Текст книги "Гюстав Курбе"

Автор книги: Герстл Мак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Эти поступки делают Вам честь, господин министр, но позвольте Вам сказать, что они ничего не могли изменить ни в моем поведении, ни в моих решениях…

Мои гражданские убеждения противятся тому, чтобы я принял отличие, органически связанное с монархией. Мои принципы заставляют меня отказаться от награды орденом Почетного легиона, о котором вы договорились в мое отсутствие.

Никогда, ни в коем случае, ни под каким условием я бы ее не принял. Меньше всего я сделал бы это сейчас, когда измены множатся со всех сторон и человеческая совесть печалится столькими корыстными отречениями от убеждений. Честь не в титуле и не в ленточках – она в поступках и побуждающих их причинах. Уважение самого себя и следование своим идеям составляют ее существенную часть. Я уважаю себя, оставаясь верным принципам всей моей жизни. Если бы я отступился от них, я променял бы честь на знак.

Мое чувство художника также не в меньшей степени восстает против того, чтобы я принял награду, даруемую государством. Государство некомпетентно в искусствах. Его вмешательство деморализует, оно губительно для художника, которого оно заставляет сомневаться в себе, губительно для искусства, которое оно замыкает в официальных условностях и обрекает на бесплодную посредственность, – было бы мудро ему от этого воздержаться. Оно выполнит свои обязанности по отношению к нам в тот день, когда предоставит нам свободу.

Итак, господин министр, примиритесь с тем, что я отклоняю честь, которую Вы хотели мне оказать. Мне пятьдесят лет, и я всегда жил свободным, когда я умру, обо мне придется сказать: „Этот никогда не принадлежал ни к какой школе, ни к какой вере, ни к какому институту и особенно ни к какому режиму, если это не был режим свободы“»^[349].

Письмо это, опубликованное в «Сьекль» и перепечатанное многими парижскими и провинциальными газетами, вызвало бурю споров, бушевавшую несколько недель. Несмотря на отдельные враждебные высказывания, многие одобряли Курбе за его независимость и отвагу. К нему потоком шли поздравительные письма, в том числе послание за подписью сорока его земляков: «Вашим друзьям в Орнане вряд ли выпадет более благоприятный случай выразить уважение и любовь, которые они к Вам питают… Как гражданин, только что подтвердивший перед лицом властей свою непоколебимую веру в демократические принципы, Вы заслужили наисердечнейшие наши поздравления, и мы убеждены, что отвергнутый Вами орден не прибавил бы блеска Вашей славе. Все мы, знающие Вас, отдаем дань Вашему мужественному решению»^[350].

В Париже вызов, брошенный Курбе бюрократии, был отмечен банкетом в ресторане Бонвале на бульваре дю Тампль. Председательствовал Шоде, присутствовало большинство друзей художника, включая Домье, который был в центре внимания вместе с Курбе: он ведь тоже, хотя гораздо менее демонстративно, отказался от креста Почетного легиона. Однако письмо Курбе недолго было главной темой разговоров – внезапно началась война. «Война объявлена, – писал художник домой 15 июля. – Крестьяне, проголосовавшие за, дорого за это заплатят. Еще в начале будет убито пятьсот тысяч человек, и на этом не кончится. Говорят, пруссаки уже в Бельфоре и движутся прямо на Безансон… Все покидают Париж. Дней через пять-шесть я отправлюсь на какой-нибудь морской курорт, возможно на Гернси, повидаться с Виктором Гюго и возвращусь через Этрета. Всюду царит отчаяние… Пишите мне… ведь если немцы займут Безансон, я немедленно помчусь туда… Меня осыпают поздравлениями за отказ от ордена, я получил триста лестных писем, каких не получал еще никто на свете. По общему мнению, я – величайший человек Франции. Г-н Тьер [Адольф Тьер, в то время противник Империи и член Палаты депутатов, затем первый президент новой республики] пригласил меня к себе домой, чтобы поздравить; княгини и те являются ко мне с той же целью, и в мою честь был дан обед на восемьдесят – сто персон… На нем присутствовал весь ученый и газетный мир Парижа. На улице мне, как кюре, приходится держать шляпу в руке. Я в восторге от вашего одобрения… Приветственное письмо от орнанцев оказалось дипломатичным и довольно сдержанным, только никому не говорите, что я это сказал… Ординеры сыграли в этой истории некрасивую роль, на банкет они не пришли. Вижусь я с ними редко и пусть себе идут своим путем. Шаг, предпринятый мной, – настоящий подвиг; это похоже на сон; все завидуют мне, у меня нет ни одного противника. Я получил так много заказов [на картины], что не в состоянии справиться с ними… В любом случае в сентябре буду в Орнане… Сенсация, которую я произвел в Париже, в провинции и за границей, длилась три недели. Теперь все кончилось. Мое место заняла война»^[351].

