Текст книги "Гюстав Курбе"

Автор книги: Герстл Мак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Поток писем в таком же меланхолическом духе не иссякает. Коль скоро родители не позволяют ему бросить этот ненавистный коллеж, пусть по крайней мере дадут ему возможность быть там не пансионером, а приходящим, снять комнату, жить и питаться в городе. Когда отказано и в этом, Гюстав выходит из себя: «Вы, быть может, полагаете, что я писал вам для собственного развлечения? Ничего подобного!.. Раз уж всюду и во всем я должен быть исключением из правила, я приму необходимые меры и пойду своим путем»^[28]. 4 декабря 1837 года он снова грозится убежать: «Если вы не согласитесь перевести меня в приходящие, я убегу: я же все равно ничего в коллеже не делаю. Это нелепо, невозможно!»^[29]

Встревоженная семья, по-видимому, пыталась убедить его набраться терпения еще на месяц-другой, потому что 9 декабря он отвечает домашним чуть ли не ультиматумом: «Сообщаю вам, что принял решение и в своем теперешнем положении не нуждаюсь в двух месяцах на обдумывание этого решения. Ваше упорство вызывает во мне глубокую неприязнь. Меня хотят принудить силой, а я в жизни ничего не делал по принуждению, не такой у меня характер. Меня определили в коллеж насильно, и теперь я там ничего делать не буду. Оставляю коллеж с сожалением, тем более что впереди только год учения. Думаю, что позднее буду раскаиваться. Но в любом случае курса здесь мне не закончить, и мой труд пошел прахом: тут надо делать либо все, либо ничего. Какую бы профессию я в дальнейшем ни избрал, мои здешние занятия принесут мне столько же пользы, будто бы их и не было вовсе: они нужны только для того, чтобы получить звание бакалавра. Словом, за что я теперь ни возьмусь, все надо начинать сызнова. Если бы я мог предвидеть такое упорное сопротивление с вашей стороны, я давно бы оставил коллеж. Я пробыл в нем слишком долго, и теперь многие профессии и учебные заведения уже закрыты для меня по возрасту. Я сделаю все, что смогу. Но сидеть еще два месяца в этом коллеже бессмысленно, невозможно. У меня впереди слишком мало времени, чтобы торчать еще два месяца в такой дыре. Прошу вас обоих, постарайтесь приехать вместе с дедушкой в воскресенье, если, конечно, позволит погода: сидеть здесь дольше я отказываюсь. Я убегу. Ваша медлительность и без того отняла у меня слишком много времени… Мне не терпится вновь увидеть Орнан… Не забудьте передать бабушке, пусть не беспокоится. Надеюсь, вы все здоровы. Что до меня, то рвота у меня бывает лишь изредка, когда голод заставляет есть здешнюю баранину»^[30].

Однако Режис Курбе не сдавался, и сын его продолжал молить, бушевать, возмущаться, не осмеливаясь перейти от угроз к действиям. Он написал, что еще неделю назад уложил чемодан и под Новый год вернется в Орнан, но так туда и не поехал. 5 января 1838 года он сообщает, что директор одобряет его отъезд и к воскресенью он уже будет дома… «Напишете вы мне или нет?.. Я хотел уехать еще несколько дней назад, но директор, узнав об этом, велел мне передать, чтобы я подождал ответа от вас. На занятия я больше не хожу – с этим покончено»^[31]. Отец оставался непреклонен, и Гюстав все еще не решался попрать родительскую власть открытым неповиновением; он лишь надулся и на пару месяцев прервал переписку с семьей. Затем 19 марта он пишет еще яростнее, чем обычно: он совершенно не работает, преподаватели больше не замечают его и не разговаривают с ним; преподаватель физики наказал двадцать самых отстающих учеников – они переписывают по десять лишних страниц после каждого занятия, поэтому ему приходится переписывать двадцать страниц в неделю; другой наставник отравляет ему жизнь насмешками и руганью; директор опять поймал его на курении и надеется со дня на день избавиться от него. Он еще раз просит отца смягчиться и не вынуждать его к бегству.

