Текст книги "Зеленое дитя"

Автор книги: Герберт Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Поработав сборщиком плодов, Оливеро перешел в артель прядильщиков и ткачей. Здесь главным инструментом служило веретено, тонко выточенное из цельного хрусталя, – граненая отшлифованная игла, посередине которой крепился диск из дымчатого стекла или халцедона: он придавал вращению веретена скорость и устойчивость. Итак, вначале волокна толкли в каменной ступе пестиком, отделяя друг от друга, затем связывали воедино и прикрепляли к зубцу на кончике веретена. Вращали веретено, зажав в правой руке между большим и указательным пальцами. Волокна скручивались в тонкую нить, – получалась пряжа. Ткань изготавливали из этих нитей, сплетая их в единое полотно. Эта работа делалась вручную: на вертикальной каменной раме с зубцами устанавливалась основа примерно из ста нитей, и через нее пропускали уток с пряжей. Получалась материя вроде марли, только шелковистая.

Оливеро попробовал себя во всех видах ручного труда, правда, не все они оказались одинаково интересными. Вдва ли стоит описывать, скажем, работы по осушению и канализации, или огранке камней. Но о двух занятиях более высокого порядка стоит сказать особо. Первое – это изготовление гонгов и кристаллов. К рассказу о гонгах, пожалуй, добавить больше нечего, – все уже сказано. Они делались самой разной величины и изготавливались из разнообразных материалов, начиная от тончайших кристаллов горного хрусталя до массивных колонн сталактитового происхождения. Последние, естественно, встречались гораздо реже, ибо образование сталактитов требуется много времени. Когда артель заканчивала обработку «колоколов» (можно ведь их и так назвать), их передавали в другую артель, занимавшуюся подбором музыкального лада. Настройка шла либо в соответствии с нотами обычной гаммы, либо по звукам, вместе составлявшим определенную мелодию.

И все же высшей квалификацией здесь полагали огранку кристаллов. Породы использовали разные: опал, халцедон, плавиковый шпат, известняк, но более всего почитался горный хрусталь – за чистоту. В этом подземном мире из всех наук выше всего ценили ту, что мы называем кристаллографией: изучение форм, свойств и структуры кристаллов. Здешние мудрецы даже готовы были признать ее королевой наук, поскольку ее данные лежали не только в основе всех представлений о строении Вселенной, но и понятий красоты, правды, предназначения. Над этими вопросами размышляли и мудрейшие на верхней галерее, и отшельники, уединившиеся в дальних гротах.

Мы лучше поймем логику их мысли, если учтем, что для них знание о строении кристаллов имело не только естественнонаучную, но и эстетическую природу, ибо на нем строилась их концепция прекрасного как некоей идеальной завершенности. Если коротко, их главной целью было создание кристаллов, которые, повторяя основные структурные свойства данной породы, содержали бы какое-то легкое, почти неуловимое отклонение от природной нормы. Эстетическое наслаждение они понимали как способность воспринимать угол отклонения от природного образца, допущенный в искусственно созданной форме. Для них не существовало более тонкого проявления чувства прекрасного, чем то, которое вызывали кристаллы с наибольшим отклонением от нормы, но в пределах допустимого. Подземные мастера различали шесть систем кристаллообразования: кубическую, тетраэдрическую, восьмиугольную, однослойную, трехслойную и шестислойную, причем у каждой были свои адепты. В этих пристрастиях было что-то от земной приверженности определенному направлению в живописи: один – сторонник барочной фантазии в кубическом пространстве, другой – полная противоположность первому – любитель классической ясности и прямой перспективы.

Мастера-огранщики начинали учиться ремеслу на естественных кристаллах. Притом, что под рукой у подмастерьев находились коллекции совершенных образцов, подобранных по разным параметрам, эксперты лишь тогда подтверждали квалификацию ученика, когда он самостоятельно подбирал полный набор собственных камней. Поверьте, это было вовсе не легко сделать, ведь некоторые породы кристаллов почти не встречались в природе, за ними нужно было ходить за тридевять земель в дальние пещеры и гроты, где не было никаких музыкальных указателей.