В этом году Курбе не поехал ни на Гернси, ни в Этрета, ни в Орнан. Пруссаки победоносно продвигались в глубь страны, и 9 августа художник сообщил семье: «Мы переживаем невероятный кризис, и я не знаю, как мы выберемся из него. Господин Наполеон затеял династическую войну ради собственной выгоды и назначил себя верховным главнокомандующим, а он круглый идиот, который из-за своей нелепой и преступной амбиции действует, не имея даже плана кампании. Нас бьют по всему фронту, наши генералы подают в отставку, и мы со дня на день ждем вступления противника в Париж… Сегодня мы устраиваем марш… к Палате, где объявим о падении Империи… Империя привела к нашествию. Если оно избавит нас от нее, мы все же будем в выигрыше: один год правления Наполеона стоит нам больше нашествия. Я верю, мы вновь станем французами. Сейчас я не могу вернуться домой. Мое присутствие необходимо здесь, и, кроме того, мне надо защищать свое имущество в Париже, а оно немалое… Не беспокойтесь за меня. Мне опасаться некого»^[352].

Второго сентября Наполеон капитулировал под Седаном, а еще через два дня Империя закончила свое существование и было провозглашено правительство национальной обороны, в котором Гамбетта занял пост министра внутренних дел, а Жюль Симон получил два портфеля – министра изящных искусств и просвещения. Немецкая осада, угрожавшая Парижу, потребовала принятия мер для сохранения художественных ценностей города. 30 августа Ниверкерк уже отдал приказ об эвакуации наиболее ценных картин. 1 сентября первый транспорт был отправлен с конвоем из Лувра в Брест, а в течение следующих трех дней за ним двинулись другие. Затем отправку прекратили: власти опасались, как бы ящики и корзины с картинами по пути на железную дорогу не были сняты с телег и не использованы для устройства баррикад. 4 сентября, сразу же после провозглашения республики, Ниверкерк покинул свой пост…

Шестого сентября группа художников неофициально собралась в Сорбонне и создала художественную комиссию для охраны произведений искусства в Париже и окрестностях. Председателем был избран Курбе, членами – живописцы Домье, Верасса, Фейан-Перрен, Лансье, скульпторы Огюст Оттен, Мулен, Ле Веэль, Жофруа Дешом, гравер Бракмон и декоратор Ребер. Комиссия серьезно отнеслась к своим обязанностям: она следила за перевозкой произведений искусства из второстепенных музеев Парижа и окрестностей и размещением их в подвалах Лувра, принимала меры предосторожности против пожаров и краж, занималась упаковкой ценных рукописей и книг, а также распорядилась обложить мешками с песком многие памятники и статуи, чтобы защитить их от ожидаемых обстрелов. Одним из первых мероприятий комиссии была проверка нескольких таинственных ящиков из квартиры Ниверкерка, где, по слухам, находились картины, которые бывший директор хотел тайно вывезти в неизвестном направлении, однако в них оказалось лишь старинное оружие и доспехи из музея в Пьерфоне, совершенно законно отправленные в Париж, чтобы их не уничтожили пруссаки.