После этого письма события принимают другой оборот. Режис Курбе сдался, во всяком случае настолько, что разрешил сыну перевестись в приходящие. Перед пасхой молодой человек снял комнатку у некого Арто на улице Рондо-Сен-Кантен (впоследствии Гранд-Рю), 140, в доме, где в 1802 году родился Виктор Гюго. Этот компромисс временно удовлетворил Курбе. Жалобы прекращаются. Он послушно, хоть и без энтузиазма возобновляет занятия, снова берет уроки математики у репетитора Мёзи и старательно пытается искупить прежнюю непокорность, разыгрывая роль почтительного сына. Но перспектива экзаменов повергает его в ужас, и уже вскоре он пишет домой, что число и трудность изучаемых дисциплин сильно увеличились: ему предстоит пройти испытания по «переводу с греческого с листа, географии и астрономии, предметам которые мы в классе не проходили, а также по химии, алгебре и латыни на текстах широко известных авторов. Но первым делом нам предстоит сочинение, и кто с ним не справится, того к остальным экзаменам не допустят. Все это, не говоря уж о бесчисленных предметах, которыми мы занимались раньше, приводит меня в жуткую панику»^[32]. Курбе так и не появился на экзаменах до самого 1840 года, когда наконец покинул коллеж и уехал, не получив степени бакалавра…

Тем не менее, став приходящим, Гюстав почувствовал себя куда лучше, прежде всего потому, что избавился от постоянного присмотра не в меру любопытных наставников и мог теперь посвящать больше времени рисованию и живописи. А если от этого страдали другие занятия – тем хуже для них! Более того, Курбе вскоре нашел себе союзников среди местных художников и любителей искусства. В том же доме, что и он, жил некто Журден, посредственный, давно забытый художник, но одного его присутствия под той же крышей, кучи холстов и красок в его мастерской, запаха льняного масла и скипидара, возможности говорить об искусстве с благожелательным старшим собратом было уже достаточно, чтобы подбодрить Курбе и укрепить в нем решимость стать живописцем. Еще более сильное влияние на него оказали два приятеля и почти ровесники – Арто, сын его домохозяина, и Эдуард Байль, ставший впоследствии довольно известным художником, писавшим на религиозные темы. Оба этих молодых человека учились в Безансонской школе изящных искусств, и Курбе, не дожидаясь приглашения, начал сопровождать их на занятия в классах живописи и рисунка, которые вел директор школы Шарль Флажуло.

Флажуло, ученику Луи Давида, было около шестидесяти. Чудаковатый, но благожелательный человек, он был «хорош, как хлеб… наивен, как ребенок… горячо любим учениками…»^[33]. Пылкий почитатель греческого и римского искусства, равно как Рафаэля, он написал серию из тридцати семи картин, изображающих историю любви Амура и Психеи. «Мои композиции не так хороши, как композиции божественного Санцио, – соглашался он, – но я написал на две больше, чем он»^[34]. С головой погруженный в классическую литературу, Флажуло «писал стихи, пел, аккомпанируя себе на лире, а когда бывал доволен учениками, возводил их в ранг богов. У него были „бог цвета“, „бог рисунка“, „бог гармонии“ – словом, целый Олимп»^[35]. Себя он именовал «богом рисунка», а Курбе, любимого своего ученика, – «богом цвета». Не обладая достаточным мастерством, чтобы воплотить грандиозные замыслы, теснившиеся в его воображении, Флажуло «набрасывал на своих полотнах, вскоре превращавшихся в грязную мешанину прочерченных углем линий, огромные композиции, которые он мысленно представлял себе и даже с восторгом показывал посторонним как уже выполненные. Странным учителем был этот слегка помешанный человек!..»^[36] Был ли он помешанным или нет, но Флажуло сыграл огромную роль в жизни Курбе, который под его руководством научился рисовать с натуры, заполняя свои альбомы точными и тонкими карандашными рисунками глаз и ушей, рук и ног, мужских и женских торсов, уличными сценками в Безансоне и Орнане и набросками портретов своих молодых друзей Адольфа Марле и Юрбена Кено. Гюстав написал также ряд небольших картин, довольно несовершенных по цвету и композиции и в целом менее удачных, чем его карандашные наброски. Это «Руины у озера» (1839), «Монах в монастыре» (1840) и пейзажи в окрестностях Орнана, в том числе «Рош-дю-Мон», «Дом дедушки Удо», «Подъезд к Орнану», «Долина реки Лу» и «Острова Монжезуа», в последней художник изобразил себя с ружьем на фоне холмов, поросших ивами и тополями.

