Текст книги "Зеленое дитя"
Автор книги: Герберт Рид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Узнав о моем дезертирстве, капитан поначалу пришел в ярость. Аванс я, естественно, потерял. Но когда я со своими пожитками уже сходил на берег и мы стали прощаться, он сменил гнев на милость и даже дал мне рекомендательное письмо к одному из севильских купцов на случай, если негде будет устроиться.
Однако судьбе было угодно, чтоб я на долгие месяцы застрял в Кадисе. Не зная языка, не представляя политической ситуации в стране, куда меня занесло почти случайно, я попал в ловушку. Наверное, это было неизбежно. Сойдя с корабля, я направился на постоялый двор, куда обычно захаживали матросы, оставил там вещи и отправился бродить по вечернему городу. Вдыхал непривычные запахи, наслаждался экзотикой, вслушивался в незнакомые звуки. На постоялый двор я вернулся около полуночи и прямо на пороге меня схватили трое мужчин в военной в форме. Судя по интонации, на меня обрушился поток брани, – особенно упражнялся один, вероятнее всего, низший по чину. Хотя я не понимал ни слова, но сообразил, что арестован и меня ведут в участок.
Сопротивляться было бесполезно. Я заметил, что хозяин постоялого двора, толстый противный старик, – бывший боцман, – поглядывает на меня осуждающе, а один из солдат завладел моим рюкзаком, который я оставил несколькими часами раньше в своей комнате. В замешательстве я пошел к выходу. Помню, как меня вели по ночным пустынным улицам, потом втолкнули в какое-то темное мерзкое помещение: то ли барак, то ли крепость. Так я очутился в пустой комнате, точнее, тюремной камере. Ни кровати, ни стула: каменный пол. Пытаясь согреться, я почти не сомкнул глаз, шагая взад-вперед по камере. Только притулюсь в уголке, засну, а сырость и холод уже снова гонят меня прочь. Так и прошла ночь.
Я проторчал там до полудня. Потом за мной пришли и повели на допрос к офицеру. Он равнодушно посмотрел на меня и бросил что-то по-испански. Я решил, что он спрашивает, говорю ли я по-испански, ответил по-французски, что испанского не знаю, и стал умолять его объяснить мне по-французски причину моего ареста.
Вместо ответа он повернулся к сидящему рядом офицеру и с ухмылкой сказал что-то по-испански. Потом бросил: «Vous êtes français?»[25] – из-за сильного акцента я едва разобрал слова. Нет, возразил я, я англичанин. «Et Jacobin»[26], – заключил он. И предъявил мне мою собственную книгу, сочинения французского писателя Вольтера, которые я почитал за образец остроумия и мудрости и постоянно перечитывал.
Тут мне все стало ясно. В течение многих лет Кадис был революционным очагом Испании[27]. Именно здесь в 1812 году заседали Кортесы[28], которые приняли первую либеральную конституцию. Именно здесь восемь лет спустя, в 1820 году, жители подняли мятеж, требуя возобновления действия конституции, и это стало началом революции в Испании. И хотя восстание было подавлено армией французов под предводительством герцога Д'Ангулема[29], в Испании не удалось искоренить анархистов и военную оппозицию. Обо всем этом я был наслышан, но, по своей наивности, не представлял себе масштабов слежки и шпионской деятельности и уж конечно не думал, что несколько книг, взятых в дорогу, полиция расценит как революционную пропаганду.
Хотя я не занимался политической деятельностью, по своим убеждениям я был либерал. Из писателей я предпочитал Вольтера, Руссо и Дидро. Мне импонировали их просвещенная философия и отточенный стиль. Я был знаком и с другими сочинениями революционного свойства, например, трудами Вольнея[30] и Монтескьё[31] необходимость. Поэтому, когда меня спросили в лоб: «Вы – якобинец?», я замешкался. Стал объяснять, что с якобинцами никак не связан и политикой вообще не интересуюсь. Но чем дальше, тем все больше мое красноречие смущало офицера, и он прервал меня вопросом: «Се livre est a vous?»[32]
Отпираться не имело смысла. И хотя доказательства выглядели неубедительно, – подумаешь, книги! – возразить мне было нечего. Я знал, что среди служителей церкви и реакционеров Вольтер слывет сатаной номер один: он первым стал распространять якобинские идеи. Меня душили негодование и ярость, – я не мог выговорить ни слова в свою защиту. «Basta!» – крикнул офицер и отдал приказание по-испански. Меня тут же вывели из комнаты и снова поместили в одиночку. В тот же день меня перевели в общую камеру, где находилась сотня заключенных, не меньше, – воры и мошенники вперемешку с политическими. Мы сидели буквально на голове друг у друга; грязь и шум царили неописуемые; охранников не хватало, и в таких условиях уследить за всеми заключенными было невозможно даже до зубов вооруженным солдатам.
