Текст книги "Гюстав Курбе"

Автор книги: Герстл Мак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Портрет отца, одна из немногих работ Курбе швейцарского периода, напоминающая энергичную манеру его ранних лет. Семидесятипятилетний Режис Курбе оставался крепким и все еще красивым стариком, хотя почти оглох.

В январе 1874 года доктор Ординер сообщал Кастаньяри: «Со времени моего последнего письма К. немного работал, но продолжает подставлять себя под смертоносные снаряды швейцарской пушки… Вы пишете, что удовлетворены записями, – значит, мы тоже»^[462]. Добрый доктор уехал домой, но уже в марте вернулся в Тур-де-Пельс на несколько дней, после чего Пата повез его обратно во Францию и ухитрился произвести на него более благоприятное впечатление, чем раньше. 22 марта Ординер уведомляет Кастаньяри из Мезьера: «Боюсь, я слишком сурово критиковал его [Пата]. В последние дни я много разговаривал с ним, пока наш маэстро храпел и протрезвлялся во сне… и думаю… что он показался мне хуже, чем есть на самом деле. Он понимает, что коммерческая продукция прошлого года… повредила Курбе, но уверяет, что, так же как Корню и Марсель, работал за К. лишь по его просьбе и что мой сын наделал куда больше вреда, чем он, поскольку работы Марселя больше похожи на работы Курбе, чем его [Пата], и мастер редко прикасался к ним… Он отрицает, что когда-либо сам занимался подделками, но сознает, что его имя и вмешательство его жены могли дискредитировать оригиналы… Он говорит также, что никогда не получал денег за некоторые дорогостоящие поездки, на расходы или за каждодневные услуги. Курбе это просто не приходило в голову, а ему [Пата] не хотелось предъявлять счет. Его это волнует так же мало, как этика или супружеская любовь. Этот веселый, легкомысленный человек кажется мне очень странным, но я начинаю соглашаться с К. – он не бесчестен. Только почему у него такие бегающие глаза?.. В Тур-де-Пельс он вернется через два месяца; когда поеду я, не знаю… Поддельные „Курбе“ производятся в Женеве, и мы нашли того, кто их подделывает, – нищего молодого художника по фамилии Делоне. Он утверждает, что продает их без подписи торговцу Леклерку по 20–25 франков. Мы решили возбудить судебное преследование против Леклерка, который подписывает их [именем Курбе] и отправляет в Америку»^[463].

Многие – вероятно, большинство – картины, приписываемые Курбе после 1872 года, подозрительны: либо это полотна, лишь частично написанные его кистью, либо – просто подделки. Даже те, что несомненно созданы им, за очень небольшим исключением, весьма посредственны по сравнению с более ранними вещами. Художник написал массу пейзажей – виды «Тихой пристани» из сада, со стороны озера и из лодки на озеро, горы в солнечную погоду и в грозу, соседний замок Шильон с разных точек. Почти все они отличаются внешней красивостью, напоминающей виды на почтовых открытках. Несколько портретов, написанных в Швейцарии, лучше, хотя все же далеки от былых шедевров. В 1874 году он создал «Сборщицу винограда из Монтре» – портрет Кари Бланк, тогда еще двенадцатилетней девочки, которая дожила до 1948 года и была одной из немногих, кто помнил живого Курбе. На картине она предстает в местном национальном костюме, с корзиной за плечами и с мотыгой в руке – то есть в довольно деревянной позе. Семьдесят четыре года спустя она вспоминала, что Курбе «был очень толстый, с красивой бородой, круглым улыбчивым лицом, густыми седыми волосами. Он вечно напевал и насвистывал. Писать переставал только затем, чтобы набить трубку. Со мной был очень ласков и угощал меня сладостями, чтобы я сохранила позу»^[464].