Курбе не пытался скрыть от родителей свое увлечение искусством. Он писал им из Безансона, по-видимому, в 1839 году: «Я обратился теперь к такому виду рисунка, в котором легко бы преуспел, если бы мои денежные дела позволяли мне заниматься им почаще… Это литография. Посылаю вам несколько удавшихся мне оттисков. Один передайте Адольфу Марле… Остальные, похуже, раздарите кому угодно, только не забудьте добавить, что это пока: напечатаю другие – пришлю… Скажите папаше Бо, что это всего-навсего проба»^[37].

Гюстав не забыл попросить у отца десять франков, чтобы покрыть расходы на печатание.

Макс Бюшон, покинувший Орнанскую семинарию в 1833 году и перешедший в иезуитскую семинарию во Фрейбурге (Швейцария), вернулся во Францию осенью 1838 года и поступил в Безансонский коллеж. Учась в Орнане, Бюшон и Курбе встречались от случая к случаю, но в Безансоне их быстро связала тесная дружба, которая длилась без перерывов лет тридцать, до самой смерти Бюшона. Максимилиан Бюшон родился в Салене, милях в двадцати пяти от Орнана, 8 мая 1818 года. Отец его, Жан-Батист Бюшон, служил в наполеоновской армии и вышел в отставку в чине капитана; мать его, урожденная Жанна-Луиза Пастёр, умерла, когда Макс был еще ребенком. Бюшон и Курбе состояли в отдаленном родстве и часто называли друг друга «кузен»: в конце XVII века один из предков Макса, некий Франсуа Бюшон, житель Флаже, женился на Катрин Курбе, из той же деревни. Семья Макса была достаточно богата, чтобы дать ему возможность посвятить себя избранной им карьере литератора, не думая о финансовой стороне дела. По словам Кастаньяри, Бюшон был «необычной в литературном мире фигурой… Сын бывшего солдата, он сам отличался военной выправкой и подтянутостью. Шрам, пересекавший его щеку и имевший вполне штатское происхождение, усугублял это впечатление, но этот уродливый физический недостаток не мешал Бюшону быть безгранично добрым, а энергия в нем сочеталась с деликатностью»^[38]. «Макс Бюшон был немногословен, – пишет Шарль Леже. – Он охотно слушал нескончаемую болтовню в семье Курбе… Когда к нему обращались, он оживал, увлекая всех своими рассказами и смешными историями, которые он излагал с серьезным выражением лица, выказывая немалые способности к имитации… Увлеченный новыми идеями, вдохновляясь мечтой о счастье для всех доныне порабощенных людей, этот апостол пытался личным примером обратить других в свою веру и собирал местных республиканцев и сторонников социальной революции в городке Лез Ангулирон между Артуа и Саленом… Человек безукоризненно честный, он отличался бесстрашным умом и неколебимой убежденностью. Прямой характер и доброе сердце привлекали к нему несчастных деревенских тружеников. Он часто бродил с мешком за плечами и палкой в руке по департаментам Ду и Юра, собирая старинные песни… Проза его, так же как и стихи, не отличаясь особой яркостью, представляет собой как бы выполненные мелкими мазками картинки обычаев и нравов этой части Юры… Реалист, собиратель народных песен, предтеча французского натурализма, Макс Бюшон оказывал влияние не столько своими литературными трудами, сколько личностью. В нем было так мало от типичного литератора»^[39].

