванием. Они просили Курбе открыть собственную мастерскую и обучить их его системе живописи. Сначала художник, всегда неодобрительно относившийся ко всяким школам и гордившийся тем, что он самоучка, отказался от этой затеи, но затем дал себя убедить. Все детали практической стороны дела он возложил на Кастаньяри, который подыскал подходящее помещение на улице Нотр-Дам-де-Шан, 83. Договор от 6 декабря 1861 года гласит: «Г-н Сибо, домовладелец… сдает внаем… г-ну Кастаньяри… в качестве представителя учеников мастерской Курбе помещение, расположенное на первом этаже его дома. Арендная плата исчисляется из расчета девятисот франков в год, а срок аренды – три месяца…»[233]. При подписании договора срок был, видимо, продлен до четырех месяцев. Через несколько дней начали прибывать ученики. Для начала записался тридцать один человек, но к концу месяца цифра увеличилась до сорока двух, и каждый из поступавших платил по девяносто франков для покрытия арендной платы и прочих расходов. Курбе не брал себе ничего. Только двое из этих пылких молодых людей – гравер Леопольд Фламанг и живописец Фантен-Латур – стали впоследствии известными мастерами.
В письме к ученикам от 25 декабря, которое Кастаньяри – составивший или по крайней мере заново переписавший его – опубликовал четыре дня спустя в «Курье-дю-Диманш», Курбе ясно дал понять, что его мастерская не будет традиционной школой: «Вы просили открыть мастерскую живописи, где бы вы могли свободно продолжать свое художественное образование, и вам угодно было предложить мне взять на себя руководство ею… Я не могу допустить, чтобы между нами были отношения учеников и профессора… У меня нет, у меня не может быть учеников. Убежденный, что каждый художник должен быть собственным учителем, я не могу помышлять о том, чтобы стать профессором… По моему мнению, искусство и талант художника являются средством выразить идеи и устремления эпохи, в которой он живет. Особенность живописи как вида искусства состоит лишь в том, что она изображает вещи видимые и осязаемые художником… Я считаю художников одного века совершенно некомпетентными воспроизвести вещи века минувшего или будущего… Никогда не надо начинать все сначала. Воображение в искусстве состоит в знании того, как найти наиболее полное выражение существующей вещи, но отнюдь не в том, чтобы придумать или создать эту вещь… Если прекрасное реально и видимо, оно само выявляет свою художественную выразительность. Но художник не имеет права преувеличивать эту выразительность. Он не может также ничего изменять, не рискуя отойти от природы и вследствие этого ослабить выразительность… Не существует школ – существуют художники. Школы полезны лишь для изучения аналитических методов в искусстве. Ни одна из школ не способна сама по себе привести к синтезу… Итак, я не могу претендовать на то, чтобы открыть школу… Я могу лишь объяснить художникам, которые будут моими сотрудниками, а не учениками, метод, придерживаясь которого, по моему мнению, становятся художниками, метод, которого с самого начала придерживался я сам. При применении этого метода каждому будет предоставлена полная свобода выражения своей индивидуальности. Для этой цели создание общей мастерской, напоминающей столь плодотворное сотрудничество в ренессансных мастерских, может, несомненно, оказаться полезным… и я с удовольствием сделаю все, чтобы быть Вам полезным для достижения этой цели»[234].
Модели были столь же необычными, как и обучение: вдобавок к обнаженным фигурам Курбе ввел в мастерскую быка, лошадь и оленя. Быка привязывали к железному кольцу в стене; клячу держал конюх, олень был, видимо, чучелом. Поскольку животные не делали различия между мастерской и хлевом, Кастаньяри вряд ли удивился, получив 2 февраля 1862 года требование освободить помещение. «За два месяца, которые Ваши ученики занимали мастерскую, обои и пол доведены до такого состояния, что я не смогу [снова] сдать ее, пока не произведу ремонт. Если два месяца Вашего пребывания в помещении нанесло ему такой урон, как же оно будет выглядеть еще через два месяца, к концу срока аренды?»[235] Выехать Курбе отказался, и мастерская осталась там же, где была, пока в начале апреля не истек срок аренды и она не закрылась уже навсегда.
