Текст книги "Зеленое дитя"
Автор книги: Герберт Рид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Сдавайся! – закричал он, как когда-то в детстве. – Сдавайся, слышишь!
Лица Коленшо он не видел, – слишком близкое было расстояние, но когда тот слегка ослабил хватку, Оливеро решил, что драке конец. Он поднялся, и, тяжело дыша, прислонился к стене. Минуту или две Коленшо лежал без движения, затем приподнял голову и, подтянув ноги к животу, замер. Он дышал, как паровоз, – он напомнил Оливеро смертельно раненого быка. Убедившись, что мельник не встает, Оливеро пошел назад в помещение мельницы. Присел на пустой ларь у двери и задумался: что бы дальше ни случилось, нельзя оставлять Веточку на произвол этого сумасшедшего. Прошло еще какое-то время, и он заметил, как в дверном проеме показался темный силуэт Коленшо, – тот двинулся к шлюзу: было ясно, что он с каким-то животным упорством намерен довести начатое до конца, – снова запустить машину. И точно: в следующую минуту Оливеро услышал, как вода с ревом устремилась вниз, но, ударившись о неподвижное мельничное колесо, отхлынула и встала, – рычаг был завинчен до упора, колесо не вращалось. Надо освободить рычаг и подождать, пока механизм наберет скорость. Для этого нужно было войти внутрь мельницы, что Коленшо и сделал. Рычаг и привод находились как раз позади ларя, на котором сидел Оливеро, – протяни руку и достанешь, но Коленшо явно опасался приблизиться к нему. Оливеро догадался, в чем дело, а поскольку мешать не хотел, то махнул рукой: начинай, мол!
Коленшо взялся за рычаг, и рука его на какую-то долю секунды замерла. Это был металлический ломик длиной около метра, с квадратной насадкой на конце, с помощью которой он соединялся с приводом. Рычаг был съемный. Один поворот, и освободившееся мельничное колесо начало медленно набирать скорость. И в ту же секунду Коленшо резко развернулся, занеся ломик над головой. Но Оливеро был начеку: он уловил момент, когда Коленшо стоял как вкопанный, осознав, какие неожиданные преимущества сулит ему металлический лом. Удар – Оливеро пригнулся. Коленшо не рассчитал, и лом слабо звякнул, ударившись о стену за спиной Оливеро. Тот отпрыгнул. По инерции Коленшо вынесло вперед, и на секунду показалось, что он сейчас врежется головой прямо Оливеро в живот. Но тот размахнулся правой ногой и сильнейшим пинком отбросил противника к противоположной стене. Коленшо пролетел через открытую дверь и покатился вниз по ступенькам. Оливеро подскочил было к двери, собираясь захлопнуть ее перед его носом, и тут раздался жуткий вопль. Он выглянул – на его глазах Коленшо попятился и, не удержавшись на краю, сорвался в колодец. Оливеро выскочил на площадку, – под ним бурлила ревущая в шлюзе вода. За фонтанами брызг ничего не было видно, и он помчался остановить маховик Потом назад – на смотровую площадку. Колесо медленно сбавляло обороты. И вдруг, когда в очередной раз обнажились лопасти, из глубины колодца выплыло лицо Коленшо, освещенное луной. Он висел, вцепившись в одну из перекладин, и его по инерции выносило наверх движением остановленного колеса. Когда до края шахты оставалось около метра, колесо встало. Сверху Оливеро было видно, как он снизу посылает ему проклятия. Ведь остановленный маховик теперь свободно вращался вокруг оси и под тяжестью тела Коленшо, естественно, должен был начать опускаться в обратную сторону. Коленшо понимал, чем это грозит, и, видимо, решил, что Оливеро, рассчитав все заранее, умышленно перекрыл воду. Он судорожно пытался замедлить вращение колеса, изо всех сил упираясь в стенки колодца, но ноги его не могли удержаться на склизкой поверхности, а зацепиться было не за что. Вдруг колесо дернулось, пошло вниз; от неожиданного