Два года, без малого, провел я в камере. Сколько раз пытался объясниться, сколько раз пробовал добиться пересмотра дела! Все впустую. До тех пор, пока я не освоил местный язык и не начал общаться с охранниками, об апелляции не могло идти и речи. А когда, после нескольких месяцев упорнейших тренировок под руководством сокамерников, я смог изъясняться доходчиво и убедительно, надобность в пересмотре дела отпала: за давностью срока и отсутствия с моей стороны жалоб, вина моя считалась доказанной, и дело было закрыто.
Долгие месяцы, проведенные в кадисской тюрьме, определили мое будущее. Я не только поднаторел в испанском – я сблизился с несколькими сокамерниками из числа так называемых якобинцев, в недавнем прошлом соратников знаменитого мятежного генерала Рафаэля дель Риего[33]. Я, по-моему, уже признавался, что всегда сочувствовал их взглядам, – это и стало отправной точкой нашего общения. Когда в одном человеке сходятся честолюбие и нищета, трудно ожидать другого развития событий. Правда, на этот раз я столкнулся с политической реальностью. Я узнал из первых уст о том, как в Испании боролись за установление справедливого порядка; узнал о разгроме восстания Риего и о ненавистном правлении Фердинанда. Мы много говорили об освободившихся колониях на восточном побережье Северной Америки и о возможности создания на американском континенте нового мира, свободного от несправедливости и подавления. Мои собеседники вовсе не были альтруистами. Среди них было немало вояк-авантюристов, и хотя они непонятно зачем нахватались кое-каких якобинских идей, я не сомневался, что если они когда-нибудь придут к власти, их режим будет столь же деспотичным, что и при правящей монархии. Впрочем, среди моих новых знакомых было два-три человека совсем другой породы: их юность совпала с Французской революцией, и они на всю жизнь прониклись идеями свободы, равенства и братства. Благодаря им, мои туманные мечтания обрели силу и четкую направленность; короче говоря, они обратили меня в свою веру.
По случаю смерти Фердинанда и начала правления королевы[34], в стране была объявлена частичная амнистия, и меня освободили. Еще в тюрьме я решил, что, как только выйду на волю, при первой возможности уеду искать счастья в освободившихся колониях[35], благо мне удалось сохранить двадцать английских гиней тем самым способом, какому меня научил мой прежний работодатель, – зашив их в подкладку жилета. С их помощью я надеялся добраться до Буэнос-Айреса или Рио-де-Жанейро, если, конечно, не подвернется какая-нибудь работа. Выйдя на свободу, я сразу взялся осуществлять свой план.
Я не буду пересказывать все перипетии моего путешествия: это заняло бы слишком много времени. В Кадисе я нанялся матросом на судно, которое под испанским флагом занималось самым настоящим разбоем: мы брали на абордаж английские торговые шхуны, возвращавшиеся из восставших колоний. На самом деле, флаг и название были не при чем, – мы вели себя, как пираты: команда наполовину состояла из бывших заключенных той тюрьмы, откуда я только что вышел. Начали мы с того, что удачно зацепили два английских судна, направлявшихся в родной порт, и сняли с них весь ценный груз. И тут нас спугнула неизвестно откуда взявшаяся шхуна: она стала нас преследовать, а поскольку шла налегке, держа курс на колонии, и водоизмещением превосходила наше судно, то без труда догнала нас. Обменявшись парой выстрелов, мы сдались, и ходить бы мне в кандалах, как остальным членам команды, не открой я капитану, кто я по национальности и как оказался на пиратском корабле. Мне повезло: капитан-англичанин поверил моему рассказу, и я сделался посредником-толмачом его сношениях с захваченным «испанцем». Вместе с капитаном другого английского судна, проходившего мимо, они составили конвой и препроводили пленников в Буэнос-Айрес, где и передали в руки властей. Я помогал капитану-англичанину вести переговоры, а когда все закончилось, попросил его отпустить меня. В ответ на мою просьбу он предложил мне место матроса на своем корабле, но я твердо решил попытать счастья в колониях и, видя мою непреклонность, он не стал меня задерживать, пожав на прощанье руку.