По завершении обучения подмастерью разрешали попробовать свои силы на огранке полудрагоценных камней. Чем больше он экспериментировал, тем отчетливее понимал трудность этого дела: тут нет общих правил, ты можешь полагаться только на собственную интуицию, ища градус отклонения от нормы, воплощенной в естественных формах. Но стоило мастеру интуитивно нащупать верный путь, как наступало ни с чем не сравнимое наслаждение: создавать совершенную форму иного свойства, чем совершенство природного кристалла.

Набив себе руку, овладев искусством огранки полудрагоценных камней, мастер был вправе перейти к обработке горного хрусталя. Хотя никто не вел строгого учета расходования этого драгоценного камня, существовало негласное мнение, что переводить такой материал на второсортное изделие – это кощунство. Право на ошибку должно быть сведено к нулю. Проверяли совершенство созданной формы так: если мастер оставался доволен своим детищем, он предлагал кристалл мудрецу-отшельнику. Если тот принимал камень в дар, как предмет созерцания, то созданную форму расценивали как совершенную. Наберется у мастера пять таких безупречных кристаллов, и он становится кандидатом на звание мудреца: поднимается на самую верхнюю ступеньку.

Впрочем, успеха добивались единицы: у одних не хватало интеллектуальных сил, чтоб постичь научные основы мироздания, а другие, может, и могли бы, да их подводило отсутствие чутья, и они совершали ошибку, нарушая законы природы ради абсолютной красоты.

Стоило такому неудачнику признать свое поражение, как его сразу переводили в артель по уходу за пещерами мертвых.

Надо сказать, что обитатели этого подземного мира совсем иначе понимали бессмертие, нежели жители поднебесной. Оттого ли, что над ними неизменно нависала каменная твердь, вместо необъятного неба; оттого ли, что они осознавали предельность своей вселенной, и конечность числа жителей, – трудно сказать, по какой именно причине, но у них было стойкое предубеждение против внутренних, жизненно важных органов человеческого тела: они представлялись им мерзкими и отвратительными. Вообще все мягкое и подверженное тлению вызывало у них ужас; наипервейшим симптомом первородного проклятия, избыть которое можно лишь после смерти, в их глазах было человеческое дыхание. Сама по себе смерть их не пугала; гниение и разложение – вот что было для них непереносимо: возвращение в мягкое и газообразное состояние, превращение в вещество, которое служило для них синонимом слабости и позора. Все их существование было подчинено одной цели – твердости: обретению твердости и нетленности, сродни скальной породе, замыкавшей их со всех сторон. Поэтому в качестве похоронного обряда они практиковали окаменение. Отлетело ненавистное дыхание, – тело усопшего переносили в особую пещеру, опускали в каменную ванну с соляным раствором, стекавшим по капле с потолка и стен, и оставляли на определенный срок Тело белело, отвердевало, стекленели под прозрачными веками глаза, волосы превращались в хрупкие змеевидные косички, а борода – в редкие сосульки. Этот подготовительный процесс был чем-то вроде чистилища: когда тело полностью отвердевало, его доставали из ванны и переносили, словно большую куклу, – в горизонтальном положении – в усыпальницу: там, в особых подземных гротах дожидались своего часа сложенные штабелями алебастровые фигуры, – ждали, как манны небесной, завершающего этапа окаменения: кристаллизации. Лишь когда лишенное человеческих признаков тело становилось похожим на соляной столб, обретя геометрическую четкость и совершенную структуру кристалла, – лишь тогда, полагали обитатели подземного мира, оно обретало бессмертие.

Эти соляные столбы, окаменевшие зубья, медленно, но верно заполняли катакомбы. Столько там еще оставалось под землей живых, никто точно не знал; но жители ясно понимали, что пространство их обитания ограничено и что настанет час, когда их вымирающий народ сократится до нескольких человек, которым хватит одной пещеры; когда останется, в конце концов, лишь один из них, – он, чувствуя приближающийся конец, погрузится в ванну с соляным раствором, исполняя главное предназначение: обрести вечное совершенство. Ведь здешний народ верил, что самое благое дело – это предать тело земле без остатка, слиться с землей, стать ее частью. Тогда, полагали они, воссоединясь с землей, тела их возрадуются. Заветнейшее желание: стать частью физической гармонии вселенной.