толчка Коленшо сорвался и спиной вниз полетел в бурлящий водоворот. Все это время Оливеро, распластавшись на площадке, пытался дотянуться рукой до Коленшо и помочь ему выбраться. Все произошло на его глазах: он видел падение, слышал крик, потом мельник скрылся во тьме, и его поглотила вода. Оливер бросился назад, через мост, через гумно, потом в обход, – туда, где собирается отработанная вода. Путь был не близкий, – в этом месте реку рассекала искусственная перемычка. Оливеро прыгнул. Вода и здесь бурлила растревоженно, а со стороны мельничного колеса и подавно, – там все было черным-черно. Он пробивался вверх по воде, преодолевая сопротивление потока, шел на ощупь вдоль глухих стен, пока не почувствовал, что его сносит вниз. Вода ревела с такой силой, что, казалось, он оглох; если б не слабо фосфоресцирующая пена, он бы решил, что, вдобавок ко всему, еще и ослеп. Поняв, что дальше бороться бесполезно, он начал продвигаться к низкому берегу. Брел, согнувшись в три погибели, всматриваясь до рези в глазах, – не плывет ли мимо что-нибудь или кого-нибудь? Ничего. Он вдруг почувствовал, что его бьет озноб из-за ледяной мокрой одежды, прилипшей к телу.
Когда он выбрался на берег, у него зуб на зуб не попадал. Он быстро пошел к дому. В очаге на кухне догорали угли, – он быстро скинул с себя сырое платье и, стоя перед остывающим, но еще теплым очагом, досуха растерся полотенцем. Стало теплее. Отжал промокшее до нитки белье и повесил рядом сушиться. Снял висевшее на крючке пальто Коленшо, завернулся в него, придвинул кресло к очагу и не заметил, как задремал.
Он не сомневался, что Коленшо утонул. Едва ли он сумел выплыть, – вода под колесом глубокая, течение очень сильное… Мельница давно замерла; фитили в масляных лампах почти догорели. Было далеко заполночь. Утром, часов в шесть или раньше, придет служанка, а он в доме один, если не считать Веточку. Как он объяснит свое присутствие? И куда делся хозяин?
Впрочем, объяснять ничего никому не пришлось. Часов в шесть он вдруг проснулся. Уже рассвело, но в доме было по-прежнему тихо. Стараясь не наделать шуму, он быстро натянул на себя высохшую за ночь одежду, прошел на другую половину и постучал в дверь гостиной. В ответ – ни звука. Тогда он тихонько отворил дверь. Веточка уже встала и, точь-в-точь как описывал Коленшо, стояла, вытянувшись во весь рост, в проеме окна, ловя первые нежные лучи восходящего солнца.
Услышав шум отворяемой двери, она оглянулась, но ни малейшего удивления или волнения не выказала. Оливеро подошел к ней и тронул за руку, удивившись, какая она холодная. «Пойдем на солнце!» – предложил он. Она с готовностью откликнулась, точно по привычке ждала других выражений и другого тона, а когда их не услышала, обрадовалась. Он повел ее не через кухню, а через парадную дверь, выходившую на выгон, в поля, – судя по ржавому замку на двери, этим входом давно никто не пользовался. Солнце еще не взошло, но от его теплых лучей над лугами, окутанными утренним туманом, уже поднимался пар; на траве блестела обильная роса; в изгороди вспыхивали тончайшие клочки паутины. Они шагали через выгон в сторону реки. Завидя их, кролики бросались врассыпную, и несколько старых ворон, недовольных тем, что их заставили прервать завтрак, каркая, поднялись, в воздух.
Веточка шла рядом с ним, точно фея. Ноги босые, все в росе, лицо поднято к солнцу. Прохладный ветерок играл ее волосами и расправлял складки юбки.
Они уже подошли к реке, и тут Оливеро сказал:
– Коленшо больше нет.
В следующее мгновение он увидел обращенное к нему лицо Веточки, в котором застыл немой вопрос.
– Коленшо умер, – повторил Оливеро. – Он упал в мельничный колодец, и его засосало в водоворот под колесом. Наверно, он утонул.