Решение Курбе остаться в Париже встревожило его отца: «Ты знаешь, что мы с матерью уже состарились, а у твоих сестер слабое здоровье; приезжай как только сможешь, мы ждем тебя, что бы ни случилось. В такие критические времена, да еще при угрозе вторжения, семья должна быть вместе…»^[353]. «Я прочел замечательное письмо отца с самым горячим сочувствием, – ответил художник, – но в данный момент не могу удовлетворить ваши желания. Парижские художники, а также министр Жюль Симон оказали мне честь, назначив меня председателем [комиссии по делам] искусств в столице. Я доволен этим, потому что не знал, как послужить родине в постигшем ее несчастье: я ведь не имею склонности к ношению оружия. К тому же не могу поверить, что немецкая армия докатится до Орнана; но даже если это случится, у вас в руках могущественный талисман – мой почетный баварский крест, орден высокой степени; он вместе с наградным свидетельством лежит в комоде у меня в комнате. Немцы чрезвычайно почтительно относятся к своим учреждениям; покажите его их начальству – и вам нечего будет опасаться. А пока согласитесь, что долг перед обществом следует выполнять в первую очередь»^[354].

Девятого сентября Курбе отправил еще одно письмо родителям: «Не могу сейчас вернуться в Орнан… Не думаю, что мне есть чего опасаться. Я буду при Лувре, а в Париже мне грозит меньше опасностей, чем в провинции, где мне пришлось бы принять активное участие [в войне]. Полагаю, что пруссаки уже под Парижем, но начнется ли осада, пока не знаю. Пути сообщения, вероятно, окажутся перерезанными. В случае моей смерти пусть сестры возьмут себе деньги, которые я поместил у г-на Анрио, вложив их в акции Лионской [Париж – Лион – Средиземное море] железной дороги. Я оставлю соответственную записку у своей привратницы или своего поверенного Шоде»^[355]. За этим следовала приписка: «Только моим сестрам Зели и Жюльетте»^[356], что, видимо, относилось к распределению железнодорожных акций. Очевидно, художник уже ссорился с Зоэ, и с тех пор пропасть между ними с каждым годом становилась все шире.

Двадцать четвертого сентября Жюль Симон создал официальный орган – Архивную комиссию «для проверки архивов Лувра и выяснения обстоятельств любых мошенничеств, которые могли быть совершены чиновниками свергнутого режима»^[357]. Эта комиссия первоначально состояла из пяти членов под председательством философа Этьена Вашро, но через несколько дней в нее дополнительно ввели Курбе и критика Филиппа Бюрти. Комиссия не обнаружила ни подлогов, ни самовольных перемещений государственной собственности. Практически все хранители и прочие служащие музеев, которые были назначены при Империи и многие из которых продолжали исполнять свои обязанности после 4 сентября, оказались действительно людьми безупречно честными. Курбе и Бюрти не могли оспорить эти выводы, но тем не менее 1 октября вышли из состава Архивной комиссии: они не одобряли оставления на своих постах должностных лиц, служивших при императорском режиме. «Архивная комиссия Лувра выполнила свою задачу, – писал Курбе Симону. – Прошу принять мою отставку: она необходима, потому что я не могу подписать отчет. Ни в коем случае я не стану одобрять действия Империи и поддерживать служивших ей людей, какие бы доказательства своей добропорядочности они ни представили. Кроме того, когда мы пришли закрыть двери конюшни, лошади уже исчезли, и наша работа оказалась всего лишь фарсом… Нынешнее правительство не имеет отношения к революции, и работа нашей комиссии обречена на бесплодие, поскольку она не может… радикально реформировать бюджет и персонал музеев. Все еще надеясь быть полезным, я с удовольствием оставлю за собой миссию, возложенную на меня группой художников и подтвержденную Вами»^[358].

Осада Парижа длилась с 19 сентября 1870-го по 28 января 1871 года, когда министр иностранных дел Жюль Фавр подписал в Версале перемирие. По мере того как немецкое кольцо сжималось, а вылазки защитников оканчивались неудачей, условия жизни в городе становились все хуже. Настоящих обстрелов не было до 5 января, но задолго до этой даты голод, холод, болезни и ряд безуспешных восстаний нанесли столице тяжелый урон.