Эксперимент не увенчался успехом. Как только прошла новизна, многим ученикам надоела вся эта затея, да и сам Курбе увидел, что она утомляет его и становится слишком большой помехой для его работы. Однако впоследствии опыт мастерской Курбе косвенно способствовал либерализации методов обучения в других мастерских и даже отчасти в консервативной Школе изящных искусств. Принцип, гласящий, что тот, кто обучается искусству, не должен слепо подчиняться незыблемым правилам, а, напротив, всячески развивать собственную индивидуальность, был принят Орасом Лекоком де Буабодраном – художником без полета, но чрезвычайно одаренным педагогом, который начал преподавать рисование и живопись в Императорской школе с 1863 года, а с 1866-го по 1869 год возглавлял ее. Среди его учеников были Фантен-Латур, Жан Шарль Казен, Леон Лермит и скульпторы Жюль Далу и Огюст Роден.
За несколько недель до закрытия мастерской Курбе впервые попробовал себя в скульптуре. В присутствии своих учеников он вылепил «Ловца форели» – статую обнаженного мальчика в натуральную величину с острогой в руке; он намеревался отлить статую в бронзе, чтобы украсить ею фонтан на главной площади в Орнане. Замысел этот родился у художника еще зимой 1853/54 года, но осуществление его по каким-то причинам отложилось на восемь лет. Это произведение не отличается большими достоинствами. Впоследствии Курбе создал еще несколько скульптур, но все посредственные. Он был настоящим мастером только в одной области искусства, а не во многих, как ему казалось.
Глава 16
Сентонж
В апреле 1862 года Шарль Огюстен Сент-Бев писал драматургу Шарлю Дюверье: «На днях я говорил с Курбе. Этот энергичный и сильный художник полон замыслов, один из которых кажется мне грандиозным – создать своего рода монументальную живопись, созвучную современности… Курбе предлагает превратить наши большие железнодорожные вокзалы в новые храмы живописи, покрыв их огромные стены массой сцен соответствующего содержания: наиболее интересные пейзажи тех мест, которые предстоит миновать пассажирам; портреты великих людей, чьи имена связаны с городами, лежащими на пути следования поезда; колоритные нравоучительные, индустриальные, металлургические сюжеты – словом, чудеса современного общества. Разве это не великолепная идея, заслуживающая всяческой поддержки? Курбе испытывает нужду в железнодорожных вокзалах больше, чем в бумаге… Вы сыграли роль повивальной бабки для многих людей и умов; повидайтесь же с Курбе, заставьте его преодолеть робость, наивное тщеславие и развернуться в полную силу. Словом, помогите ему, и он поможет Вам»[236].
Идея была не нова и родилась не у Курбе. Она возникла еще в 1848 году и появилась на страницах «Демокраси Пасифик» – газеты, издаваемой философом-социалистом Виктором Консидераном. В своей книге «Великие люди прошлого и настоящего», опубликованной в 1861 году, Шанфлери в связи с описанием картины Курбе «Пожарники» замечает: «Фрески на железнодорожных вокзалах явились бы не менее интересными произведениями живописи… Разве машина и место, которое она занимает в пейзаже, не прекрасный сюжет для картины?»[237] Однако предложение это осталось неиспользованным, и в июне 1864 года Шанфлери писал Бюшону: «В „Великих людях“ я наметил для Курбе программу декорирования железнодорожных вокзалов. Он этого не сделал, но это будет сделано»[238].
В мае 1862 года Макс Бюшон, уже достигнув сорока четырех лет, женился на Елене Фелисите Дизен – «дочери инспектора безансонского лицея. Веселая, живая, остроумная, искренняя, она словно нарочно была послана ему в подруги, чтобы оживить его сильную, но созерцательную, замкнутую и угрюмую натуру»[239]. Маловероятно, что Курбе присутствовал на свадьбе: в то время он готовился к своей первой поездке в Сентонж – область на западе Франции, край равнин и широких горизонтов, совершенно непохожий на гористое Франш-Конте. Этьен Бодри, богатый меценат, пригласил Курбе и Кастаньяри в Рошмон – свой замок, расположенный в двух – трех километрах от городка Сент. Кастаньяри, уроженец Сента, привел Бодри в парижскую мастерскую Курбе и убедил приобрести несколько картин, в том числе «Девушек на берегу Сены». В то время Бодри был «подающим надежды литератором… покровителем музыкальных обществ… и обладателем патента на какое-то приспособление к насосам для откачки подземных вод… Он считался оригиналом и всегда… одевался по собственной моде»[240].