Веточка ничего на это не ответила. Они уже были далеко от мельницы, – метрах в двухстах ниже по течению. И опять Оливеро отметил про себя, что река по-прежнему течет вспять, по направлению к пустоши.
Вдоль реки бежала зеленая тропинка, – со стороны поля ее было почти не видно из-за высокого берега. Кое-где над рекой нависали ивы: казалось, они ласкают воду ветвями.
На дальнем конце выгона болталась проволочная сетка: она перегораживала речку, чтоб скот не забредал на чужое поле.
В этом месте им нужно было перебраться через разделявшую поля изгородь, поднявшись по деревянным ступенькам.
Помогая Веточке, Оливеро протянул ей руку. Она уже собиралась соскочить по другую сторону изгороди, как вдруг посмотрела вниз и вздрогнула.
Оливеро перевел взгляд на воду.
Там, в искусственной запруде, между берегом и протянутой поперек сеткой, среди высоких стеблей увядших водорослей, плавало тело Коленшо.
Лицо утопленника было обращено вверх: казалось, он смотрит на них. Лоб закрывали мокрые пряди черных спутанных волос, но широко открытые глаза смотрели как живые.
Оливеро много раз на своем веку видел ужас и смерть, – вроде человек бывалый, но и он в то утро испытал потрясение. Он давно логически рассудил, что Коленшо – утопленник, но когда он внезапно воочию увидел плавающее в реке тело, к нему вернулся весь кошмар, все напряжение последних двенадцати часов, и в сердце его снова разыгралась только что пережитая драма.
А Веточка беззаботно побежала дальше. Он не заметил, как она спустилась с другой стороны изгороди и, не оглянувшись, двинулась вперед. Казалось, она тут же забыла об увиденном.
Бросив последний взгляд на плававший в реке труп, Оливеро спрыгнул вниз и поспешил за Веточкой. Держась поближе к реке, они прошли еще несколько миль, все по фермерским полям да угодьям и, наконец, вышли на пустошь. Река к тому времени превратилась в ручеек.
Как же так? – не переставал удивляться Оливеро. Поток воды сужается и, несмотря на это, продолжает течь вверх? Он делился своими сомнениями с Веточкой, но та не слушала, – шла себе и шла дальше. Оливеро выдохся, – сказывались бессонная ночь и голод, – а спутница его, наоборот, ожила и повеселела на солнце. Они пили воду из ручья, а, дойдя до места, где река раздваивается, устроили двухчасовой привал в тени трех сосен. Тогда-то Оливеро и рассказал Веточке историю своей жизни.
Когда солнце перевалило зенит, они отправились дальше, по ручью, в самую глубь пустоши. Около четырех пополудни они вышли к долине у подножья крутого склона. Перед ними был вход, а выхода не видно. Где-то в глубине долина образовывала круг, и вот там-то в низине у подножья холма река и брала свое начало, а, может, в том начале был ее конец.
Оливеро заволновался: он почти у цели своих долгих поисков! С того вечера, когда он покинул деревню и отправился исследовать течение реки, прошла, кажется, целая жизнь. И вот, наконец, у него ключ к разгадке. Так вот оно что: река заканчивает свой бег не в многоводном море, а между склонов, среди долин и холмов, в объятиях гор.
Оливеро разулся и, закатав штанины, вышел на середину ручья. Дно под ногами было теплое, ноги немного вязли в мелком нагретом песке. Веточка спустилась следом, и они вместе, бок о бок, пошли по ручью. Берега были заболоченные, повсюду камыши и кусты мирта. Впереди показалось чистое озерцо воды. Это в него впадал ручей, обтекая его кольцом по всему краю. Серединка же оставалась абсолютно спокойной, – ни волнений, ни водоворотов[18]. Сверху плавали лилии и лютики. Там, наверное, мелко, подумал Оливеро. Только куда же утекает вода? Они все ближе подходили к округлому озерцу. Вода ласкала им ноги. Такая же теплая, как песчаное дно. Они совсем близко подошли к водяному кольцу в том месте, где встречались его начало и конец. За ним, как показалось Оливеро, открывалась чистая гладь серебристого песка. Он нагнулся и стал всматриваться. Хотя издалека песок казался единой массой, это было не таю он состоял из множества легких серебристых подрагивавших шариков: вблизи это напоминало вибрацию ртутных капелек на туго натянутой коже барабана. Вот куда стекает вода, решил Оливеро.