На берег я сошел под вечер. Ища, где переночевать, решил снять комнату поближе к порту. Я сторонился центральных улиц, – там все было дорого, и меня могли принять по виду за бродягу, поэтому я выбрал параллельную, малолюдную улицу, которая, как мне показалось, шла вдоль берега реки в сторону городского центра. Пейзаж был унылый, – особенно после Кадиса: всюду плоские крыши, дома, похожие один на другой. Мне вдруг сделалось одиноко, и я почувствовал себя беспомощным. Улицы будто вымерли, да тут еще пошли сараи и причалы, – в общем, я порядком измучился, пока дошел до населенных кварталов. Дома большей частью были традиционного испанского типа: на улицу выходит глухая стена за металлической оградой; в редких случаях через открытые ворота виден уголок яркого, украшенного цветами patio[36]. Никакого намека на гостиницу, тогда я решил поискать кофейню, надеясь, что за едой и выпивкой наведу у хозяина справки о местных гостиницах.
Едва мне пришла в голову эта спасительная мысль, как я заметил, что стою перед зданием, мало похожим на окружающие: входная дверь была отперта и вела она не в patio, а прямо в комнату, освещенную подвесной лампой. Из мебели мне бросился в глаза только грубо сколоченный стол: за ним сидела мужская компания, пили вино. Уже после, вспоминая эту сцену, я задавал себе вопрос: почему меня не остановило хотя бы то, что у всех, сидевших за столом, были серьезные и напряженные лица? Полагаю, в тот момент, – а я смертельно устал и проголодался, – меня ввел в заблуждение сам тип заведения: я принял его за обычную распивочную, каких полно в Кадисе, как и по всей Европе. Поэтому я туда и зашел. Если вы хотите разобраться в том, что произошло дальше, вам придется представить, как я выглядел в тот вечер.
От долгого заточения я сильно исхудал, щеки ввалились, глаза казались неестественно большими и темными. Я купил себе сомбреро; на мне была темно-коричневая рубашка, на шее – красный платок; через плечо перекинуто свернутое в рулон одеяло – взамен пальто; в руке я нес котомку с пожитками. По тамошним меркам – самый обычный вид. Вот почему никто не обратил на меня внимания, пока я не появился в ярко освещенной комнате. Я было замешкался, не зная, к кому обратиться с вопросом. Только заговаривать ни с кем не пришлось: едва меня заметили, как поднялся шум, и все повскакали с мест. Все наперебой здоровались со мной и, наконец, усадили во главе стола. Меня не покидало ощущение, что я попал на какое-то собрание, возможно, оттого, что вся публика обращалась ко мне подчеркнуто вежливо, даже уважительно. Передо мной поставили стакан и наполнили его вином.
Я видел, что от меня чего-то ждут, но продолжал с беззаботным видом потягивать вино. Казалось, прошла целая вечность, – все молчали. Молчал и я. Наконец, кто-то из сидевших напротив задал вопрос:
– Сеньор доволен своим путешествием?
Я медленно поднял взгляд, решив отвечать самыми общими фразами.
– Да, – ответил я, – милостью божьей я добрался благополучно.
– Вы прибыли английским судном, которое бросило якорь в порту сегодня утром?
– Именно.
– Мы ждали вас вчера вечером прямым рейсом из Кадиса.
– Я и плыл из Кадиса, но морские пути редко бывают прямыми.
До этого момента я отвечал наугад, скорее, из вежливости. Но когда прозвучали первые вопросы, и я на них ответил, я вдруг почувствовал, что ступил на какую-то неведомую тропу, которая может завести меня куда угодно. Я вдруг проникся сознанием своей судьбы – впервые в жизни эта темная сила, что зовется судьбой, влекла меня к чему-то неподвластному человеческой воле, заставляя подчиниться заранее определенному ходу событий.
– Хорошо, – заметил мой собеседник. А затем, будто вторя моим мыслям, добавил: – Против судьбы и стихия бессильна.