Курбе и Кастаньяри выехали из Парижа 30 мая вечерним поездом и на следующее утро прибыли в Рошфор. Дилижанс за три часа доставил их в Сент, где Бодри встретил их с коляской, в которой они и проделали недолгий путь до Рошмона. Кастаньяри описывал замок как «загородный дом, очень приятный на вид и расположенный в двух километрах от Сента по дороге на Сен-Жан-д’Анжели. К дому вела аллея, обсаженная с обеих сторон деревьями, ветви которых переплелись, образовав зеленый свод. Дом стоял на холме, откуда открывался великолепный вид на реку Шаранту… Бодри предоставил гостю… весьма комфортабельное помещение, к которому примыкала недавно устроенная превосходная мастерская. Пока лошадь взбиралась на холм, Курбе с неослабным вниманием всматривался в пейзаж, словно хотел навсегда запечатлеть его на сетчатке глаза. После долгого и веселого завтрака он, раскуривая трубку, осведомился, не найдется ли в доме холста, на котором можно писать. Ему принесли несколько кусков. Он выбрал один, с метр длиной и довольно широкий, а затем, взяв в левую руку палитру, а в правую – мастихин, принялся по памяти писать пейзаж, воспроизводя детали, которые наблюдал по дороге. Закончил он его меньше чем за два часа, к великому удивлению собравшихся соседей Бодри. Изумила их не столько быстрота исполнения, сколько сам характер вещи. Прекрасно моделированные кроны молодых вязов не оставляли сомнений, что это сентонжский пейзаж, но это был Сентонж, схваченный в самых общих чертах. Для этого поразительного художника было достаточно получасовой прогулки, чтобы проникнуться духом новой для него природы, и он воспроизвел ее с такой уверенностью, что вызвал восторг всех собравшихся»[241].
Курбе провел в Сентонже десять месяцев, усердно занимаясь живописью и общаясь с множеством новых и родственных ему по духу друзей. Как всегда, он был душой общества и центром внимания. «Он был заласканным, избалованным и любимым гостем, – писал Кастаньяри. – Его простота, отсутствие аффектации, приветливость очаровывали всех… Посетители толпами стекались в Рошмон. Они приезжали посмотреть на знаменитого художника за работой. Он писал радостно»[242]. Теодор Дюре, молодой кузен Бодри, будущий художественный критик и биограф живописца, не раз наезжал в Сент во время пребывания там Курбе и составил себе на основе этих и последующих встреч с ним представление о деятельном характере художника. «В Сенте Курбе целиком посвящал себя искусству, буквально растворяясь в природе; простой, веселый человек, он был на дружеской ноге с другими художниками и с соседями. В Париже, напротив, сочетал в себе художника с вождем реалистической школы, политиком, социалистом, он был вынужден принимать позы, писать и разглагольствовать ради дешевой популярности. Великий человек в своей сфере, некомпетентный в сфере политики»[243].
В числе художников, собиравшихся вокруг Курбе в Сентонже, были Луи Огюстен Оген, пейзажист и ученик Коро; эльзасский портретист и акварелист Ипполит Прадель; Арнольд, скульптор, который «в полной мере обладал наивностью средневековых художников и карандаш которого создавал смиреннейшие по духу произведения. Он чаще работал в церквах и на кладбищах, чем в частных домах города»[244]. Прадель и Оген жили в Порт-Берто, соседней деревне на Шаранте, и Курбе ездил туда и обратно так часто, что, когда он в конце концов покинул Рошмон, его хозяину вручили за наем экипажа счет на сумму в тысячу двести франков.
В августе в Сент на две недели приехал Коро, возобновивший знакомство с Курбе. Однажды оба художника развлекались тем, что писали одну и ту же сцену – вид на отдаленный Сент с поля, что почти у самой дороги на Сен-Жан д’Анжели. «Они писали на маленьких холстах одинакового размера и условились закончить работу в одно и то же время, – сообщал Дюре. – Некоторые из нас, их друзей, наблюдали за ними. Они сидели поблизости друг от друга на таком расстоянии, чтобы не видеть работы соперника и в то же время иметь возможность переговариваться и участвовать в разговорах зрителей. В картине, которую писал Коро… он изобразил на первом плане фигуру пишущего Курбе»[245]. Маленький пейзаж Коро находится сейчас в Льежском музее; свой Курбе подарил или продал Бодри.
Присутствие зрителей никогда не мешало Курбе работать. Кастаньяри пишет, что в Рошмоне «за работой он курил, болтал, рассказывал разные истории, раскатисто хохотал, брал отдельные ноты или распевал куплеты собственного сочинения. Рука у него была настолько ловкая и уверенная, что он создавал очень много, хотя работал только после полудня и всего несколько часов. Но если Курбе не дремал за мольбертом, то еще меньше он дремал за столом. Завтраки были долгими, обеды нескончаемыми. Веселье и шутки вперемежку с серьезными беседами оживляли их. Говорили о политике, литературе, философии, поносили Империю, что было тогда излюбленной темой всей мыслящей Франции. После кофе мы курили трубки и сигары, пили страсбургское пиво… Оген разглагольствовал на диалекте, Курбе пел свой репертуар»[246].