В ту же секунду он увидел, как Веточка ступила в круг: зеленая наяда быстро двигалась к серебристому острову. Ее затягивало вниз, но она успела оглянуться. Лицо ее преобразилось, оно сияло, как у ангела: она протягивала Оливеро руку. И с ликующим криком, словно ему открылся источник счастья, он бросился за ней, и, взявшись за руки, они вместе ушли под воду.
Часть вторая
Стемнело. В вечереющем воздухе над пустошью растаяли слова Оливеро. Изложенная ниже история, рассказанная им Веточке во время их полуденной сиесты у ручья под тремя соснами, восстановлена нами позднее, по документам, которые некоторое время спустя были обнаружены в вещах, оставленных Оливеро в деревенской гостинице, и подкреплена архивными данными, которые любезно предоставила Южноамериканская Ассоциация испанистов. Естественно, она получилась намного тяжеловеснее по стилю, чем то безыскусное признание, которое, надо думать, сделал в тот памятный день Оливеро: ведь он, делясь с Веточкой историей своей жизни, как никто, ясно понимал, что она – частица абсолютно неведомого ему мира. Она никогда не пыталась описать тот – ее – мир, из-за полного несоответствия земных слов ее воспоминаниям. Спроси ее, растут ли в ее мире такие же деревья, как здесь, или растут ли там вообще деревья, и она, скорей всего, недоуменно покачала бы головой: «Там все другое».
Оливеро тоже тридцать лет прожил в другом мире, где ничто не напоминало мирный пейзаж его детства. Правда, там, как и в Англии, росли деревья, но от белой пыли, покрывавшей листья, они стояли под знойным солнцем, словно гипсовые. У Оливеро было много слов, их хватило бы с избытком, чтоб описать его мир: Веточка тех слов никогда не слышала, а если б даже и слышала, то не поняла бы. Однако ему приходилось пользоваться словами: ведь слова и вещи растут в сознании вместе, покрывая, точно кожицей, нежные образы предметов, – растут до тех пор, пока не сольются воедино. Веточка не понимала слов, они звучали в ее ушах, подобно мелодии, она и воспринимала речь как музыку, поэтому ни одно из слов Оливеро не пропало бесследно в вечернем воздухе.
Итак, начал свой рассказ Оливеро, тридцать лет назад я покинул деревню и отправился в Лондон: это было столица мира, и я надеялся отыскать среди ее чудес и возможностей одному мне назначенное место. Я верил, что на многое способен. Я был честолюбив и хотел доказать, что силой слова смогу увлечь за собой людей: я собирался стать писателем, оратором, публицистом.
Разные бывают слова: яркие, блестящие, заманчивые, завораживающие, – кажется, они радуют глаз и дают пищу для ума, даже когда в них мало или совсем нет никакого смысла. Но я тогда не представлял себе, как трудно добиться, чтобы тебя услышали, заметили в толпе, как нелегко завоевать хоть немного славы и заставить людей прислушаться к твоим словам. Я ходил по редакциям, но меня нигде не брали, зацепиться было не за что. Мне, молодому сельскому учителю, который нигде не печатался и не имел опыта журналистской работы нечего было им предложить.