Дружба Курбе, шумного, настойчивого, тщеславного, громогласного и говорливого, ненавидевшего книги и равнодушного к интеллектуальным занятиям, с мягким, одухотворенным эрудитом Бюшоном кажется такой нелепостью, что ее невозможно понять. Тем не менее на свете мало было людей, к которым Курбе испытывал бы такую горячую привязанность и глубокую симпатию; Бюшон платил ему тем же. Более того, художник очень считался с мнением поэта, и гуманистические принципы Бюшона, его борьба за подлинный реализм незаметно, но глубоко влияли на Курбе.

Первая книга Бюшона, «Макс Б. Поэтические опыты. Заставки работы Гюст. К.», увидела свет в Безансоне в 1839 году. Это был маленький томик с четырьмя литографированными иллюстрациями Курбе. Незрелые стихи не блистали особыми достоинствами, литографии – и того меньше; за пределами узкого круга родных и друзей книга почти не привлекла внимания, но для самих авторов публикация их первого труда явилась событием огромной важности. Иллюстрации Курбе изображали рекрута, в слезах прощающегося с невестой у придорожного распятия; двух негров на берегу моря, оказывающих помощь раненому белому; большую комнату и сидящую в ней влюбленную пару, моделями для которой послужили сам Курбе и одна из кузин Бюшона и, наконец, путника у озера.

Летние каникулы 1840 года Курбе провел в Орнане и Флаже, занимаясь живописью, делая наброски в окрестностях и надоедая отцу просьбами отпустить его в Париж. Несколько месяцев Режис Курбе колебался, не решаясь отказаться от надежд на ученую степень и солидную юридическую карьеру для Гюстава. Но упорство молодого человека в конце концов одержало верх. В ноябре 1840 года Курбе выехал в Париж на империале дилижанса, увозя с собой кучу багажа, несколько рекомендательных писем к парижским знакомым семьям и пожелания успеха от бесчисленных родственников и друзей. Отъезд его был омрачен утратой любимого учителя: 15 сентября скончался Флажуло. В том же году Эдуард Байль, отбывший в Париж раньше Гюстава, выполнил в карандаше его портрет, но было ли это в Безансоне, до отъезда Байля, или в столице, после переезда Курбе, – точно неизвестно. Курбе предстает на нем «высоким молодым человеком, стройным и гибким; на подбородке и щеках лежит легкая тень; над очень красивыми глазами – широкие дуги бровей. Взгляд спокойный, как у льва, сознающего свою силу. Рот насмешливый и твердый; выдающиеся скулы и массивный череп свидетельствуют об энергии и решительности. Волосы длинные, завитки их спускаются на воротник. Он сидит скрестив ноги, одет по тогдашней моде: фрак, брюки со штрипками; в руках уже держит трубку, которую потом никогда не вынимал изо рта – „она стала спутницей его жизни“»^[40].

Глава 3

Париж

На протяжении всех лет, проведенных в Париже, Курбе жил на левом берегу Сены, обычно в VI округе, неподалеку от нынешнего бульвара Сен-Жермен, тогда еще не протянувшегося через лабиринт узких улочек, которые отделяли его восточный конец от западного. Первая его квартира находилась на коротенькой улице Пьер-Сарразен, соединяющей улицу Отфёй с бульваром Сен-Мишель. Вскоре он перебрался в небольшую гостиницу на улице Бюси, 28, где года два занимал мансарду, обходившуюся ему в 20 франков ежемесячно. Чтобы навестить его там, надо было вскарабкаться «всего на 104 ступеньки»^[41]. Комната была высокая, с плоской стеклянной крышей, которую зимой так густо покрывал снег, что тусклый свет не давал возможности писать, и художнику приходилось вылезать на крышу и растапливать снег ведрами горячей воды. Помещение было холодное, меблировка скудная. Курбе просит родителей выслать ему еще один матрас, одеяла и простыни. Следующий переезд, состоявшийся 8 января 1843 года, приводит его в дом № 89 на улице Лагарп. Здесь его пристанищем стала «бывшая часовня Нарбоннского коллежа, переделанная под мастерскую для известного художника г-на Гати де Грамона, а ныне служащая музыкальным залом дирижеру Оперы г-ну Ганебеку»^[42]. Потолок в этой обширной мастерской был сводчатый, помещалась она на первом этаже и, в дополнение к верхнему свету, имела окно, выходившее во двор; зимой здесь должно было быть тепло. Словом, Курбе был в восторге от новой квартиры, где надеялся «великолепно устроиться в смысле работы: дом большой, хороший, очень тихий»^[43]. Плата составляла двести восемьдесят франков в год.