С помощью литературного сотрудника, вероятно, Виктора Консидерана (упомянутого в предисловии под именем «инспиратора»), Курбе сочинил два открытых письма – одно к немецкой армии, другое к немецким художникам, – которые огласил в зале театра «Атеней» 9 октября и впоследствии опубликовал в виде брошюры. Первое письмо убеждало осаждающих возвратиться домой, потому что парижане никогда не капитулируют: «Подходит зима, а вы, бедняги, все еще стучите тяжелыми молотами в наши ворота… Идите своей дорогой! Нам сказали, что вы завидуете нам, нашей стране, нашей славе; тем хуже для вас, потому что мы никогда ни в чем не завидовали… Вы рассуждаете о цивилизации! Я видел вас в деле; видел, что вы не умеете пригласить человека отобедать с вами; видел вас дома, где вы не едите, а четырежды в день поглощаете пищу… И вернитесь с криком: „Да здравствует Республика! Долой границы!“ Вы от этого лишь выиграете: вы по-братски примкнете к нашей стране»^[359].

Обращаясь к немецким художникам, Курбе развивал тему братства и проповедовал объединение Европы, то есть идеал, и сегодня далекий от осуществления: «Мы славили вашу честность и лояльность, вы презирали мелочную корысть, вы были интеллектуальной элитой, но сегодня вас можно принять за ночных мародеров, бесстыдно явившихся… грабить Париж… Вы дорожите своей нацией? Обретите свободу, и мы по первому зову придем вам на помощь. Только став свободными, вы вернете Эльзасу и Лотарингии их свободу в залог союза с нами… и в этих разоренных, истерзанных провинциях мы, забыв о своих кровоточащих ранах, снова пожмем вам руки и выпьем за Соединенные Штаты Европы!»^[360].

Менее идеалистическим, но более эффективным шагом Курбе явилось пожертвование одной из его марин в фонд лотереи; доход от продажи этого полотна пошел на приобретение пушки, отлитой на литейном заводе Кай, названной именем художника и переданной батальону Национальной гвардии, который был сформирован в XV округе, в квартале Гренель. Еще один вклад Курбе в дело защиты страны был сделан без согласия и даже против воли художника: во время осады один из комитетов обороны, возглавляемый Анри де Рошфором, конфисковал и пустил на постройку баррикад большую часть строительных материалов, уцелевших после сноса его галереи 1867 года и лежавших на складе у заставы Шапель.

Пацифистские убеждения Курбе не позволили ему взяться за оружие, но однажды в сопровождении врача Пьера Буайе, тогда еще молодого офицера медицинской службы, он все-таки побывал на передовой и дошел до заставы у моста через реку Бьевр в трех-четырех километрах к югу от городской черты, где иногда постреливали. Много лет спустя Буайе написал забавные воспоминания об этом эпизоде: «Я знал Курбе довольно близко, подчас сопровождал его в ночных прогулках… но чаще всего во время осады виделся с ним в знаменитом кабачке папаши Лавера… Расположение нашего полевого госпиталя было очень опасное: справа, в Баньё и Шатийоне, – прусские батареи; прямо перед нами – батареи в Бур-ла-Рен; слева от нас – батареи в Л’Э… Слева, в направлении небольшой рощицы, тоже стреляли. Мы усадили Курбе в кресло за стеной… и пошли посмотреть, не ранен ли кто… Когда мы вернулись, Курбе встретил нас с нескрываемой радостью. „Я уже начал тут стареть, – сказал он. – Была стрельба… Я слышал свист пуль…“. „В таком случае отыщем пули. Идите со мной“. Для человека, не привыкшего к перестрелке, Курбе… держался очень спокойно… ни разу даже не дал трубке погаснуть. Пруссаки действительно обстреливали местность рядом с Курбе, но чуть правее. Мы дошли до стен мельницы… но ничего не отыскали… Он пыхтел как тюлень, нагибаясь, чтобы нашарить пули в густой траве… Я… подал ему пулю, а через минуту – вторую… Приключение завершилось благополучно, Курбе унес с собой вещественные доказательства. Вечером, задержанный служебными обязанностями, я не смог заглянуть к Лавёру и насладиться рассказом мастера о нашей экспедиции. Возможно, это было к лучшему, поскольку… пули были доподлинно прусские, но выпущены не в этот день: я располагал целой коллекцией их и в критический момент выудил две штуки из кармана»^[361].