Вероятно, в том же году Курбе написал портрет Анри Рошфора, которого арестовали за сочувствие коммунарам и отправили на каторгу в Новую Каледонию, откуда он в 1874 году бежал в Швейцарию. Поль Пиа, женевский торговец картинами, 23 сентября писал Кастаньяри: «В одну из моих деловых поездок я нашел Курбе в Ла-Шо-де-Фон, и мы вместе отправились в Невшатель, где я узнал о приезде А. Р. [Анри Рошфора; Пиа употребляет инициалы, чтобы не подвергать бывшего заключенного опасности], который… хотел увидеться со мной. Я уведомил об этом Курбе, который намеревался раньше вернуться в Тур [-де-Пельс], но отправился в Женеву, где сейчас и находится. Думаю все же, что вскоре он вернется в Тур… В четверг собираемся совершить экскурсию: А. Р., его дочь, Локруа [псевдоним Эдуара Симона, радикального журналиста и политического деятеля], г-жа Шарль Гюго и Ваш покорный слуга отправятся в Тур, где маэстро напишет портрет А. Р.»^[465]. Рошфору портрет не понравился, и он отказался принять его, возможно, потому, что Курбе слишком реалистически передал болезненный цвет лица, приобретенный моделью в тропиках.

В Швейцарии Курбе сделал также несколько скульптур. В знак признательности приютившему его городу он подарил Тур-де-Пельсу бюст «Гельвеции», известный также под названием «Свобода», который изображает женщину во фригийском колпаке – символе свободы – и с крестом Швейцарской конфедерации. Это безжизненное, лишенное фантазии произведение не лучше и не хуже других его скульптур. Считается, что моделью Курбе послужила Лидия Жоликлер, но это маловероятно: черты лица слишком тяжелы. Бюст был отлит в бронзе мастерами в Веве, более привычными к чугуну, чем к дорогим металлам, и крупный песок формы смазал некоторые детали. Бюст стоит теперь на Соборной площади перед ратушей в Тур-де-Пельс, но даже те скупые признаки благородства, которые можно усмотреть в бюсте, сведены на нет чересчур высоким и на редкость уродливым постаментом. Существуют три копии бюста: в Мартиньи в кантоне Вале, в Безансонском музее и в Медоне, на полпути из Парижа в Версаль. Сам Курбе был доволен этим несовершенным произведением, которое так описал в феврале 1875 года в письме к Кастаньяри: «Только что закончил „Республику Гельвецию“… Она великолепна, все в восхищении. Я сам отлил ее и хотел бы знать, стоит ли мне посылать копию на выставку [предположительно – парижский Салон 1875 года. Он не послал ее и правильно поступил: она все равно была бы отвергнута]. Она [„Гельвеция“] энергично моделирована и производит превосходное впечатление: она напориста, решительна, могуча, щедра, добра, улыбчива; подняв голову, она смотрит на горы…»^[466].

Несколькими месяцами раньше он сделал медальон «Дева озера» – голову молодой женщины, увенчанную морской чайкой с распростертыми крыльями; ныне этот медальон украшает фасад здания на набережной Пердоне в Веве. Моделью, по-видимому, была маркиза Ольга де Тальне – подруга герцогини Колонна ди Кастильоне, чей портрет Курбе исполнил в 1865 году. Почти наверняка именно этой даме адресует он в ноябре галантные фразы, сочиненные, видимо, кем-то из его более утонченных друзей: «Назначение женщины – возмещать своими эмоциями умозрительную рассудочность мужчины; я всегда буду признателен г-же Колонна, потому что я уверен: она приложила все усилия, чтобы помочь мне во время моего тюремного заключения. Вы пришли ко мне посмотреть мои картины, навестить изгнанника – жертву, лишенную семьи и родины. Вы пришли повидать труженика, посвятившего жизнь служению французскому искусству… Сударыня, Вы околдовали мой дом, мои мысли и воображение – своей поразительно прекрасной личностью, своей добротой и душевностью. Не надеясь, что буду в силах отблагодарить Вас за радость, которую вы доставили мне, прошу позволения предложить вам маленький сувенир… Мне показалось, что Вам понравилась небольшая картина с изображением снегопада; посылаю ее Вам. Примите ее»^[467]. Ответом Ольги де Тальне была, по-видимому, записка, помеченная просто «Воскресенье»: «С радостью и благодарностью принимаю очаровательный сувенир… Завтра, в три часа, я дома, и если Вы не откажете зайти ко мне в это время и дать ответ на мою просьбу, буду счастлива видеть Вас»^[468]. Что это была за просьба, – неизвестно, но другая, не датированная записка маркизы, вероятно, относилась к медальону: «Форма для отливки моей головы прибыла. Послать ее сначала к Вам или отправить прямо к литейщику?»^[469].