Дата следующей, и последней, перемены адреса в Париже точно неизвестна, но, видимо, примерно в 1848 году Курбе переехал на улицу Отфёй, 48, где и квартировал до 1871 года. Дом находился на углу улицы Отфёй и улицы Медицинской школы, на нее выходило небольшое окно мастерской, которая имела также хороший верхний свет. Это был «старинный, сурового вида дом, оставшийся от бывшего коллежа премонстрантов (орден августинского устава). После упразднения монастырей в 1790 году здание секуляризировали и часовню перестроили под жилой дом. В ее апсиде разместились кафе „Ротонда“ в цокольном этаже и мастерская Курбе – на втором… Мастерская представляла собой просторную высокую комнату, потолок которой был и крышей дома. Балки вроде тех, что служили когда-то опорами церковных кровель, пересекали верхнюю часть помещения и придавали ему нежилой вид. Мебели было немного: диван, обитый вытертым репсом, полдюжины разномастных стульев, старый пузатый комод, круглый столик, заваленный трубками, пивными кружками и газетами. Все это было наполовину погребено под лавиной картин всевозможного рода и размера: некоторые, в рамах, были развешаны, другие просто стояли на полу, повернутые к стенам. Посередине – свободное пространство и мольберт с начатым портретом. По углам – огромные свернутые холсты, похожие на зарифленные паруса кораблей. Никакой роскоши, даже элементарного комфорта»^[44]. В одном углу, за деревянной перегородкой, – спаленка. И… как контраст ко всей этой аскетической простоте – ведущая в мастерскую красивая лестница в стиле Людовика XIII. Около 1878 года дом снесли, и место его занял угол нынешней Медицинской школы.

Курбе приехал в Париж, основательно запасшись рекомендательными письмами к знакомым и родственникам, чье радушное гостеприимство помогло ему освоиться в чужом, ошеломившем деревенского юношу городе. Одно из этих писем было адресовано Панье – старшему компаньону фирмы торговцев красками (улица Вьей-дю-Тампль, 75), которые стали банкирами Гюстава и выдавали ему скупое содержание, назначенное отцом. Хотя кредитоспособность Режиса Курбе не вызывала сомнений, фирма Нанье не желала рисковать. «Мы всегда рады выдать Вашему сыну потребную ему сумму, но мы неизменно будем списывать ее с Вашего счета не позднее месяца или полутора после выдачи, поскольку не имеем возможности замораживать свой капитал, в котором постоянно нуждаемся для собственных закупок, производящихся за наличный расчет»^[45].

Одним из первых домов, двери которого открылись для Курбе, был дом его родственника со стороны матери Франсуа-Жюльена Удо, профессора права, который за десять лет до того хвалил его почерк. Однако Курбе нашел, что ученый родственник не слишком-то близок ему по духу: художника возмутили надзор и вмешательство в его дела – истинные или воображаемые – со стороны старшего кузена. Вскоре он жалуется родителям, что Удо обращается с ним неучтиво, и объявляет, что намерен бывать у него не чаще, чем это необходимо. Профессор, более снисходительный к непочтительному молодому родственнику, пишет родителям Курбе 18 декабря 1842 года после очередной поездки художника во Франш-Конте: «Мы поболтали… с вашим здоровяком сыном, который привез сюда полные легкие орнанского воздуха. Дай бог ему пробиться, стать художником и славой родного города! Принимает ли он нужные для этого меры? Прав ли он, надеясь добиться успеха лишь благодаря своему таланту, без уроков у настоящего мастера? На этот счет у меня есть сомнения: во всяком случае, это доказывает его смелость»^[46].