Глава 24

Коммуна

В течение четырех месяцев, последовавших за падением Империи, республиканские армии почти непрерывно терпели поражение, и к январю 1871 года и либералы и радикалы, особенно в Париже, утратили веру в правительство национальной обороны. Ответственность за свои страдания во время осады и надвигавшуюся капитуляцию население Парижа возлагало на неумелое руководство Луи Жюля Трошю – военного губернатора города и командующего войсками, оборонявшими столицу. В сфере дипломатии Тьер, посланный в европейские столицы с целью заручиться поддержкой иностранных государств, нигде не сумел добиться обещания помощи. Некоторое время французское правительство оставалось в осажденной столице, а делегация его находилась в Туре, который стал центром военного сопротивления после того, как туда 7 октября на воздушном шаре ускользнул из Парижа Гамбетта, реорганизовавший республиканские силы. При умелой помощи Шарля де Фрейсине Гамбетта вдохнул новую жизнь в деморализованную армию, но не смог превратить поражение в победу. В декабре, когда стало ясно, что ввиду продвижения пруссаков Тур не удержать, правительство перенесло свое местопребывание в Бордо и 8 ноября провело выборы в Национальное собрание. Значительное большинство провинциальных депутатов, многие из которых стояли за восстановление монархии, требовали мира любой ценой; на дальнейшем сопротивлении настаивали лишь одни либеральные и радикальные депутаты Парижа. Большинство взяло верх, и 12 февраля Собрание уполномочило Тьера начать мирные переговоры. Предварительный мирный договор был подписан в Версале 26 февраля и ратифицирован 1 марта, после чего французское правительство возвратилось из Бордо в Париж. Официально война закончилась 10 мая подписанием Франкфуртского мирного договора.

В январе пруссаки вторглись во Франш-Конте. Немцы, находившиеся на постое в орнанской мастерской Курбе, нанесли урон зданию и разграбили часть имущества, но попыток досаждать семье не делали. То, что его родные не пострадали, художник объяснял, конечно, впечатлением, произведенным его баварским орденом. В письме к отцу, датированном 23 февраля 1871 года, он описывал свою жизнь во время осады и яростно возмущался властями: «Ты пишешь мне о неприятностях в Орнане, которых я и ожидал; я очень тревожился о вас… Здесь в Париже осада была фарсом, но не по вине населения: оно хотело сражаться до конца. Виновато правительство в Париже… Это оно не желало, чтобы Республика спасла Францию… Вся эта свора мошенников, предателей и кретинов, управлявшая нами, только и делала, что устраивала показные сражения, уложив зазря множество людей. Эти убийцы потеряли не только Париж, но и Францию, парализовав и развалив все, что смогли… Эти негодяи прибегли к пыткам, чтобы заставить население покориться… С самого начала решив капитулировать, они старались прославить себя под предлогом, будто этого требует народ. Они держали на линии фортов 200 000 национальных гвардейцев, хотя там хватило бы и 25 000. Перед муниципальными мясными лавками они выстраивали двухтысячные очереди, куда люди становились в шесть вечера, чтобы в десять утра получить кусочек конины размером в полкулака. В очередях каждый должен был стоять сам, поэтому женщины, старики и дети проводили зимние ночи на улице и потом умирали от ревматизма и проч. …В последний день не было даже хлеба – еще одно мошенничество, потому что на складах гнило четыреста тысяч килограммов продуктов, а нам пекли хлеб из опилок и мякины. За все время бахвал Трошю не отважился ни на одну решительную вылазку, а если Национальной гвардии удавалось захватить позиции, ее назавтра же отводили обратно… Настоящие враги не пруссаки – это наши дорогие французские реакционеры и их пособники попы. Г-н Трошю приказывал служить молебны, ждал чуда от св. Женевьевы и предлагал устроить крестный ход. Как вы понимаете, это вызвало лишь смех… В наш дом и дом напротив угодили снаряды. Мне пришлось покинуть мастерскую и поселиться в проезде Сомон. Недавно народ Парижа выдвинул меня в депутаты, и я без всяких усилий со своей стороны собрал 50 666 голосов. Если бы мое имя значилось в списках и я объявил о своем согласии, я получил бы самое меньшее 100 000 голосов… Во время осады я совсем не страдал: мне нужны были промывания, и голода я не испытывал. Теперь я тощ, и это хорошо… В Орнан приеду, как только смогу… Я знал, что мой орден пригодится… Очень расстроен тем, что моя мастерская [в Орнане] сильно пострадала; придется по мере возможности ее восстанавливать»^[362].