Снова воцарилась тишина, все пили молча. Затем все тот же человек сказал:
– Вы проведете в этом доме пару дней, отдохнете, а мы все для вас устроим. К этому времени подъедут проводники из Ронкадора[37]. Путешествие по реке занимает много недель, – мы советуем вам ехать верхом, в этом случае дней через двадцать вы доберетесь до цели. В горах вы встретитесь с революционным отрядом генерала Сантоса. Остальное – на месте.
Пока он объяснял, я припомнил самое существенное, без чего невозможно было разобраться в том лабиринте, куда завел меня слепой рок. Из разговоров с сокамерниками по кадисской тюрьме я более или менее представлял себе общее положение дел в Южной Америке. Излюбленной темой для пересудов в колониях, зависимых от метрополии и подчинявшихся либо наместникам-тиранам, либо военным, была коррупция, процветавшая на родине, в Испании (кстати, масштабы этого зла часто преувеличивали). Легко догадаться, что среди приезжих и местного населения годами вызревал дух недовольства, с которым Испания, увы, справиться не могла из-за угрозы иностранного вторжения и гражданских беспорядков внутри страны. Последним актом, завершившим падение Империи[38], стало вторжение Наполеона на Пиренейский полуостров. Для отдаленных провинций оно прозвучало сигналом к действию: настало время утвердить свою независимость и сотворить новый мир. Но хотя идеи Французской Революции давно проникли в американские колонии, активность большей частью развивала местная милиция, и в итоге власть в новых республиках оказалась в руках военных, с которыми регулярные испанские войска быстро вступали в союзнические отношения. Почти все революции в колониях были бескровными, но миром дело не кончалось. Хунтой, как правило, командовал диктатор, – человек темный и несговорчивый; в результате все до единой колонии раздирала внутренняя борьба за власть. В каждой стране имелась своя горстка идеалистов, которые жили принципами республики и только ждали случая изменить политику страны на благо ее граждан. Чаще это были мелкие торговцы, выходцы из Европы, или крестьяне; у них не было задатков настоящих лидеров, и поэтому их всегда использовали неразборчивые в средствах авантюристы, большей частью, адвокаты по профессии: они завидовали военным диктаторам, в особенности их могуществу, и, стремясь обеспечить себе поддержку для того, чтоб сместить диктаторов и самим заполучить власть, они готовы были на словах провозглашать идеи революции.
Но те, кого я встретил в Буэнос-Айресе, не относились ни к одной из известных мне категорий, – это я понял уже позже. Их группа была организована по типу общества якобинцев; они поставили себе цель обратить весь континент, всю Южную Америку в революционную веру, а затем объединить все бывшие колонии на федеративных началах в одну республику. Поэтому члены группы тесно взаимодействовали с революционерами в Испании, рассчитывая, что их коллеги будут поставлять им своих опытных агентов, а те, в свою очередь, будут готовы встать во главе политического движения. Мне так и не суждено было узнать, благодаря какой цепи совпадений они решили, что я – именно тот, кто им нужен. Я принял свою судьбу, не дав им повода усомниться в моей преданности.
В тот вечер старший в группе, – остальные обращались к нему «дон Грегорио», – много расспрашивал меня о положении в Испании, особенно о Кадисе, откуда он эмигрировал после провала восстания дель Риего. На все вопросы я отвечал обстоятельно, со знанием дела. Мне повезло: среди моих бывших сокамерников были такие, кого в прошлом дон Грегорио хорошо знал, и в разговоре мы, естественно, вспомнили его старых друзей. Наконец, спохватившись, – час был поздний, и я валился с ног после долгой дороги, – дон Грегорио предложил мне пройти в приготовленную для меня комнату, что я сразу и сделал, обрадовавшись возможности побыть в одиночестве и обдумать, как быть дальше.
Промаявшись несколько часов, потеряв голову от обуревавших меня сомнений и тревоги, но так и не решив, что делать, я наконец заснул. Спал я долго, но чутко, то и дело просыпаясь от страха и беспокойства. Мне снились жуткие кошмары, и только под утро я уснул покойно и глубоко, а проснувшись наутро, понял, что кошмары остались позади: голова была ясная, и решение созрело. Я рассудил, что если откажусь от роли, которую сам выбрал, это будет низостью по отношению к Провидению, направившему меня по этому пути, и потом, если все хладнокровно взвесить, я становлюсь на очень опасную дорожку. Если я откроюсь, мне придется признаться в том, что накануне вечером я их обманул, а последствия этого саморазоблачения непредсказуемы. Если я решусь бежать, мне придется заранее оценить степень мстительности доведенных до отчаяния людей, которые не остановятся ни перед чем и, уж конечно, не потерпят существования в своих рядах предателя. К тому же, я понимал, что шансы на побег у меня невелики: ведь в городе я был чужой, без ясного плана действий и малейшего представления о том, где можно укрыться или куда направиться потом.