В то лето Курбе был почетным гостем на многих празднествах. 12 августа Бодри пригласил своих друзей на большой прием в Рошмоне. Четыре дня спустя в Пор-Берто был устроен грандиозный праздник в честь Курбе, Праделя и Огена. Торжество началось в субботу вечером и длилось все воскресенье; поговаривали, что на нем присутствовало до тысячи человек. Курбе хвастливо писал Кастаньяри, по-видимому, не принимавшему участия в празднике: «Дамы из Пор-Берто триумфально провезли меня перед двумя тысячами человек… Торжества продлятся все завтрашнее воскресенье… приглашенные из Сента приедут на пароходе; концерт, фейерверк, танцы на площади Курбе [главная площадь Пор-Берто, неофициально переименованная так друзьями художника, чтобы ему польстить]»[247]. 31 августа Бодри дал еще более изысканный прием в саду замка, затмивший все предшествовавшие торжества. Кастаньяри назвал его пантагрюэлевским. «Сады Рошмона были иллюминированы. Тысячи лампионов и фонариков из цветного стекла… освещали дорожки… В окнах сверкали разноцветные огни… Число гостей было огромно – видимо, несколько тысяч человек… Танцевали под оркестр из сорока музыкантов. Танцы продолжались всю ночь»[248]. Поскольку эти места находятся в центре округа Коньяк, само собой разумеется, что такие празднества не обходились без огромных бочек крепкого одноименного напитка. Однажды Курбе с несколькими веселыми спутниками, обильно угостившись устрицами, которые они запивали белым вином, решили прокатиться на лодке вниз по Шаранте и освежить голову. Некоторое время они усердно гребли, как вдруг их остановил громкий хохот Курбе: он только что заметил, что лодка накрепко привязана к причалу.
Пребывание Курбе в Сентонже сопровождалось рядом кратковременных любовных связей, аналогичных его похождениям в Монпелье восемь лет назад, хотя нет никаких свидетельств о том, что эти дамы с запада Франции столь же часто томились в кутузках, как их средиземноморские сестры. Одной из них была некая г-жа Боро из Сента, два портрета которой написаны Курбе: на первом она изображена в простом черном платье, на втором – в модном туалете с букетом цветов. Другой любовницей Курбе (а может быть, той же самой, поскольку подробности этих связей мало известны) была владелица местной гостиницы. В письме, описывающем праздник в Пор-Берто, Курбе сообщал Кастаньяри: «Я влюблен в замечательную женщину, обеспечившую мой триумф»[249]. А в марте 1863 года, незадолго до отъезда из Сента, он писал фотографу Этьену Каржа, который издавал тогда в Париже еженедельную газету «Бульвар»: «Сентские дамы настойчиво требуют мою фотографию, снятую Вами; они… находят, что я похож на себя только на Вашей. Пришлите, пожалуйста, несколько штук, чтобы заполнить пустоту в их сердцах. Пошлите две больших и несколько маленьких той, где я с тростью…»[250].
В ноябре 1862 года Курбе на короткое время перебрался в Пор-Берто, чтобы писать пейзажи в долине Шаранты. Устроился он рядом с домом, занимаемым Огеном, который был, видимо, человек педантичный и которого сильно раздражали легкомыслие, беспутство и очевидное бездельничанье Курбе.
В январе Оген написал длинное встревоженное письмо Кастаньяри: «Выставка в Париже [Салон 1863 года] приближается, а наш друг прогуливается, спит, курит, пьет пиво и мало, очень мало пишет, во всяком случае, для Салона… Его апатия тем более огорчает меня, что я вынужден молчать из боязни, как бы мои замечания не были истолкованы неправильно. Слава налагает обязательства, и я хочу одного: чтобы Курбе добился триумфа, которого лишится, если будет так легко относиться к нему. Триумф ему могут принести только Париж и работа, а работа его не слишком идет на лад в застойной атмосфере провинции, более того, он быстро приучается к безделью!.. Он ребенок, которого надо водить за руку. Сила его целиком сконцентрирована в таланте, сам же Курбе – воплощенная слабость… Временами меня огорчают его колебания, его нерешительность. Боюсь, в один прекрасный день он возненавидит Сентонж за то, что зря потерял здесь свое время и имя, а заодно затаит злобу против друзей, которые не осмелились напомнить ему: „Делу время – потехе час!..“ Но делать этого нельзя. Он не терпит советов. И все же я сделаю энергичную попытку. Я окажу ему большую услугу, если внушу, что он совершает самоубийство»[251].