Бюст «Гельвеции» был установлен и торжественно открыт 15 августа 1875 года; в тот же день Курбе открыл у себя в мастерской выставку собственных работ и своих мнимых «старых мастеров». Печатный рекламный проспект гласил: «Выставка ста тридцати старых и современных картин, в числе которых кроме полотен нижеподписавшегося Курбе публика найдет работы знаменитейших мастеров (Мурильо, Ван Дейка, Веронезе, Рембрандта, Рубенса и пр.), откроется в Тур-де-Пельс в воскресенье, 15 августа. Скромная, доступная всем, входная плата в пятьдесят сантимов пойдет на помощь жителям кантона Женева, чьи земли пострадали от града»^[470].

Изгнание не излечило Курбе от страсти к приобретению поддельных работ старых мастеров. В письме к Кастаньяри от 22 марта 1874 года доктор Ординер описывал картину, только что купленную Курбе у итальянского торговца старым хламом. Она изображала женщину с обнаженной левой грудью, в античном одеянии, танцующую в магическом круге и окруженную тремя демонами. Курбе утверждал, что это работа Пьера Прудона и сюжет ее – Цирцея. Он дал за нее 8000 франков, но уверял, что цена ей – 100 000; заехав по пути домой в Лозанну, он предложил перепродать ее за 200 000, а к моменту приезда в Тур-де-Пельс стоимость полотна поднялась уже до 300 000. «К. в таком восторге от своей „Цирцеи“, – писал Ординер, – что объявил ее самой красивой картиной на свете, превосходящей даже его собственные работы»^[471].

Четыре дня спустя Курбе лично хвастался Кастаньяри: «Я только что откопал нечто фантастическое, вещь, стоящую по меньшей мере триста или четыреста тысяч франков. Думаю, что изображает она Цирцею, сзывающую своих демонов и поджигающую храмы»^[472]. Восемь тысяч франков за никчемную мазню – это было безрассудным расточительством, которое художник вряд ли мог тогда себе позволить.

Весной 1875 года до него дошли хорошие вести: последние картины, украденные в проезде Сомон в 1872 году, были наконец возвращены^[473]. 24 февраля таинственный человек, скрывавшийся под псевдонимом «А. К. 113» и указавший адрес до востребования, написал Кастаньяри: «Я узнал, что Вы ищете картины, написанные Курбе и украденные у него. Некоторые, кажется, Вы уже разыскали, но не знаете, где остальные. Мне известно, где они, и я могу сообщить, в чьих руках; но… я желаю получить вознаграждение; если Вы примете мое предложение, о сумме договоримся»^[474]. На следующий день Кастаньяри дал согласие на поставленные условия, но получил ответ лишь 5 марта, когда «А. К. 113» потребовал 2500 франков. Переговоры возобновились, и недостающие картины со временем были возвращены. Курбе предполагал, что «А. К. 113» был «любовником этой Жерар»^[475] – его прежней домохозяйки.

Кроме доктора Ординера находились у Курбе и другие друзья, время от времени пересекавшие границу, чтобы навестить художника, – Кастаньяри, Лидия Жоликлер, доктор Блондон, который впоследствии женился на вдове Бюшона. Двери Курбе всегда были открыты для других изгнанников, живших поблизости от Тур-де-Пельс – Рошфора, генерала Клюзере, известного географа Элизе Реклю, которому по просьбе различных географических обществ заменили тюремное заключение изгнанием. Курбе щедро жертвовал на поддержку изгнанников, оставшихся без средств к существованию, дарил картины для продажи в их пользу и держал у себя на камине коробку из-под сигар, куда посетителям предлагалось класть приношения для нуждающихся.