Удо убедил Курбе записаться учеником в школу барона фон Штейбена, учебное заведение академического толка. Но молодой человек нашел его непереносимым и посетил всего несколько раз. Больше по сердцу пришлась ему частная академия Сюисса на острове Сите, на углу набережной Орфевр и бульвара дю Пале, где помещается префектура полиции. Сюисс, бывший натурщик, не давал ни наставлений, ни указаний, а просто предоставлял за скромную плату обнаженную натуру, которую его клиенты могли рисовать и писать как им заблагорассудится. Непринужденная обстановка весьма способствовала росту неортодоксальных талантов и свободному формированию потенциальных вождей революционных течений в искусстве. С академией Сюисса связан долгий и чрезвычайно важный период в истории французской живописи: за двадцать лет до Курбе в ней работал Эжен Делакруа, а через двадцать лет после Курбе Камилл Писсарро, Арман Гийомен и Поль Сезанн рисовали там новое поколение натурщиков. В первые годы пребывания в Париже Курбе провел много вечеров в академии Сюисса и сделал массу беглых набросков, которые использовал затем в своих картинах с обнаженными фигурами. В 1861 году он напишет портрет самого старика Сюисса, с седой гривой, развевающейся на темном фоне.

Иногда Курбе работал в другой академии, руководимой по тому же принципу полной свободы неким Депре, по прозвищу папаша Лапен (Кролик). По словам Александра Шанна, также занимавшегося там, «у папаши Лапена никогда не видели, чтобы Курбе писал фигуру целиком – он изучал ее по частям»^[47]. Гораздо более важным было для Курбе общение с Огюстом Хессе – преподавателем с превосходной репутацией, который, как и Штейбен, руководил академической школой живописи. Одним из учеников Хессе был Адольф Марле – друг детства Курбе в Орнане; он свел Курбе с Хессе, который живо заинтересовался работами молодого человека. Этот чисто дружеский интерес дал впоследствии повод к ошибочному предположению, будто Курбе в самом деле брал уроки у Хессе. Хотя в каталоге Салона 1853 года Курбе числится учеником Огюста Хессе, художник с негодованием опроверг это в письме от 18 мая 1853 года два дня спустя опубликованном в «Ла Пресс». Он заявлял, что не учился ни у кого конкретно, но, чтобы попасть в официальный Салон, выставляясь в 1844 году впервые, был, как и все новички, обязан записаться учеником какого-нибудь известного мастера и потому просто-напросто попросил у Хессе разрешения воспользоваться его именем для этой формальности. По-видимому, Курбе действительно никогда не посещал академии Хессе и старый художник никогда критически не анализировал его работы. Однако щедрые похвалы Хессе весьма подбодрили Курбе в самом начале карьеры. «Люди, окружавшие меня и способные разобраться в том, что я делаю, например учитель Марле г-н Хессе, к которому я частенько заглядываю, чтобы показать, над чем работаю, и который сам зашел ко мне – он проявляет ко мне живой интерес… и многие другие единодушно предсказывают, что, работая так и дальше, я погублю свое здоровье…»^[48].