Я приехал в Лондон с двадцатью фунтами в кармане. Сначала я решил жить на один фунт в неделю; но когда прошло десять недель, а работы я не нашел, я урезал свой рацион до десяти шиллингов в неделю. Прошло еще десять недель – по-прежнему никакого просвета, и тогда я сократил свои недельные расходы до пяти шиллингов в день, тратя шесть пенсов на ночлег, а на остальные покупая хлеб. Безнадежность полная! Как-то однажды, проходя мимо витрины портного, я заметил объявление такого содержания: «Требуется толковый юноша. Справляйтесь в лавке». Был промозглый ноябрьский день. Я замерз и проголодался. Выбора не было: я вошел в лавку. Прямо передо мной был прилавок, за ним высились полки с рулонами материи. В дальнем углу виднелась лестница на второй этаж, а под ней, за деревянной застекленной перегородкой находилось служебное помещение. Когда я вошел, раздался щелчок, дверь конторы открылась, и ко мне подошел хозяин лавки – мистер Кляйн. Это был маленький человечек с короткой шеей и большой головой. Под круглым подбородком висела складками дряблая, серая кожа; на веках не было ресниц. В его облике было что-то змеиное, – он напоминал то ли пузатую ящерицу, то ли черепаху. Завидев его, я невольно подтянулся. Вообще-то я высокий, а в то время еще сильно исхудал, и вид у меня был измученный; к тому же, я давно не стригся, и отросшие волосы закрывали лоб и уши.
Я объяснил, что пришел по объявлению. В ответ он прищурился и спросил, сколько мне лет. Я сказал «девятнадцать», хотя на самом деле мне было двадцать, но я сомневался, можно ли двадцатилетнего молодого человека называть юношей, поэтому и скостил себе один год.
– Для этой работы вы староваты, – отрезал мистер Кляйн, отмахиваясь от меня, как от надоедливой мухи; руки у него были пухлые, морщинистые.
– Подождите! – взмолился я в ответ. Он уже было повернулся ко мне спиной, но, видно, что-то в моем голосе, полном отчаяния, остановило его, и он удивленно вскинул брови.
Я выпалил:
– Я молод, я голодаю, я готов работать как вол.
– Вы что-нибудь понимаете в цифрах? – задал он мне вопрос, и по акценту я понял, что он иностранец.
– Да, разбираюсь. Я учился в хорошей школе. У нас была математика, – объяснил я, стараясь не завышать уровень своих познаний.
– Математика, говорите? Надо же, математика! – повторил за мной мистер Кляйн, и тут, пожалуй, я впервые убедился в магическом действии слов, точнее, одного слова. – Итак, вы изучали математику. Очень хорошо, может, у нас с вами что-то и получится.
Он задал мне еще несколько вопросов и, в конце концов, согласился устроить испытание. Мне было велено явиться на следующий день в восемь утра.
В тот вечер, помню, я плотно поужинал, и наутро, надев чистый, только что купленный воротничок, предстал перед мистером Кляйном. Накануне я дал ему понять, что умею составлять бухгалтерские отчеты, хотя на самом деле я просто что-то смутно помнил об этом со школьных времен. Но я знал, что выйду из положения благодаря своей сообразительности, и, в конце концов, оказался прав. Мистер Кляйн был польским евреем; в Англию он приехал за несколько лет до того, как мы встретились. На первых порах он работал помощником закройщика, но, будучи человеком способным и самостоятельным, сумел накопить денег и начать собственное дело. В этом новом качестве он проработал месяцев шесть, причем сам вел бухгалтерию. Но, конечно, для иностранца английская денежная система – это дебри, и он потратил впустую уйму времени, безуспешно пытаясь свести дебет с кредитом. Единственный выход был нанять клерка, и он вывесил объявление о найме буквально за час или два до того, как я его увидел. Собственно, я был первым претендентом, и благополучно пройдя испытание, был взят на работу с окладом один фунт в неделю.
Первый день на службе я занимался проверкой финансовых отчетов хозяина, и, надо сказать, я так поразил его быстротой и уверенностью операций, производимых с колонками фунтов, шиллингов и пенсов, что больше вопросов о моих математических способностях он не задавал. Я же убедился, что моих школьных знаний вполне достаточно для сведения дебета с кредитом в его кассовом журнале и гроссбухе, а большего ему и не требовалось. Еще он попросил меня дать ему подробный анализ затрат, что я и сделал без всяких затруднений. Так что через пару недель между нами установились доверительные отношения, и мне даже поручили вести кассу.