Действительно, на выборах в Национальное собрание 8 февраля Курбе получил 50 000 с лишним голосов, и если бы его кандидатура была выставлена вовремя и внесена в печатный список, он, вполне вероятно, был бы избран. Его друзья-социалисты наскоро провели предвыборную кампанию, в которой сам он не принимал активного участия. Помещение в проезде Сомон (ныне улица Башомон во II округе) он снял 6 января у портнихи м-ль Жерар. Опасаясь новых повреждений мастерской на улице Отфёй, 32, Курбе перевез бóльшую часть своих картин в проезд Сомон. Еще через несколько недель он отправил пятнадцать – двадцать значительных полотен торговцу картинами Дюран-Рюэлю на улицу Лаффит.

Горькое возмущение Курбе генералами, правительством и реакционным большинством в Собрании разделялось сотнями тысяч разочарованных парижан. По мнению консервативного правительства, Национальная гвардия, все еще вооруженная и в значительной мере состоявшая из республиканцев-экстремистов, представляла серьезную угрозу общественному порядку. Поддерживаемый Собранием, Тьер, официально глава исполнительной власти, а фактически премьер-министр, направил войска под командованием генерала Жозефа Винуа захватить артиллерию Национальной гвардии в районе Монмартра. Нападение в ночь с 17 на 18 марта не удалось, многие солдаты регулярных частей Винуа взбунтовались и присоединились к Национальной гвардии, два генерала были убиты, а правительство бежало в Версаль. 19 марта выборный Центральный комитет Национальной гвардии, единственная реальная власть, оставшаяся в Париже, провозгласил Коммуну.

Центральный комитет немедленно занял Ратушу и с согласия мэров многих округов 26 марта провел выборы. В VI округе при населении в 75 438 человек и 24 807 зарегистрированных избирателях было подано всего 9499 голосов. От этого округа в Коммуну избиралось четыре делегата, а кандидатур, включая Курбе, выставлено было девятнадцать. Художника не избрали, но он получил 3242 голоса, заняв шестое место. В связи с тем, что двое из победивших кандидатов не являлись на заседания Коммуны, в воскресенье, 16 апреля, в округе провели дополнительные выборы. От округа были избраны два новых делегата. На этот раз в их числе оказался Курбе, и хотя голосовали всего 3469 человек, он получил 2418 голосов. Его избрание было утверждено 19 апреля, за пять недель до того, как Коммуна закончила свое недолгое, но бурное существование.