Одним из его ближайших друзей среди изгнанников стал Андре Сломчински, в обиходе Слом, помогавший Реклю в подготовке карт и рисунков для его монументальной «Новой всеобщей географии». Слом, поляк по национальности, родился в 1844 году в Бордо и учился рисованию в парижской Школе изящных искусств. Во время Коммуны он был секретарем Рауля Риго, палача Шоде, но спасся от ареста и почти верной смерти, бежав в Швейцарию. Слом скоро сделался своим в доме Курбе и преданно служил ему. Курбе начал его портрет, но так никогда и не закончил. В 1879 году Слом женился на Эмме Бланк, старшей сестре Кари Бланк, позировавшей для картины «Сборщица винограда из Монтре». Он вернулся в Париж в 1882 году после амнистии, умер в 1909-м.

За годы добровольного изгнания Курбе Лидия Жоликлер, по слухам, дважды отваживалась одна пересекать границу в карете, которой правила сама, и с соблюдением полной секретности привозила Курбе в Понтарлье, где он каждый раз по нескольку дней скрывался у нее в доме. Но письма его говорят о том, что такие рискованные экскурсии были ему не по душе, а свидетельства в пользу того, что он все-таки совершал их, сомнительны и основаны лишь на воспоминаниях дочери Лидии Анриетты, которой в то время было лет восемь – десять. Анриетта Жоликлер, впоследствии г-же Дре, была еще жива в 1948 году и делила с Кари Бланк и еще двумя-тремя лицами честь быть одной из последних видевших живого Курбе.

Художник поддерживал тесную связь с семьей и проявлял глубокий интерес к малейшим деталям жизни во Флаже. В январе 1875 года он писал Жюльетте: «Ты очень ловко сумела в присутствии полиции убрать деньги, которые я спрятал в рояле. Я сейчас же вознагражу тебя. Возьми 480 франков, причитающиеся мне проценты, для себя, Зели и отца: вам ведь нужно купить бургундского для Зели [она была больна]. В Орнане, у меня в подвале, есть бочонок бургундского; разрешаю тебе взять его… Можешь перевезти его во Флаже, но так, чтобы не растрясти. Нужны два здоровых мужчины – пусть поднимут его, как он стоит, и, не кантуя, поставят на телегу. Храни его у себя во Флаже. Но если наши полицейские чины, мои ангелы-хранители, уже распили его, забудь о нем»^[476].

Бургундское не помогло сестре художника, и Зели, самая хрупкая из всей семьи, умерла в конце мая. 29 мая Курбе изливает свое горе Жюльетте: «Я в отчаянии от твоего письма и страшного несчастья, обрушившегося на нас. Бедная моя милая девочка, теперь тебе одной придется заботиться о нас – об отце и обо мне… Я выплакал все глаза. Бедная моя Зели! У нее была одна радость в жизни – делать добро другим и служить им. Какую печальную жизнь прожила наша сестра, никогда не жалуясь, вечно больная, но всегда мужественная и приветливая! Ее очаровательный образ навсегда запечатлен в нашей памяти рядом с образом мамы, как если бы обе они и поныне были живы. Но сейчас я думаю только о тебе, дорогая. Сколько тебе еще предстоит выстрадать до того, как я вернусь! Как я был бы счастлив прожить всю жизнь рядом с вами обеими [с нею и Зели]! Вы сами не пожелали бы ничего лучшего, а я и подавно… Ты ведь знаешь, дорогая: мы навечно неразлучны, и я готов во всем служить тебе опорой. Меня также глубоко тревожит отец, который так любил нашу бедную сестренку…»^[477].