Не буду вдаваться в подробности моей тогдашней жизни. Скажу только, что постепенно поняв, какие пружины движут торгашеским умом польского еврея, я даже проникся к нему теплым чувством как к жертве расовых притеснений, ставших главной причиной его переезда в Лондон и желания самоутвердиться. Я узнал, например, что он сильнейшим образом привязан к семье. В Польше у него жили мать и две сестры. Он поставил перед собой цель во что бы то ни стало перевезти их в Англию и для этого копил средства на дом. Он хотел, чтоб это был не просто дом, а новое семейное гнездо, которое укрепило бы их положение в обществе и воссоединило бы семью, где бы он стал главой, как и подобает мужчине. Удалось ли ему осуществить свою мечту, я так и не узнал. И потом, в глубине души я терпеть не мог закоптелую лавку, затхлый запах материи, стойкую вонь прогорклого масла в убогом квартале, рутинную неинтересную работу, которую вынужден был выполнять, чтобы не умереть с голоду, – словом, всю эту нищенскую обстановку. Вообще бедность унизительна для каждого; для человека же творческого, чье существо жаждет красоты и пищи для чувств и ума, ищет музыки, поэзии и любви, – для такого человека нищета превращается в медленную пытку, пытку больше душевную, чем физическую, и оттого еще более нестерпимую. Бывали минуты, когда, проходя мимо театра или книжного магазина, я чувствовал, как к горлу подступает желчь. Я завидовал каждому, кто мог себе позволить беспрепятственно насыщать зрение и слух, кто воспринимал такое пиршество ума и сердца как обыденность, как часть этикета или семейной традиции, не испытывая в этом потребности, в то время как меня она терзала постоянно. Я не то чтобы выступал против общества, где материальное неравенство, увы, в порядке вещей. Скорее, для меня это был вопрос индивидуальной позиции, и власть я рассматривал как средство обладания духовными ценностями. Возможно, в этом вопросе я недалеко ушел от своего работодателя, только я не был таким практичным и последовательным, как он. Мистер Кляйн знал, что получить право обладания можно только в обмен на вещественные доказательства достатка, а они достигаются усердным трудом. Вот он и отдавался без остатка процессу накопления этих самых вещественных доказательств. Я же хотел добиться власти незамедлительно, рассчитывая только на себя, свой ум и талант, поэтому не находил себе места. Я решил уехать – попытать счастья за границей.
Мой договор с мистером Кляйном был рассчитан на три года. Следуя условиям этого договора, он дважды увеличивал мой оклад, сначала до тридцати шиллингов в неделю, а затем до двух фунтов. В течение двух последних лет я что-то откладывал и сумел накопить в общей сложности сорок фунтов. Вот с этой суммой я и рассчитывал, по истечении контракта, отправиться покорять мир.
Вначале я подумывал об Америке: столько молодых людей примерно в таком же положении, как я, нашли себе там применение. И все же, при всех моих романтических устремлениях, было в том плане одно «но»: я плохо представлял себе, как борьба с природной стихией могла бы удовлетворить мои творческие порывы. По складу характера я не первопроходец, мне больше по душе те страны и города, где длительный культурный опыт человечества оставил богатое наследство в виде произведений искусства и философской мысли. Чаще всего я грезил об Италии, Греции, Испании, а если уносился мыслями куда-то далеко, то к загадочному Востоку, Индии и Китаю. Так получилось, что именно мистер Кляйн дал толчок моим странствиям. Мне кажется, он видел, как я маюсь, и, когда я поделился с ним своими планами попытать счастья за границей, он не просто выказал сочувствие, но и дал мне поручение, благодаря которому я оказался в самом центре Европы. Сестры писали ему регулярно, так что причин волноваться за семью у него не было. Но мать писать не умела, а он хотел переправить ей деньги, – около ста английских фунтов: сумма по тем временам не маленькая, и почтой отправлять ее было небезопасно. Мать его жила в городке к югу от Варшавы: вот туда-то и предложил мне отправиться мистер Кляйн. Все дорожные расходы он брал на себя, а мне в придачу положил десять фунтов, – на тот случай, если, выполнив поручение, я решу двинуться дальше. Я без колебаний принял его предложение: за три года лондонской жизни я не приобрел близких друзей, и с Англией меня ничто, абсолютно ничто не связывало. Мы начали обсуждать наш план в октябре, и вначале мистер Кляйн предложил мне отложить поездку до весны, – в теплое время года путешествовать гораздо приятнее. Но мне так не терпелось поскорей отправиться на поиски приключений, что подобное промедление казалось невыносимым, и вот одним ноябрьским днем, спустя почти три года после того как я появился в лавке мистера Кляйна, я уехал из Лондона в Варшаву.