Разумеется, ухаживать за усыпальницами и следить за процессом окаменения тел было не просто: этим делом ежедневно и еженощно занималась особая артель. Впрочем, Оливеро эта чаша миновала, и лишь потому, что он настолько увлекся и поднаторел в искусстве огранки кристаллов, что довольно быстро перешел на следующий, высший, уровень, более подобающий его возрасту и опыту. Попрощавшись с товарищами по артели, он взошел по ступеням и расположился на самом верху.

Обитатели верхней галереи прогуливались впятером или по одному. Одиночек было сразу видно: они вышли из группы, приуготовляясь к полному уединению в гротах отшельников. Чтобы переход от общения к одиночеству не казался слишком резким, им разрешали гулять по террасе до тех пор, пока они не почувствуют раздражение при виде других людей, и тогда, в качестве компаньона, им предлагали взять себе ручную живность. Правда, выбор был невелик; если не считать птиц, единственными представителями фауны в этом подземном мире были змеи-веретеницы, да еще громадные жуки, размером с черепаху. Так уж повелось, что если мудрец-отшельник привязывался к жукам, то змей он недолюбливал, и наоборот: по своим повадкам, змеи и жуки для обитателей подземного мира были все равно что для нас кошки и собаки. Величина змеи достигала одного метра, окраска – серебристо-серая с голубой искрой.

Ручная змея – а диких пресмыкающихся там почти не встречалось – становилась частью хозяина: обвивалась вокруг его тела, принимая излюбленную позу: голова свешивается ему на грудь, тело обвито вокруг шеи, а хвост спускается на спину. Жуки, напротив, никогда не касались своих хозяев, зато бегали за ними по пятам. Их твердые надкрылья голубого цвета с металлическим отливом напоминали две морские раковины с продольными бороздками. У них было три пары подвижных лапок, едва заметные усики и небольшие челюсти, а у самок, не сильно отличавшихся от самцов, сзади на теле появлялось светящееся пятнышко. Питались они экскрементами, и считались отличными санитарами и верными друзьями.

Оливеро уже было отчаялся найти неполную группу, как вдруг заметил приближающийся к нему кружок из четырех собеседников. Он поднялся им навстречу и попросил разрешения присоединиться. В знак согласия незнакомцы почтительно поклонились, и Оливеро занял место левого крайнего, как и положено новичку. Согласно правилу, старший в группе всегда находится в центре; когда он покидает группу, чтоб стать отшельником, новичок сначала становится слева, с самого края, затем справа, затем перемещается по левую руку от старшего, затем по правую, пока, наконец, сам не оказывается в центре на положении лидера.

Кружок, к которому присоединился Оливеро, обсуждал категорию Времени. Вообще-то такие вопросы мало интересовали здешних мудрецов. Оно и понятно: ведь в стране, где нет небесных тел, нет смены дня и ночи, не существует времен года, понимание времени не может быть глубоким. Жителям подземного мира, например, не приходило в голову измерять течение времени, да у них инструментов таких не было: ни часов, ни календарей. И все же они не могли не замечать, что вокруг постоянно что-то меняется: в гротах стекает по стенам вода, ручьи бегут в определенную сторону, человеческое тело стареет, да и сам процесс окаменения тоже свидетельствует о переменах. Эти и другие явления нельзя оставлять без внимания. Здешние философы исходили из предположения о конечности времени. В качестве аргумента они указывали на твердость и нерушимость окружавших их каменных пород и сравнивали их застывшую монолитную толщу, заполнявшую собой все и вся, с относительно небольшим числом предметов, подверженных изменениям. С кристаллизацией последней частицы органической жизни исчезнет и ощущение времени. Время – это способность изменяться, повторяли они, это знак конечности нашей природы.

Когда-то давно, еще на земле, Оливеро познакомился с концепцией времени как субстанции, не зависимой от опыта, чистой формы, существующей вне любых конкретных событий и явлений. Он попытался осторожно изложить ее своим собеседникам. Однако такая линия рассуждений оказалась выше их понимания. Тогда он попробовал зайти с другой стороны: посмотреть на понятие времени с более широкой точки зрения, нежели их настоящий опыт. Мы же не знаем, развивал он свою мысль, насколько далеко простираются скалы. Кто знает? Может, в толще каменных пород есть пустоты, да и вся каменная масса, возможно, «плавает» в какой-то гигантской пустоте. Если так, то в ней должен происходить бесконечный процесс изменения, а это значит, что время реально и бесконечно.