В эти дни Курбе был целиком поглощен проектами реформ, касающихся управления музеями, выставками и другими связанными с искусством учреждениями. 5 апреля он выпустил воззвание к художникам Парижа: «Реванш взят! Париж спас Францию от бесчестья… Сегодня я обращаюсь к художникам… Париж вскормил их как мать, и дал им их гений. Теперь долг художников отдать все силы… восстановлению его духовной жизни и возрождению искусства – главного его богатства. А это значит, что нужно безотлагательно открыть музеи и всерьез подумать об очередной выставке»^[363]. 7 апреля в Медицинской школе состоялось собрание небольшой группы художников, и председательствовавший на нем Курбе представил на рассмотрение план «реформ, касавшийся искусства и составленный в духе Коммуны»^[364]: художники избирают по два делегата от каждого парижского округа (в то время их было двадцать два); этот комитет сорока четырех назначает директоров, хранителей и остальной персонал всех общественных музеев, а также разрабатывает положение о выставках. Школа изящных искусств, отделение искусств Французского института и Французская академия в Риме упраздняются, хотя помещение Школы может остаться открытым для учеников, которые сами избирают себе профессоров, программу и порядок обучения. Художникам, не согласным с большинством, предоставляются для выставок отдельные галереи. Награды распределяются голосованием выставляющихся, но все медали и ордена отменяются.

Для осуществления этих мер Коммуна 12 апреля уполномочила Курбе созвать собрание художников в большой аудитории Медицинской школы. На собрании, открытом для публики и проведенном 13 апреля, присутствовало человек четыреста. «Зал был набит битком, все искусства щедро представлены»^[365]. Один из помощников Курбе огласил манифест об учреждении Федерации художников Парижа, опирающейся на три основных принципа: «Свободное распространение искусства, избавленного от контроля со стороны государства и не дающее привилегий кому бы то ни было. Равноправие всех членов федерации. Независимость и охрана достоинства каждого художника, гарантированные комитетом, созданным на выборной основе»^[366]. В обязанности этого Комитета, получившего наименование Федеральной комиссии художников, входило охранять сокровища прошлого с помощью администрации общественных музеев; поощрять и поддерживать живое искусство путем организации местных, национальных и международных выставок; стимулировать будущих художников путем реформы обучения; выпускать периодический бюллетень «Офисьель дез Ар».

Комитет должен был состоять из сорока семи членов – шестнадцати живописцев, десяти скульпторов, пяти архитекторов, шести граверов и литографов, а также десяти декораторов или промышленных художников. 17 апреля на выборах этого Комитета Курбе получил самое большое число голосов – 274 из 290. В числе живописцев были избраны Бонвен, Коро, Домье, Аман Готье, Мане, Милле; из граверов – Бракмон, Фламанг и Андре Жиль. У многих выдвинутых в Комитет не спросили предварительного согласия, некоторых даже не оказалось в Париже. Несколько человек возмущенно протестовали против их включения в Комитет, еще большее число членов попросту игнорировало свое избрание и не являлось на заседания. Никто из вышеупомянутых художников и граверов, за исключением Курбе, Амана Готье и Андре Жиля, не принимал активного участия в последующих собраниях.

Курбе добросовестно посещал все эти собрания, которые сперва устраивались в Лувре, а с 25 апреля были перенесены в здание бывшего министерства изящных искусств на улице Риволи. Планы строились грандиозные, но прежде чем они смогли осуществиться, Коммуна пала. Тем не менее Комитет воплотил в жизнь отдельные замыслы, изложенные в манифесте от 13 апреля. Некоторые галереи Лувра были вновь открыты, но хотя впоследствии Курбе ставил это в заслугу себе, шаг этот был предпринят директором музея Барбе де Жуи не столько по приказу Комитета, сколько по собственному почину. 2 мая Комитет выполнил свое обещание упразднить Школу изящных искусств, отделение искусств Французского института, академию в Риме и в значительной мере прибрал к рукам Французскую академию в Афинах. 17 мая Комитет уволил директоров и заместителей директоров Лувра и Люксембурга, заменив их своими членами: в Лувре – Ашилем Удино, Жюлем Эро и скульптором Далу, в Люксембурге – Андре Жилем, Жаном Шапюи и Глюком.