Глава 32

Судебное преследование

Девятнадцатого июня 1874 года многократно откладываемое дело Курбе начало наконец слушаться в суде по гражданским делам департамента Сены [Париж]. Виктор Лефран, прокурор по надзору за государственным имуществом, еще раз заявил, что Курбе ответствен за разрушение Вандомской колонны, доказывая, что, хотя художник и не подписал декрет от 12 апреля 1871 года, последний был обоснован и подсказан петицией Курбе от 14 сентября 1870 года. Возражения Лашо не убедили судей. 26 июня суд подтвердил законность уже состоявшейся конфискации имущества Курбе, дал полномочие на дополнительную конфискацию всего, что могло остаться, и приговорил художника к уплате полной стоимости восстановления колонны, с тем что эта сумма будет определена по окончании работ.

Феликс Пиа, член Исполнительного комитета Коммуны, бежавший в Лондон, совершил запоздалую и безуспешную попытку спасти Курбе, публично взял на себя ответственность за декрет о сносе колонны и признав себя автором этого декрета, что до тех пор оставалось под сомнением. В письме в «Таймс», датированном 23 июня 1874 года и опубликованном на следующий день, Пиа писал: «Согласно вашему сообщению из Парижа о суде над Курбе, г-н Виктор Лефран, бывший министр, а сейчас представитель правительства, строит обвинение против бывшего члена Коммуны на предположении, что декрет был подсказан теми же причинами, по которым художник желал сноса колонны; это не совсем верно, нет, совсем не верно! Г-н Виктор Лефран рассматривает дело односторонне. Парижская Коммуна предписала снести Вандомскую колонну исключительно по политическим соображениям. Законно или нет – это решит история – я, как член Исполнительного Комитета, взял на себя инициативу в деле свержения колонны, не советуясь с Курбе и не учитывая его антипатию как творческого художника к этой подделке под римский монумент. Я предложил этот декрет и составил его в чисто демократических выражениях [далее Пиа приводит декрет полностью]… Ни малейшей ссылки на искусство! Таким образом, художник не инспирировал этот „социалистический“ декрет и даже не голосовал за него. Этот декрет, как вы могли заметить, прошел 12 апреля [1871], а художник стал членом Коммуны лишь 20-го [sic! на самом деле – 19-го], после дополнительных выборов. Если 27 апреля Исполнительный Комитет поручил художнику привести декрет в исполнение, это было сделано только затем, чтобы сохранить те части [колонны], которые могли иметь художественное значение. [Тут Пиа допускает ошибку: Курбе послан был проследить за сносом особняка Тьера, а не колонны. 27 апреля Гамбон действительно предлагал ввести Курбе в комиссию по наблюдению за сносом колонны, но когда выяснилось, что работу выполняет подрядчик, предложение отпало]. Поэтому я не могу допустить, чтобы ответственность за разрушение колонны возлагалась на Курбе. В любом случае это дело моих рук. Я выступаю с этим заявлением искренне и добровольно на благо великого художника, которого пытаются [наши правители] разорить, после того как хотели убить. Надеюсь, что „Таймс“ поможет мне добиться справедливости для Курбе»^[478].

Курбе немедленно подал апелляцию, но 6 августа 1875 года апелляционный суд подтвердил постановление. 19 ноября Дюваль сообщает художнику: «Департамент государственных имуществ только что запретил раздел наследства, оставшегося от Вашей матери… и Зели… Этот их ход помешает нам распоряжаться недвижимостью… Я со дня на день жду, что правительство потребует от Вас уплаты компенсации в размере 500 000 франков. Единственная наша тактика… выиграть время, ждать новых выборов [в будущем декабре] и новой Палаты. Тогда мы сможем решить, какие шаги предпринять в соответствии с обстоятельствами»^[479]. В том же письме Дюваль сообщал, что торговец картинами Дюран-Рюэль, который должен был Курбе значительную сумму, ликвидирует свое дело; он, Дюваль, попытается взыскать долг: хотя правительство, без сомнения, конфискует его, это все-таки уменьшит компенсацию, которую с Курбе хотят получить; кроме того, эти деньги могут быть даже возвращены художнику, если правительство когда-нибудь откажется от претензий к нему.