Мысль о тверди, плавающей в пространстве, вызвала у его собеседников смех: такое представление противоречило закону о свойстве твердых тел падать с высоты и тонуть в воде. Да, они допускали возможность существования во вселенной каких-то пустот: собственно, появление у них Оливеро служит тому подтверждением. Но нарисованная им картина бесконечного пространства, откуда он якобы пришел, показалась им безудержной фантазией. Вообразить пространство, не замкнутое со всех сторон скалами, было им не под силу.

Оливеро решил больше не показывать свое превосходство в знаниях. Все равно выше головы не прыгнешь: собеседники готовы воспринимать его слова только до определенного предела. В его свидетельствах они видели не больше смысла, чем в каком-то сказочном сне. Сновидение, может, и настоящее, но очень уж необычное. Вскоре и сам Оливеро начал сомневаться в реальности своего прошлого опыта. Снова его потянуло к Витэн, – хотелось убедиться, что прошлое было правдой. Но она, похоже, навсегда от него отдалилась, да и если уж на то пошло, уверовала, что весь ее земной путь был сплошным кошмаром, который привиделся ей, когда, сбившись с пути и обессилев от долгих блужданий, она лежала в забытьи в одной из дальних пещер.

Старший в их группе решил, что Оливеро не знает основных принципов мироздания, и с разрешения трех других собеседников взялся коротко ему их объяснить. Центральное понятие, начал он, отправная точка в их рассуждениях, – это представление о Порядке, противоположном Беспорядку. Порядок, в его понимании, это не абстрактная категория неопределенного свойства, но вполне материальная субстанция: это окружающая их и заполняющая пространство каменная масса. Беспорядок же – это пустота. Существует лишь Порядок – Беспорядка нет и не может быть. Все другие догматы о природе мироздания были производными этой стержневой идеи. Например, невозможно вообразить, что у Порядка есть начало или конец. Или еще: из Беспорядка нельзя создать Порядок и, наоборот, Порядок невозможно превратить в Беспорядок. Ибо того, что не является Порядком, не существует. Порядок един для всей вселенной. Он неделим, ибо един везде, и нет такой силы, которая была бы способна его разрушить. Порядок статичен, неизменен и в каждой точке равен самому себе. У вселенной нет центра, но каждая точка мироздания являет собой суть Порядка. Мысль есть не что иное, как Порядок, ибо она есть воплощение мысли о Порядке. Любая другая мысль такой не является – она, по определению, абсурдна. Корень любого Беспорядка – это чувства: производные нашего тела, они создают иллюзию индивидуальности. Единственно верное чувственное восприятие – то, что являет нам в каждой детали неизменный Порядок; все другие способы восприятия, убеждающие нас в многообразии явлений, процессах творения, разрушения и изменений, плодят ощущения Беспорядка и являются причиной всех зол.

Выслушав старшего и признав убедительность и стройность изложенной философии, Оливеро, тем не менее, рискнул предположить, что самые понятия Порядка и Беспорядка можно рассматривать как полярные противоположности, вкупе составляющие единое гармоническое целое. Он также высказал мысль о том, что данная противоположность лежит, возможно, в основе мироздания как некий основополагающий принцип, объединяющий пространство и пустоту, мрак и свет, притяжение и отторжение, жизнь и смерть. Он довольно сбивчиво изложил эту точку зрения, поскольку многие образы, привычные для него самого, ничего не значили для его собеседников: например, они не знали, что такое тьма, ведь они-то всегда жили при свете. Поэтому в ответ они только посмеялись над ним, сказав, что это величайшая ересь – предположить необходимость Беспорядка. Подав знак остановиться, старший подвел их к краю галереи и показал на бассейн внизу. Как всегда, над горячим источником висело легкое облачко пара – от дуновения ветерка, гулявшего по пещерам, оно слегка двигалось то влево, то вправо. Наша жизнь, продолжал старший, подобна этому облачку теплого пара: поднимается оно от земли, плавает в воздухе, потом, столкнувшись с более холодной поверхностью скалы, оседает, превращаясь в водяные капли. Вода, в свою очередь, изменяет форму, отвердевая на толще камня. Все когда-нибудь отвердевает: таков закон вселенной.