Двадцать первого апреля руководство Коммуны назначило Комитет народного просвещения в составе пяти членов: Курбе, Вердюра, Жюля Валлеса, Жюля Мио и Ж.-Б. Клемана. После того как 19 апреля избрание Курбе было утверждено и он стал членом Коммуны, одним из первых его шагов был протест против ареста его друга и поверенного Гюстава Шоде. Шоде не был ни радикалом, ни реакционером, а просто искренним, но умеренным республиканцем, от всего сердца одобрявшим свержение Империи. После 4 сентября он занял пост мэра IX округа, но уже в ноябре его не переизбрали и перевели на скромную должность в Ратуше. Он не присоединился к Коммуне и не выступал против нее, но тем не менее попал под подозрение и был необоснованно обвинен в заговоре против новой власти. Главным источником этих подозрений был прокурор Коммуны Рауль Риго, у которого с Шоде были личные счеты. По приказу Риго несчастного адвоката 13 апреля арестовали и заключили в тюрьму Мазас. «Дело Шоде скандально»^[367], – заявил Курбе на заседании Коммуны 23 апреля, но ни его усилия, ни усилия других благожелателей Шоде не остановили мстительного Риго. 19 мая жена Шоде вымолила наконец, чтобы ее мужа перевели в более удобную камеру тюрьмы Сент-Пелажи, в отделение для политических заключенных, иронически прозванное «павильоном принцев». В ночь на 23 мая, последнюю ночь Коммуны, Шоде был расстрелян во дворе Сент-Пелажи под личным наблюдением Риго. На следующий день сам Риго погиб в уличном бою, который закончился падением Коммуны.

Взятая в кольцо войсками версальского правительства, раздираемая внутренними противоречиями, Коммуна была обречена, но Курбе пока что не замечал признаков неизбежного крушения. Он откровенно наслаждался напряженной деятельностью, суетой, возбуждением, декларациями и дискуссиями в различных комиссиях и собраниях. 30 апреля он написал родным письмо, полное наивного энтузиазма и сознания собственной значительности. «По воле парижского народа я с головой ушел в политические дела. Председатель Федерации художников, член Коммуны, делегат в мэрию [VI округа], делегат по народному просвещению – четыре ответственнейшие должности в Париже! Я встаю, завтракаю, а затем заседаю и председательствую по двенадцати часов в день. Я чувствую, что голова моя съеживается, как печеная картофелина. Несмотря на все эти заботы, несмотря на всю трудность для меня социальных проблем, в которых я не приучен разбираться, я – на седьмом небе. Париж – сущий рай: ни полиции, ни глупостей, ни притеснений, ни ссор. Париж катится вперед сам по себе, как на колесах. Хорошо бы, чтобы так было всегда! Короче, не жизнь, а восторг! Все правительственные инстанции [учреждения Коммуны] едины и в то же время независимы. И это я подал пример, объединив [в одной федерации] представителей всех искусств… Нотариусы, судебные приставы, архивариусы – все служат Коммуне и оплачиваются ею. Что касается попов, то, если они хотят отправлять службу в Париже (хотя никому это не нужно), им разрешат арендовать церкви. В свободное время мы сражаемся с версальским сбродом. Каждый по очереди. Пусть воюют хоть десять лет – им не войти [в Париж], а когда мы их впустим, они найдут здесь могилу. Мы в безопасности под защитой наших стен: людей теряем мало, а их потери огромны. Но это не беда, потому что вся версальская свора… должна быть уничтожена во имя торжества мира. На их стороне полицейские шпики с дубинками, папские солдаты, трусы, сдавшиеся под Седаном, а их политики – это те, кто предал Францию. Тьер, Жюль Фавр, Пикар [Эрнест Пикар, министр внутренних дел] и прочие бывшие лакеи тиранов… Не знаю, дорогие мои родители, когда вновь буду иметь удовольствие увидеться с вами. Я обязан энергично выполнить порученные мне дела, к которым всю жизнь питал большую склонность… [хотя] всегда был погружен в себя. Чтобы пребывать в согласии с Парижской коммуной, мне нет нужды раздумывать, мне нужно лишь повиноваться инстинкту. Парижская коммуна – самая удачная форма правления, которая когда-либо существовала… Мне не повезло: я потерял все, что приобрел с таким трудом, а именно: обе свои мастерские, орнанскую – по вине пруссаков, и здание своей выставки [1867 года]… которое пошло на баррикады против пруссаков»^[368].