Мне не было резона мешкать в пути. В поясе, собственноручно изготовленном моим хозяином, были зашиты золотые монеты. Поездов в те дни было мало, шли они медленно, удобств практически никаких, а я, как вы понимаете, ехал самым дешевым классом. Тем не менее, никакие слова не могут передать интерес и волнение, которое я испытывал на каждом этапе путешествия: вот скрылись из глаз берега Англии, мы в открытом море; вот я сошел на берег в Гамбурге, вокруг слышна иностранная речь, мелькают чужие лица; что за странные привычки у моих соседей по дилижансу, направляющемуся в Любек; сколько шума и интереса вызывает каждый новый попутчик! Я сидел тихо и молча наблюдал за происходящим со своего углового места в дилижансе. Мне не давала покоя мысль о поясе под рубашкой. Спал я урывками. Наконец, добрались до Любека, и здесь я сел на судно, курсирующее вдоль берега, и очутился в Данциге, а оттуда отправился на лодке вверх по Висле. Дальше водный путь был закрыт; верховье реки замерзло. Последнюю часть пути я проделал на санях, запряженных маленькими мохнатыми пони. В Варшаве стоял жуткий холод; накануне выпал снег, и накрытые белым пушистым одеялом дома и улицы, казалось, сошли с картинок книги волшебных сказок. Впрочем, мне было не до сказок; действительность оказалась куда страшней. Я пошел на городскую площадь, чтоб найти дилижанс до города N, где жила мать мистера Кляйна, а там собралась огромная толпа. Мне стало интересно, и я решил подождать вместе со всеми. Вдруг людская волна всколыхнулась, поднялся ропот, и я увидел, как на противоположной стороне площади появился вооруженный конный отряд с пиками наперевес и ружьями за спиной. За ними следовала повозка, запряженная четверкой лошадей, с двумя вооруженными всадниками по сторонам; замыкали процессию два пеших солдата с ружьями. На повозке был установлен помост, и на этом помосте, на скамье, сидел осужденный, – бедный, несчастный, всеми отверженный. На нем были шапка и шинель, вокруг шеи на веревке болталась дощечка с надписью, сделанной черными буквами. Я не мог разобрать надпись, а спросить окружавших меня людей не решался. Да и так все было ясно: солдаты вели на виселицу осужденного преступника. Из толпы раздались злые выкрики и насмешки, но заключенный не обратил на них внимания. С холодного свинцового неба падали редкие снежинки; среди общего молчания процессия двигалась вперед по свежевыпавшему снегу.