Вскоре после приезда Курбе в Париж отношения его с отцом стали напряженными. По какой-то причине – возможно, из-за того, что юноша, упрямо отказываясь последовать совету Удо поступить в традиционную академию, настаивал на своем праве и способности учиться самому, – Режис Курбе убедил себя, что, пребывая в порочном городе, сын его ведет беспутную жизнь, предается излишествам и не занимается ничем полезным, а лишь транжирит свое время и деньги семьи. Это было настолько далеко от истины, что Курбе, который в действительности вел аскетический образ жизни и очень много работал, горько обижался на непрерывные отцовские попреки. Правда, в большинстве случаев он умудрялся сдерживаться: «Я люблю получать письма от тебя, – пишет он, – даже с обязательной проповедью, которую знаю наизусть еще с тех пор, как научился думать: мне всегда кажется, что я ее уже слышал. Видишь ли, я веду себя не так, как нынешняя молодежь, которая не слушает, что ей говорят. Не понимаю, какую пользу могут мне принести такие наставления, разве что я в твоих глазах просто сумасшедший. Не сомневайся, я сам обо всем этом думаю, и притом серьезно, в сто раз серьезнее, чем ты. К тому же твои попреки не столько подхлестывают, сколько расхолаживают, они все равно что шпоры коню, который и без того выбивается из сил. Ты – полная противоположность моим здешним знакомым: те время от времени пытаются отвлечь меня от работы, боясь, как бы я не подорвал свое здоровье…»^[49]. И снова: «Получил твое письмо, где ты, как всегда, осыпаешь меня упреками. Не понимаю, как можно твердить одно и то же, не имея никаких фактов в подтверждение своих слов. Одни поражаются скудости моей жизни, другие вечно сомневаются, так ли это. Не знай я этой твоей застарелой привычки, у меня руки опустились бы»^[50]. Еще позднее, в феврале 1844 года, Курбе опять протестует: «Если вы полагаете, что я пытаюсь обманывать вас, меня это глубоко обижает. Я, безусловно, не в силах работать больше, чем сейчас, и тем не менее мой отец ухитряется писать мне письма, которые совершенно убивают меня, да и приходят в самое неподходящее время, когда я особенно занят. Я весьма признателен ему за наставления, но нельзя же вечно повторять одно и то же. Полагаю, что думаю о своем собственном будущем больше, чем кто-либо другой, и я доказываю это делом; живу так экономно, что скоро надо мной начнут смеяться. Моему отцу следовало бы иметь сына-мота, вроде молодых парижан»^[51].

Возможно, что в неоднократных попытках переубедить своего упрямого отца Курбе несколько преувеличивал собственные добродетели, но негодование его было вполне законным: он целиком отдавался живописи и, безусловно, не был транжиром. После уплаты за жилье и по счетам за холст и краски у него оставалось очень мало на еду и фактически ни гроша на развлечения. Завтракал он в то время черствым хлебом у себя в мастерской, а часов в пять проглатывал порционный обед в соседнем ресторанчике. Скудный рацион для молодого человека со здоровым аппетитом, но Курбе никогда на этот счет не жаловался. Он возражал лишь против того, что отец не хочет признать и оценить его воздержанность.

Хотя Курбе решительно отвергал всякие академические каноны в обучении живописи, он не доходил в своем бунтарстве до отказа учиться на работах старых мастеров. Он часто посещал Лувр, обычно вместе с Франсуа Бонвеном, с которым познакомился в академии Сюисса и чье преклонение перед многими великими мастерами прошлого помогло его менее искушенному товарищу выработать вкус. В то время Бонвен, как и Курбе, только начинал и, чтобы заработать на жизнь в годы ученичества, устроился на плохо оплачиваемую должность младшего чиновника государственного благотворительного учреждения «Общественная помощь». Хотя оба молодых человека и были, в сущности, близки друг другу по духу, они часто расходились во мнениях. Курбе находил картины Бонвена слишком маленькими, а тот утверждал, что Курбе пишет слишком широко и масштабно. В одном по крайней мере случае пререкания вылились в открытую ссору, своевременно улаженную благодаря тактичному вмешательству их общего друга Франсиса Вея. В 1846 году Курбе написал портрет Бонвена.

Изучая мастеров Возрождения, Курбе остался равнодушен к картинам великих итальянцев, если не считать кое-кого из представителей венецианской школы, особенно Веронезе и Каналетто. К Тициану, Рафаэлю и Леонардо да Винчи он относился пренебрежительно, хотя, возможно, это отчасти объяснялось желанием отвергнуть традиционные критерии вкуса, к которым Курбе относился с демонстративным презрением. Напротив, он отдавал должное испанцам – Веласкесу, Рибере, Сурбарану, равно как голландским и фламандским мастерам – Хальсу, Ван Дейку, ван Остаде и особенно Рембрандту, «который чарует умных, но озадачивает и уничтожает дураков»^[52]. Этим пристрастиям и предубеждениям Курбе оставался верен всю жизнь; знаменательно, что он часто путешествовал по Нидерландам и Бельгии, но ни разу не посетил Италию и явно не испытывал желания отправиться туда. В Лувре он копировал полотна Хальса, Рембрандта, Ван Дейка и Веласкеса, пробовал, хотя и не очень удачно, имитировать «манеру» фламандских и венецианских классиков.