Выражение «закон вселенной» в устах здешних мудрецов было ближе всего к нашему понятию Бога. Огня они не знали, изменчивости погоды тоже; гром, молния и другие природные катаклизмы поднебесного мира их не беспокоили, и поэтому инстинктивного страха в них не было. Вселенную они воспринимали как инертную массу: если она и проявляла активность, то лишь посредством постепенного и неотвратимого торжества порядка над хаосом. Это был один народ, он говорил на одном языке, не знал ни языковых, ни географических барьеров, – зачем ему взывать к помощи сверхъестественных сил? Приносить жертву, чтоб умилостивить бога, смягчить его гнев, – такое попросту не приходило в голову жителям подземного мира, ведь они не представляли вселенную в образе человеческого существа, наделенного характером или страстями. Да они, скорей всего, сочли бы такое уподобление кощунством. Единственное, в чем они допускали вмешательство посторонней силы, это представление о прекрасном. Возможно, не совсем корректно говорить в этой связи о красоте, поскольку их эстетическая система не сводилась к понятию прекрасного в нашем понимании этого слова. В их мире существовало лишь два вида искусства – музыка и создание кристаллов, да и те можно назвать искусством с большой натяжкой. Мы видели, что музыка для них была математической задачкой: произвести из данного набора нот все мыслимые сочетания, а это, согласитесь, скорее упражнение на развитие математической памяти, нежели искусство как таковое. Иное дело – созерцание кристаллов: суть его заключалась в чувственном наслаждении, какое человек испытывал при виде нарушений естественной гармонии, привнесенных мастером, но отнюдь не в изучении систем кристаллографии – хотя одно другому не мешало. Под нажимом Оливеро, настоявшего на обсуждении именно данного вопроса, старший признал, что это самая сложная проблема в их философии. Единственный тип абсолютной красоты, который они признавали как вечный и независимый от преходящего, – это порядок мироздания, воплощенный в структуре естественных кристаллов. В истинности этого положения никто не сомневался. Однако, издревле люди наслаждались созданием форм, которые, не будучи точным подражанием кристаллическим образованиям, тем не менее имели с ними много общего. Здешние мудрецы так объясняли это противоречие: естественные формы – предмет интеллектуального созерцания, а объектом чувственного наслаждения являются искусственные отклонения от нормы. Разумеется, и здесь есть свои пределы: не всякое произвольное нарушение нормы автоматически означает создание прекрасного артефакта. И все же истинное наслаждение можно получить лишь благодаря отклонению, причем существенному, от абсолютной нормы. Да, в природе таких образцов не существует, но человеку доставляет удовольствие воображать, будто они есть.

В таком случае, задал вопрос Оливеро, возможно ли предположить обратное: наслаждение абсолютной нормой, воплощенной в естественных кристаллах, насыщает наши чувства – органы восприятия, тогда как удовольствие от созерцания рукотворных форм – это скорее свободная игра ума?

Обсуждение этого вопроса заняло немало кругов (счет здесь велся на круги, которыми измеряли продолжительность дискуссии) и, в конце концов, предложенную Оливеро формулировку расценили как смелый парадокс. Обратились к проблеме соотношения интеллекта и чувства, – разгорелась полемика, в ходе которой они рассмотрели многие из аргументов, давно известных обитателям «верхнего» мира. Собеседники Оливеро согласились с общим положением о том, что ум питается чувствами и созревает постепенно в процессе чувственного восприятия. Но, переводя все на понятный им язык, они полагали, что с помощью чувственного опыта формируется и особый орган с присущим ему чувством порядка, – так неоформленные капли влаги, стекающей по стенкам грота, обретают постепенно совершенную форму кристалла. Подход этот, однако, не решал проблему, поставленную Оливеро: каково соотношение интеллекта и чувства, и как оно согласуется с чувством порядка и беспорядка?

После долгих споров решили, что формы рукотворных кристаллов следует рассматривать как промежуточные производные – нечто среднее между состоянием порядка и состоянием хаоса. Если эта гипотеза верна, то из нее следует, что есть два подхода к кристаллам: чувственный и интеллектуальный. Приверженцы первого видят в них воплощение порядка, созданного чувствами, и испытываемое ими наслаждение есть не что иное, как иллюзорная вера в способность человека победить хаос. Вторые же воспринимают кристаллы интеллектуально, осознавая разницу между рукотворным порядком, и порядком мироздания, и испытываемое ими наслаждение связано с признанием верховной сущности порядка, которому в конечном итоге покоряется все живое.