В марте 1876 года Дюваль снова пишет: «Я получил от правительства предварительное требование на уплату 286 549 франков 78 сантимов… Вас обяжут уплатить их. Не вижу способа спасти Вас от этого»^[480]. Неделей или двумя позже, вопреки совету Кастаньяри, Курбе составил (как всегда, с чьей-то большой редакторской помощью), опубликовал и распространил открытое письмо вновь избранным сенаторам и депутатам Национального собрания, многие из которых были более либеральны, чем их непосредственные предшественники: «Опыт уже долгой жизни избавил меня от многих иллюзий… но осталась одна, за которую я держусь, – вера в справедливость и великодушие французского народа… Вот почему я взываю к суду более высокому, чем все остальные. Я взываю к членам Собрания, избранным 20 февраля 1876 года, прося о пересмотре решения тех, кто был избран 8 февраля 1871 года»^[481]. Далее Курбе изложил все уже знакомые аргументы в свою пользу, но письмо не возымело действия.

После неблагоприятного решения апелляционного суда Курбе – не совсем обоснованно – утратил доверие к своему поверенному Дювалю; впрочем, он – также без всяких оснований – не доверял и своему адвокату Лашо. 28 августа он жаловался Кастаньяри: «Я все еще в нерешительности и так встревожен, что не могу работать. Отец очень постарел и все пишет, чтобы я возвращался [из Швейцарии] теперь, когда [прежние реакционные] депутаты уже не сидят в Палате. Ну просто душа разрывается, и мне кажется, что мой поверенный в сговоре с Лашо, нарочно держит меня здесь как в плену. При наших знакомствах просто невозможно не добиться определенной гарантии [охранное свидетельство] или от министра внутренних дел, или от префекта полиции, настоящего письменного документа, чтобы предъявить его пограничной полиции и поехать отдохнуть во Франш-Конте. Вы с Э[тьеном] Бодри говорили мне, что сын г-на Дюфора [премьер-министра Жюля Армана Дюфора] может это устроить. Если не может он, найдутся другие; я написал об этом своему поверенному, но тот, по-моему, свинья и вор: он не пошевелился… Г-н Тьер приезжал посмотреть мою статую республики [Гельвецию] в Тур-де-Пельс; к счастью, ко мне он не зашел… В понедельник или вторник я поеду в Валлорб на границе… повидаться с отцом. Бедный старик чуть не умирает от горя и беспокойства. Он приедет потолковать о наших делах в Орнане»^[482].

Дюваль тоже жалуется. «Два месяца подряд, – говорил он Кастаньяри 1 декабря, – я пишу г-ну Курбе и прошу ответить на очень важные вопросы. Он не подает никаких признаков жизни»^[483]. Четыре дня спустя Курбе вторит ему: «Я не могу больше поставлять сведения. За три с половиной года я написал больше пяти томов [записок и воспоминаний]. И я никогда не мог добиться ни от своего поверенного, ни от адвоката, зачем должен был отправиться в изгнание и рискую ли сесть в тюрьму [вернувшись во Францию], если не смогу заплатить… Мой поверенный не дает мне совета и вообще не предпринимает никаких шагов; г-н Лашо делает и того меньше; в результате я, ничего не понимая в делах, стал поверенным своего поверенного… Под дамокловым мечом, который постоянно висит над головой, невозможно противостоять delirium tremens^[484], отчаянию, отупению и, главное, сирене [алкоголю], а это сводит с ума. Работать невозможно и, в довершение всего, моя семья – в глубокой печали. Если в Париже [правительство] настаивает, чтобы я уплатил эту несправедливую компенсацию, я должен по крайней мере… при любых обстоятельствах сохранить свою мастерскую в Орнане (она была заложена в соответствии с законом еще до судебного преследования против меня); другой мне уже не построить… Если преследование обратят и на заложенное имущество, мне, видимо, остается лишь бросить живопись»^[485].