В то же время он неутомимо писал у себя в мастерской оригинальные картины и даже умудрялся иногда получить заказ на портрет – желанную добавку к более чем ограниченному бюджету. Сначала, правда, поступления из этого источника были небольшими, да и выколотить гонорар было нелегко. «На днях, – сообщает он родителям, – я получил деньги с X. Эти люди оказались не очень-то честными. Они явились ко мне вторично и опять стали торговаться, хотя мы еще раньше точно договорились о цене портрета. Мне предложили сто франков, но я ответил, что предпочитаю просто подарить его. Это, по-моему, чуть-чуть их задело. Наконец с видом людей, которым нечем платить, они осведомились, удовлетворят ли меня сто пятьдесят франков. Я не захотел из-за этого скандалить и довольно холодно ответил, что очень доволен. В общем, в два приема они выплатили мне сто пятьдесят франков. Людям, поступающим, как они, не к лицу ни ехать в карете за гробом собственного отца, ни корчить из себя важных персон»^[53].

Глава 4

Салон

Многочисленные работы Курбе в первые четыре – пять лет пребывания в Париже сильно разнятся по качеству, потому что художнику приходилось одновременно бороться с техническими трудностями и разбираться в противоречивых концепциях искусства. Это был переходный период, – период незрелости и колебаний. Он посвящал слишком много времени писанию картин на романтические и литературные сюжеты, – картин подчас сентиментальных, всегда вялых и безжизненных. Среди этих ранних полотен упомянем «Одалиску», навеянную стихотворением Виктора Гюго, которое начинается словами:

«Si je n’étais captive

J’aimerais ce pays…»^[54].

Другими были «Лелия», подсказанная вышедшим в 1833 году одноименным романом Жорж Санд, и «Вальпургиева ночь», навеянная «Фаустом» Гете. Более неожиданна, хотя как произведение искусства и не вызывающая восхищения картина «Лот с дочерьми», эротичная до непристойности: одна дочь распахивает перед отцом одеяние, выставляя напоказ свою наготу, а другая, опустившись на землю у входа в грот, наливает вино в чашу захмелевшего старца. Аллегорическую композицию с претенциозным названием «Человек, освобожденный Смертью от Любви», в которой Курбе сам себе позировал для фигуры обезумевшего любовника, тщетно борющегося со смертью за свою возлюбленную, художник легкомысленно объяснял впоследствии неким любовным эпизодом, из чего можно заключить, что жизнь молодого человека была отнюдь не такой уж аскетической, какой он изображал ее родителям. Подобные работы являлись скорее уступкой вкусам и обычаям эпохи, нежели выражением личности самого Курбе, по сути дела, чуждого интеллектуализму. К счастью, вскоре он понял, что литературные сюжеты не волнуют его, и навсегда бросил их. Гораздо более удачными, более непосредственными, искренними оказались его ранние пейзажи и в особенности портреты.

Пейзажи эти еще немногочисленны и представляют собой эксперименты в области техники исполнения. Один из них, «Вид леса в Фонтенбло», написан в 1841 году, во время короткого пребывания Курбе в этом раю для художников. В том же году он вместе с Юрбеном Кено совершил экскурсию в Гавр. «Я в восторге от этой поездки, – пишет он родителям, – она способствовала формированию моих взглядов на некоторые вопросы моего искусства. Мы наконец увидели море, бескрайнее море (как это непривычно для обитателя долин!). Мы видели красивые постройки вдоль берега. Это так захватывает: чувствуешь, как тебя куда-то влечет, хочется куда-то плыть, посмотреть весь мир»^[55].