Гипотезу Оливеро обсудили со всех сторон, и, в конце концов, все члены группы ее приняли. После этого Оливеро сделал еще один шаг, высказав предположение о существовании двух типов людей: тот, кто воспринимает кристаллы с чувственной точки зрения, как правило, их и создает. Тот же, кто рассматривает их с интеллектуальной точки зрения, – обычно мудрец, принимающий кристаллы в дар, как предмет созерцания.

И с этим предположением все согласились. Оливеро стремительно рос в глазах своих коллег. Он поступал мудро, не выпячивая свои знания и богатый опыт, – зачем напоминать, что он – пришелец из другого мира? Свои знания он держал при себе, храня, словно какой-то потаенный кладезь сновидений и образов, и это давало ему колоссальное преимущество перед собеседниками. Они не переставали дивиться его красноречию и мудрости, а он и не прикладывал к тому особенных усилий. Притом что его коллеги умели тонко выражать свои мысли, их жизнь была проста и незатейлива, а для красноречия необходим богатый и разнообразный опыт. В остальном Оливеро был достаточно любопытен, чтоб предлагать все новые темы для спора и изучения.

Его собеседники сдавали одну позицию за другой и, наконец, уступили ему пальму первенства, предложив стать старшим. Это была пожизненная должность, он мог сохранять ее до самой смерти, тем более что ему нравилось прохаживаться по ровной галерее, в рассеянном зеленоватом сумраке. Время от времени они подкрепляли себя пищей (порции были крошечными), благо на всем пути, на равном удалении друг от друга, стояли корзины с едой. Пить можно было из чаш, выдолбленных в скале, – в них скапливалась чистая влага. К постоянной и умеренной температуре Оливеро давно привык Болезней, даже малейшей хвори, здешние жители не знали. Организм старился крайне медленно, изнашиваясь с той же скоростью, с какой превращалось в камень мертвое тело. Чем ближе подступала смерть, тем все более прекрасным представлялось состояние кристаллизованного совершенства. Жили здесь, по нашим меркам, до очень преклонных лет, и смерть воспринимали философски. Бывало, при обходе пещер отшельников сборщики еды натыкались на застывшую фигуру, склонившуюся над умолкнувшими звонами. Когда такое случалось, они бесстрастно, умело совершали над телом обряд, клали на грудь усопшего его любимый кристалл. Затем извещали служителей усыпальницы, те приходили, выносили тело и опускали его в каменную ванну: отвердевать. Смерть так мало трогала тамошних жителей, что никто не прерывал своих занятий при виде «похоронной» процессии: юноши и девушки продолжали, как ни в чем не бывало, резвиться, артельщики шли по своим делам, мудрецы сосредоточенно спорили… Смерть была не более чем дуновением ветра, перезвоном колокольцев.

И вот настала пора, когда Оливеро почувствовал желание уединиться. Утвердившись в нем, он объявил о своем решении в группе. Коллеги приняли его безропотно, поскольку в мудрости старшего сомневаться не пристало. В общине существовало единственное правило относительно отшельничества: мудрец, выбравший для себя путь затворника, должен вначале предстать перед судьями с просьбой освободить его от должности старшего в группе. Если совет удовлетворит его прошение, то мудрец, пожелавший стать затворником, занимает место по левую руку от судей, тем самым обрекая себя еще на один круг послушничества, а он может оказаться гораздо длиннее, чем пройденный. Но на самом деле вакансии судьи чаще всего не оказывалось на момент представления мудрецом своего прошения: хотя особых привилегий у судей не было, и совет собирался редко, сама должность обладала привлекательностью в глазах любителей высокого положения и власти, а такие в подземном мире тоже были.

Судьи приняли отставку Оливеро, и он покинул совет в приподнятом настроении. Он достиг завершающего этапа в жизни: отныне его интересовала только его собственная интеллектуальная свобода. Он охотно отказался бы и от одиноких прогулок с жуком или змеей, однако в этом судьи его не поддержали. Верховный судья настоятельно советовал ему не отказываться от проверенного временем ритуала: мало того, что это верный способ постепенного отдаления от общества себе подобных, – он еще и приучает сосредоточиваться на неживых предметах. Здешние мудрецы, искатели одиночества, хорошо осознавали опасности, подстерегающие каждого на пути ухода в себя. Поэтому они приучались переводить внимание с собственных мыслей на внешний предмет. Когда нет объекта созерцания, говаривали они, нас настигает безумие, и мы слепнем. Этим неживым предметом им издревле служил кристалл.