Теперь правительство более точно определило стоимость реставрации колонны. 8 января 1877 года Курбе писал Кастаньяри: «Вы лучше, чем кто бы то ни было, знаете: я не могу уплатить 350 000 франков. Мне и без того трудно оплачивать поверенного и адвоката; сейчас я совершенно разорен и не продаю картин… Думаю, скоро настанет время выбросить все это из головы; должны же наконец кончиться все эти глупости, нескончаемые заботы, юридические документы, в которых я ровно ничего не смыслю и от которых, во всяком случае, не способен защищаться. Противоестественно так мучить человека в течение трех, нет, четырех лет!.. Вы – единственный из моих знакомых, кто помог мне в этой истории. Мы должны получить от Ж[юля] Симона [который сменил Дюфора на посту премьера] охранное свидетельство, разрешающее мне навещать семью, видеть, как она живет, успокаивать старика отца, подбадривать сестру [Жюльетту], посвятившую ему жизнь. Это позволит мне обрести душевный покой, который мне так нужен, чтобы снова начать работать»^[486].

Курбе не собирался рисковать свободой, вернувшись во Францию без охранного свидетельства. В тот же день он раздраженно писал отцу: «Ты удивляешь меня, снова и снова твердя одно и тоже. Это огорчает меня; можно подумать, ты не понимаешь того, что я пишу. Скажи, хочешь ты, чтобы я переехал границу, а затем провел пять лет в тюрьме. Я делаю здесь все, что могу, чтобы добиться решения вопроса… Жандармы вдоль всей границы, особенно в Понтарлье, арестовывают всякого, кто похож на меня. Однажды, когда я был в Шо-де-Фон, друзья ради шутки уговорили меня переплыть Ду [на французскую сторону]. Бояться мне было нечего: при первом появлении жандарма я поплыл бы обратно… Что же вышло? На следующий день туда явились французские жандармы, расспрашивали жителей и даже перешли границу, чтобы повидать швейцарских жандармов, которым сказали, чтобы я не вздумал повторять свою попытку: у них, мол, есть ордер на мой арест. Если ты хочешь уплатить за меня 300 000 франков, я сейчас же вернусь… Мне не меньше твоего хочется возвратиться в Орнан или Флаже, но мы должны набраться терпения»^[487].

Власти были уже почти готовы выставить окончательный счет за восстановление колонны. 10 февраля Дюваль сообщал: «За то время, что Вы не отвечали на мои письма и не проявляли интереса к своим делам, мне удалось договориться с правительством. Я составил соглашение, в соответствии с которым будет вынесено судебное постановление об уплате Вами 323 000 франков… но выплачивать Вы их будете по 10 000 в год… Подразумевается, что к тюремному заключению Вас не приговорят. Отныне Вам предоставляется полная свобода и всякие преследования против Вас прекращаются. Я пытался выговорить, чтобы ежегодная выплата была меньше 10 000 франков, но лучших условий не добился. Правительство требовало 25 000 или 30 000 в год… Примерно через месяц все будет оформлено, и вы обретете свободу»^[488].

Окончательное постановление было вынесено 4 мая 1877 года. Курбе получил детализованный по пунктам счет за восстановление колонны:

Расходы министерства общественных работ 286 549,78 фр.

Расходы министерства просвещения и изящных искусств 23 420,00 фр.

Дополнительные расходы министерства общественных работ 13 121,90 фр.

Итого 323 091,68 фр.

Правительство не потребовало уплаты процентов за выплатной период, кроме как в случае задержки, за время которой будет взиматься пять процентов. Выплата процентов за все время сделало бы сумму настолько астрономической, что ее было бы невозможно взыскать. 10 000 франков в год должны были выплачиваться двумя полугодичными взносами начиная с 1 января 1878 года, что означало тридцать два года выплат для окончательного расчета по соглашению. Курбе было пятьдесят восемь лет. «Я вижу, как он, потирая руки, говорит на девяносто втором году жизни: „Наконец-то я расплатился за колонну! Отныне буду работать на себя“»^[489], – язвительно комментировал Кастаньяри.