Взвесив все «за» и «против», я решил пойти на риск и доиграть ту роль, что уготовила мне судьба. Я встал, умылся, оделся и сошел вниз. Комната была пуста: ничто не напоминало о шумном собрании накануне вечером. На мой зов вышла старуха, – она подала мне кофе и хлеб. Я не стал ее расспрашивать, решив подождать. И действительно, около полудня появился молодой испанец, в котором я признал одного из вчерашних революционеров; его сопровождал местный гаучо[40]. Последний должен был стать моим проводником до Ронкадора. Его представили мне как незаменимого слугу: с ним я могу обсудить подробности предстоящего путешествия, покупку необходимого снаряжения, еды и прочее.
Это был опытный верховой почтальон, объездивший всю страну и знавший каждую тропинку и каждое ущелье. Надежный, хотя и не забывавший о собственной выгоде. Я сразу понял, что со временем смогу ему довериться, и чтобы расположить его к себе, дал ему достаточно золота на покупку седла, пистолетов, других предметов первой необходимости, заранее оговорив условия: если он постарается, то может рассчитывать на щедрое вознаграждение. В разгар наших приготовлений появился дон Грегорио: дав несколько ценных советов, он пригласил меня отобедать. Жил он неподалеку, в симпатичном доме с patio, или, по-нашему, внутренним двориком. Его семья – жена и двое детишек – была уже в сборе, когда мы пожаловали, и мы сели обедать. Стол был обильный, еда отменная: первый раз за последние два года я поел так вкусно. За столом речь о делах не шла, зато после, когда семья удалилась на послеобеденную сиесту, дон Грегорио повел меня в свою библиотеку. Там было прохладно и уютно: стол, кушетка, глобус, на полках – две-три сотни томов, в основном политического или юридического содержания. Он подошел к книгам и, беря то одну, то другую, стал интересоваться моим мнением. Потом ушел, оставив меня отдыхать на кушетке среди книг.
Мой отдых прервали около четырех или пяти часов пополудни. Дон Грегорио зашел сказать, что завтра на рассвете мы с проводником отправляемся в путь, и сейчас у меня есть время сделать последние приготовления, а вообще надо пораньше лечь спать, чтоб хоть немного выспаться. Он любезно вызвался показать мне лучшие магазины и готов был открыть для меня свой кошелек, если потребуется. Но я плохо представлял себе, что мне может понадобиться в предстоящем путешествии. Карманный компас, несколько карандашей, бумага, кое-что из одежды, – вот все, что было куплено в последний вечер. Дон Грегорио проводил меня до места моего ночлега, и там мы попрощались. Он передал на словах братские приветствия генералу Сантосу и научил нехитрому способу связываться с ним или с кем-то из членов Общества в Буэнос-Айресе.
Ровно в четыре, еще затемно, меня разбудил гаучо. У ворот уже ждала почтовая лошадь под седлом, с навьюченным снаряжением. Сунув в переметную суму свою пожитки, я не без волнения вскочил в седло. Хотя я с детства привык к верховой езде, но в последние несколько лет мне не представлялось случая поупражняться, а уж на большие расстояния и вовсе никогда не приходилось ездить верхом. Поэтому я немного нервничал. Рассвет только-только занимался, улицы Буэнос-Айреса были пусты, и в тишине раздавалось гулкое цоканье копыт наших лошадей. От проводника я узнал, что в день нам предстояло покрывать расстояние от шестидесяти до восьмидесяти миль, и попросил его не гнать первые два дня, а дать мне привыкнуть. Впрочем, до первой почтовой станции, в двадцати милях от города, мы добрались довольно быстро, и я не устал, так что мы решили, не задерживаясь, двигаться дальше. В общей сложности в тот день мы проделали сорок три мили и заночевали на почтовой станции. Под этим громким названием скрывалась жалкая, крытая соломой хижина, где путникам предлагали для ночлега гамаки из высушенных шкур, а на ужин – кусок жареной или отварной говядины и невыразительный напиток, почему-то именуемый жителями той страны «чаем». На каждой почтовой станции нас ждали свежие лошади, благо вокруг в пампасах их паслись бессчетные табуны: отобрать пару скакунов не составляло труда. Лошади были необъезженные, почти дикие, и по резвости далеко превосходили английских верховых лошадей.