Оливеро не стал спорить и отправился выбирать жука, – насекомые ему нравились больше змей: он предпочитал четкость и ясность линий извивающемуся и скользкому телу пресмыкающегося. Жуков держали в специальном питомнике: заходи и подбирай по вкусу. Различались они разве что размером, но Оливеро сразу подобрал себе любимца: живчика, весело топорщившего усики. Казалось бы, Оливеро сам мало чем отличался от других обитателей подземного мира, давно уже приспособившись к здешним порядкам, и, тем не менее, выглядел он гораздо более молодцевато и подтянуто, чем остальные: у него даже походка была другая – энергичнее, чем положено. Он и зверька подобрал себе под стать – живого и резвого.

Шифровальщик (так он окрестил жука) был понятливейшим созданием. Стоило Оливеро присесть отдохнуть, как он моментально прижимался к бортику и начинал наблюдать за хозяином из укрытия. Он смешно шевелил усиками, но при этом его блестящие выпуклые глазки-кнопки ни на секунду не выпускали из поля зрения Оливеро, и едва тот поднимался, чтоб идти дальше, как Шифровальщик был уже тут как тут, у ноги хозяина. Оливеро умиляла такая преданность, и, не имея привычки нежничать с животными, он все же любил находиться рядом с этим славным существом – всегда понятливым, пусть без слов, неизменно терпеливым, без признаков усталости, скуки или неприязни.

Сколько длилась эта дружба, сказать трудно, – Оливеро сам не ожидал, что так привяжется к жуку. Но, в конце концов, он настолько привык абстрагироваться от своих мыслей, глядя на Шифровальщика, что решил, не откладывая, отправиться на поиски своего последнего пристанища: одиночество в неживых стенах его больше не пугало. Еще раз напоследок они вместе обошли галерею, а потом Оливеро передал своего приятеля работникам, ухаживавшими за ручными существами, оставшимися без присмотра. Их никогда не отдавали в другие руки, а держали в специальных пещерах вместе с самками – для производства потомства.

Поиск последнего пристанища осуществлялся так. Будущий затворник медленно обходил верхнюю галерею. Задерживался возле каждой пещеры на пару минут, прислушиваясь к мелодии, – в каждом гроте она была своя – потом шел дальше. Всего таких пещер было около шестидесяти. Он снова и снова обходил террасу, пока не запоминал все мелодии гротов, чтобы затем выбрать самую приятную. Запомнив понравившийся мотив, он снова отправлялся на поиски, каждый раз проверяя, не ошибся ли с музыкой, и самое главное, – подыскивая свободный грот. Естественно, все лучшие места рядом с центральным гротом давно были заняты, и, если только не освобождалась пещера недавно усопшего, то новоиспеченному отшельнику приходилось в поисках места забираться далеко. Бывало, забредал он в пещеры без звонов и тогда, дождавшись сборщиков еды, отправлялся дальше вместе с ними. Подыскав грот, он оставался в нем, а сборщики шли назад – сообщить мастерам по звонам, какую именно звуковую гамму им следует изготовить в качестве путеводной нити к пещере нового отшельника.

Дважды обойдя галерею, Оливеро выбрал грот со звонами на лидийский манер. Он долго стоял на пороге, вслушиваясь в нежные звуки, подобные тем, что издают струны арфы, колеблемые легким ветром. Как и все другие, эта мелодия состояла из семи нот, подобранных столь изысканно, с таким знанием музыкального лада, что всем своим мелодическим строем выражала самое возвышенное чувство интеллектуальной красоты. Выбор был сделан, можно было идти подыскивать грот, но Оливеро хотелось продлить мгновение ни с чем не сравнимого упоения, которое всегда испытываешь на пороге какого-то чудесного события: знаешь, что оно вот-вот наступит, и этот момент предвкушения придает ощущениям особую остроту. Со временем чувство наслаждения притупляется, хотя, возможно, становится богаче и глубже.