Польского языка я не знал, и предусмотрительный мистер Кляйн снабдил меня письмом, чтоб в случае затруднений я мог дать его почитать вызывающему у меня доверие человеку, объяснив, что я англичанин, еду в город N и прошу мне помочь. Я также заранее выучил несколько слов по-польски, так что без особых сложностей нашел дилижанс и добрался до заветного городка. Дом Кляйнов находился на окраине, но и его я отыскал без труда. Вот когда мне пригодились сопроводительные письма! Ведь без них я не сумел бы объяснить вышедшей на стук женщине (как оказалось, одной из двух сестер мистера Кляйна), кто я такой и зачем пожаловал. Меня провели в темную кухню, там в углу у громадной изразцовой печи сидела старуха с морщинистым лицом. Явно глухая, она что-то невнятно бормотала, но меня быстро увели в спальню, которая, как я понял, предназначалась для гостя. Я умылся с дороги, привел себя в порядок и пошел обратно в кухню. Там я выложил на стол пояс с зашитыми монетами, не скрывая облегчения и удовольствия от того, что без приключений, в целости и сохранности доставил ценный груз по назначению. Старуха тут же оживилась, придвинула стул к столу и начала ножом ковырять пояс. Узловатыми пальцами она вынимала одну за другой золотые монеты и аккуратно складывала их в столбики. И вот наконец все до последнего фунта извлечено и пересчитано, – тут старуха обратила на меня свой взор, поднялась со стула и заковыляла к тому месту, где я сидел. На какую-то долю секунды мне стало страшно. Она подошла, обхватила ладонями мою голову и поцеловала в лоб: так она меня благодарила. Потом достала шелковый платок, сложила в него монеты и заковыляла наверх. Тем временем ее дочь (я видел только одну из дочерей и решил, что другая вышла замуж и живет отдельно) готовила угощение. За ужином женщины что-то оживленно обсуждали между собой, казалось, совершенно позабыв о моем присутствии, только иногда улыбались и подкладывали мне еду. Я прожил у них три дня: отдыхал с дороги, размышляя, но так и не решил, что предпринять дальше.
В то время из иностранных языков я знал только французский, но ехать во Францию мне не хотелось. Я решил для начала вернуться в Гамбург и там осмотреться. Попрощался с Кляйнами, доехал до Варшавы и оттуда, по старым следам, без всяких осложнений, отправился в обратный путь. В дороге я перебрал в уме, кажется, все мыслимые способы заработать, но не придумал ничего лучшего, как давать иностранцам уроки английского, – это я умел и, к тому же, твердо решил осесть за границей. Судьба, однако, распорядилась иначе. В Гамбурге я обратился за советом к английскому консулу: как мне лучше добраться до международной столицы – Парижа или какого-то другого европейского центра? Он оказался отзывчивым человеком, с интересом выслушал меня и предложил вместе поужинать. В общем, благодаря его содействию, меня взяли на торговое судно, которое курсировало между Бордо[19] и Марокко[20]. По договору я платил капитану двести пятьдесят марок (половину суммы, которой я располагал) в счет аванса, – если я не вернусь из плавания, аванс пропадает. Капитан – мой соотечественник, англичанин, – брал меня в качестве казначея и стюарда.
Надо сказать, он остался мной доволен, хотя опыта у меня не было. Он, да еще первый помощник, были единственными англичанами на борту (не считая меня, разумеется), остальная команда была пестрая: поляки, индийцы и немцы. Поначалу мне так понравилась моя должность, что я решил годик или два поплавать, несмотря на неудобства корабельной жизни: глядишь, и выучу между делом два-три основных европейских языка. Во всяком случае, еще в Бордо я так и рассчитывал поступить, хотя нас сильно потрепало в Бискайском заливе[21]. Но когда через три-четыре дня мы достигли порта Кадис[22], я вдруг заколебался. Атлантический шторм остался позади, мы обогнули мыс Сент-Винсент[23] и вошли в бухту Кадиса: погода стояла чудесная, в глубине голубой бухты лежал ослепительный город, в небо поднимались белоснежные башни. Этот вид меня очаровал, а сойдя на берег, я и вовсе пришел в восхищение, – мраморная мозаика улиц, мощные крепостные валы, широкие бульвары. В памяти жителей еще жива была горечь недавних войн[24], так что особых причин оказывать гостеприимный прием англичанину у них не было. Меня же обуял романтический восторг от встречи с нашими старинными недругами, тем более что никакой ненависти я не замечал, наоборот, на каждом шагу я встречал только веселье и беззаботность. Это ли не идеальная жизнь? Мне вдруг расхотелось плыть дальше. Я решил сойти на берег и попытать здесь счастья, тем более что денег на первое время мне должно было хватить.