Тот памятный поход все еще свеж в моей памяти. Незнакомая страна – столько интересного и необычного! Необъятные, поросшие травой пампасы однообразны, в них нет ландшафтной или растительной «изюминки», но сам масштаб этой нескончаемой, абсолютно плоской равнины поражал воображение, даже подавлял чужестранца.
Вдоль дороги, по которой мы мчались, росли травы-великаны: в небо уходили гиганты-чертополохи, простирая над нашими головами изогнутые ветки. Переходя с места на место, по равнине тучами двигались стада; буквально из-под копыт улепетывали в разные стороны оленята и страусы; откуда ни возьмись, на дорогу выскакивали, ошалев от оглушительного топота копыт, зверушки помельче: броненосцы в кольчужках, бородатые biscachos[41], и через каждые несколько сот ярдов вверх взмывала вспугнутая нами стайка куропаток.
Людей я помню не так отчетливо: видимо, последующие драматические события стерли их лица из моей памяти. А вот их радушие не забылось: где бы мы ни останавливались, нас встречали гостеприимные хозяева, – станционные смотрители, фермеры, бывало, и священники. Меня всюду беспрепятственно пропускали, принимая за торговца или золотоискателя, я же со своей стороны держался вежливо и чуть отстраненно. По дороге мы только дважды останавливались на сутки в крупных городах, а всего за двадцать дней преодолели тысячу двести миль, и до конечной цели нам оставался только день пути. Мы спешились у подножья горной гряды, простиравшейся в обе стороны, насколько хватало глаз. Поблизости находилась деревня, населенная исключительно индейцами, а дальше дороги не было. С востока, со стороны гор, доносился непрерывный глухой шум естественных каскадов и величественных водопадов, в которые превращалась река, проходя через горную цепь, – та самая река, что на протяжении всего нашего пути бежала в стороне от нас, всего в каких-нибудь пятидесяти милях. Дорога на Ронкадор лежала через горы, к западу от водопадов, через скалы и ущелья.
Пока мы ехали, я о многом передумал, часто оставаясь наедине со своими мыслями: проводник мой не отличался красноречием, хотя попутчик он был приятный, надежный и преданный. Ему было известно, что у меня какое-то политическое задание, но подробности его совершенно не интересовали. Он питал стойкую ненависть к «испанским грандам», – так здесь называли угнетателей, представителей метрополии, – и по своим убеждениям был скорее радикал, чем идеалист. Он мало что мог сказать о стране, куда мы держали путы ему случалось бывать в Ронкадоре в качестве проводника или курьера, но подолгу он там не жил. Так что он не мог добавить ничего существенного к информации, полученной мною от дона Грегорио.
Итак, мои знания сводились к следующему. Ронкадор – бывшая испанская колония, одна из самых маленьких. Расположена на высокогорном плато и по величине сравнима с Ирландией. Страна целиком сельская; единственное, что определяет ее экономику и политику – это ее география. Впрочем, этой самобытной страны не существовало бы, если бы не деятельность иезуитов. Еще в начале семнадцатого века они разведали этот плодородный край, учредили там миссию, обратили всех жителей в христианскую веру и приучили к оседлой жизни индейское племя гуарани[42] – прежде туземцы вели в основном кочевой образ жизни, – привили аборигенам основы земледелия и торговли, научили ремеслам: как изготавливать обувь, плотничать, строить дома. Целых сто пятьдесят лет они определяли судьбу ими же созданной общины, и хотя, конечно же, эксплуатировали индейцев во славу своего ордена, все же надо признать: учрежденный ими порядок способствовал общему благу, и не стань их благосостояние предметом зависти суетных мирян, быть бы иезуитам устроителями разумного и истинно христианского уклада, который служил бы примером всему миру. Увы, им показалось мало руководить духовным и экономическим благосостоянием учрежденных ими общин. Они начали добиваться независимости от власти испанской короны, – заметьте, политической независимости (а, по слухам, и независимости от Папы в вопросах богословия). Они настолько далеко зашли, плетя интриги и преувеличивая свою историческую роль, что, в конце концов, король решил изгнать их из своих пределов. План расправы готовился в строжайшем секрете и со всей тщательностью, так что никто и не пикнуть не успел, как в одну ночь по всем испанским колониям гражданские и военные власти арестовали всех до одного иезуитов, отправили их под стражей в Буэнос-Айрес, а оттуда морем в Испанию.