Глава 33

Зоэ

Через пару месяцев после бегства Курбе в Швейцарию его сестра Зоэ с мужем и двумя малолетними сыновьями переехала в Орнан и поселилась в доме старого Удо, который она, ее сестры и брат унаследовали от матери. Там она продолжала всем докучать. Год от году она становилась капризней и безответственней, и в ее расстроенном воображении большинство «истинных друзей», к которым она так доверительно обращалась два года назад в интересах брата, превратились теперь в его (и ее собственных) злейших врагов. Одержимая этой навязчивой идеей, Зоэ ополчилась на самых преданных сторонников Курбе – Кастаньяри, доктора Ординера, Жоликлеров. Один Брюйас еще пользовался ее благосклонностью, вероятно, потому, что болезнь удерживала его в Монпелье и он не мог играть активную роль в делах Курбе.

Брюйасу она написала в августе 1873 года, вероятно, перед отъездом из Парижа: «Увы, мой бедный брат болен… Ему пришлось покинуть Францию, чтобы обрести покой. С тех пор как он, на свое несчастье, познакомился с К[астаньяри], этим мерзавцем журналистом из „Сьекль“, мой брат погиб: этот эксплуататор отвратил Курбе от живописи и заставил быть рупором его [Кастаньяри] политических взглядов. О сударь, Вы были бы возмущены, если бы знали, до чего низко вел себя этот журналист! Он вошел в сговор с семьей наших земляков О[рдинеров]. Они утверждают, что брат должен порвать с семьей и с теми, кто не из их партии, что только они знают, какую роль предназначено ему сыграть. А так как у него отказала голова, эти негодяи пишут от его имени, хотят, чтобы он взвалил на себя ответственность за делишки их партии и обжаловал приговор военного суда, который оправдал [!] его за отсутствием состава преступления. К[астаньяри] уверяет, что этот шаг прославит брата, привлечет к нему новых друзей и что брат должен платить за всех. Увы, друзья столько раз обкрадывали его, что у него не осталось ни гроша. Что будет с нами – его отцом и семьей, которые пожертвовали собой ради него? Брат губит себя как художник ради нелепой политики К[астаньяри], став игрушкой в руках этих негодяев»^[490].

Доктор Ординер, прекрасно знавший, что думает о нем Зоэ, и отвечавший ей не менее искренней антипатией, в октябре писал Кастаньяри из Тур-де-Пельс: «…Курбе пытается получить от г-жи Реверди свои записи и другие документы, касающиеся истории с колонной, которые находятся у нее. После неоднократных уклончивых ответов она недавно в Орнане, где теперь живет, ясно заявила семье К[урбе], что все передала властям; кто хочет получить документы, пусть к ним [властям] и обращается. Таким образом, она стала непримиримым врагом брата – это видно и по ненависти, которую она испытывает к его друзьям (включая нас с Вами), и по ее действиям. Она чувствует, что от нее ускользнула ее всегдашняя мечта – полная власть над личностью, взглядами и поступками нашего друга, и это приводит ее в ярость»^[491]. В декабре Курбе сообщил: «Нам так и не удалось получить записи от моей сестры. Думаю, она сошла с ума [подчеркнуто Курбе]…»^[492]. Художник, вероятно, не имел этого в виду буквально, но, сам того не подозревая, попал в точку. Если Зоэ еще не лишилась рассудка, то уже в течение некоторого времени выказывала первые признаки помешательства, однако психическая деградация протекала так медленно, что никто тогда не понимал истинной причины ее сумасбродного и явно нелепого поведения.

В январе 1874 года Зоэ возобновляет переписку с Брюйасом: «Вы, несомненно, знаете из газет, что этот злополучный процесс начнется в конце февраля или первых числах марта [он был отложен до июня], и мы почти уверены, что он [Курбе] его проиграет; полная изоляция, в которой г-да К[астаньяри] и О[рдинер] держат моего брата, стараясь убедить его расплатиться за всю эту подлую банду, физически и нравственно погубившую нашу семью, отнимает у нас всякую надежду. К[астаньяри] и О[рдинер]-ы хотят помешать мне представить доказательства, оправдывающие брата, и взвалить на него ответственность за случившееся, уверяя, что это его обессмертит… Мой брат не представляет себе, во что его превращают эти эксплуататоры…»^[493].