Произошло это за шестьдесят или семьдесят лет до моего появления в Латинской Америке. Полтора века иезуиты правили Ронкадором; правили жестко, индейцев держали в строгом подчинении, но при этом по мере сил обеспечивали стабильность и действенность институтов власти. Когда же иезуитов прогнали, их миссии на местах быстро захирели; индейцы вернулись к кочевому образу жизни, или же – что случалось чаще – попали в руки беспринципных испанских чиновников или авантюристов из Европы. Во главе каждой колонии были поставлены испанский губернатор и три лейтенанта; в каждом городе имелся свой управляющий светскими делами, и были еще два кюре для управления делами духовными. В сущности, это была идеальная система для скрытого воровства и всевозможных подтасовок; уже после подсчитали, что четырех лет с момента изгнания иезуитов хватило, чтоб богатство большинства миссий, исчислявшееся в поголовье скота, лошадей и овец, сократилось более чем вдвое.
Со временем я расширил свои познания о деятельности иезуитов, но пока, пожалуй, не стану перегружать рассказ дополнительными подробностями. Всему свое время. Скажу лишь, что последние шестьдесят с лишним лет колонии и миссии продолжали разоряться; смертность среди местного населения росла, а внешних признаков цивилизации становилось все меньше и меньше. После развала Испанской империи колонии провозгласили независимость, и все население стало жить надеждами на лучшее. И действительно, если посмотреть с позиции обыкновенных граждан, например, фермеров или торговцев, – ведь испанского владычества больше нет, и дело должно пойти на лад. Власть, однако, оказалась в руках офицеров местной милиции (эти отряды еще раньше были сформированы испанскими военными подразделениями), которые обычно привлекали юриста для делопроизводства и одного или двух купцов для ведения торговых операций. Почти везде установилась военная диктатура, а поскольку у такого правительства цель одна – прославление личности диктатора, то бывшие колонии лишь возбуждали алчность других потенциальных диктаторов. Страны захлестывали политические интриги, неизменно заканчивавшиеся кровопролитием; новые же священники только осложняли положение, – конфликтуя со всеми диктаторскими режимами по очереди, они на каждом шагу чинили препятствия администрации. Хуже всех приходилось индейцам: у них не было ни политической организации, ни оружия, чтоб выступить против диктатора, и они смирились со своей участью. Утратив всякую способность сопротивляться, они становились легкой добычей для любого угнетателя, наделенного административной властью.
И вот патриоты Буэнос-Айреса решили противопоставить этой системе подавления принципы Французской революции. Безнадежная задача, заведомо обреченная на провал! Индейцев они еще могли вдохновить на борьбу, хотя десятилетия угнетения не прошли даром, и подорвали мятежный дух народа, но главное, – не было людей способных организовать и возглавить народное движение! На всем континенте не нашлось бы человека с задатками политика, который не только не был бы продажным, но и готов был посвятить себя защите угнетенного народа. Члены комитета в Буэнос-Айресе были слишком привязаны к городу семейными и деловыми узами, чтоб отвлекаться на борьбу в провинции, – они были заняты собственной политической карьерой. Поэтому они не нашли ничего лучше, чем обратиться за помощью к товарищам в Кадисе, – попросили прислать им оттуда надежных агентов. По нечаянности я оказался одним из них.
Впрочем, расчет был не только на агентов, но и на недовольных среди военных, а таковых в большинстве колоний оказалось немало. Я уже отмечал, что военные не были чистокровными испанцами. Ведь если «испанцем» называть уроженца метрополии, то таких среди военных, особенно в отдаленной провинции, было меньшинство. В период, когда колонии получили независимость, многие военные перешли на службу во вновь образованные правительства, а те, в свою очередь, составили ядро диктаторских режимов. Кроме того, в солдатах ходили в основном уроженцы колоний, особенно из смешанных семей: отец – испанец, мать – индианка. Но, опять же, строгих расовых барьеров не существовало, и низшие армейские чины набирались даже из чистокровных индейцев.
