Текст книги "Невидимка"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

XXV
Травля Невидимого

Сначала Кемп говорил слишком бессвязно, чтобы Эдай мог понят только что происшедшее с такою быстротою.

Она стояли на площадке. Кемп все еще держал на руке странные одежды Гриффина и торопливо рассказывал. Через некоторое время Эдай начал, однако, кое-что понимать.

– Он помешан, – говорил Кемп, – он бесчеловечен. Это один голый эгоизм. Ему дела нет ни до чего, кроме собственной выгоды и собственной безопасности. Нынче утром я выслушал целую историю самого грубого эгоизма. Он калечил людей. Будет убивать, если мы ему не помешаем. Создаст панику. Ничто его не остановит. Теперь он на воле – бешеный!

– Его надо поймать, – сказал Эдай. – Это несомненно.

– Но как? – воскликнул Кемп, и тотчас в голове его закишели планы: – Вам надо принять меры сейчас же: привлечь к этому делу все население, не дать Гриффину оставить наших мест. Раз он бежит отсюда, он пойдет калечить и убивать по всей стране. Он мечтает о царств террора! О царстве террора, слышите? Вам надо учредить надзор по всем железным дорогам, по всем проселкам, на всех пароходах. Войско должно помогать. Телеграфируйте о помощи. Единственное, что может его здесь задержать, это надежда выручить свои записные книги, которые он очень ценит. Я расскажу вам: в вашем полицейском участке содержится некий Марвель…

– Знаю, – сказал Эдай, – знаю. Книги-то, – да. Но ведь бродяга…

– Бродяга отрицает, чтобы они у него были; но он говорит, что они у него. Вы должны сделать так, чтобы не дать ему возможности ни питаться, ни спать; день и ночь весь край должен быть настороже. Пищу надо запирать и прятать, чтобы он не имел к ней доступа. Дома также запирать крепко-накрепко… Дай нам Бог холодные ночи и дожди!.. Вся округа должна тотчас приняться ловить его, ловить, пока не поймают. Говорю вам, Эдай, он – гибель и бедствие, он страшно опасен: если его не схватят и не запрут, один Бог знает, что может произойти. Страшно и подумать!

– Что же еще нам делать? – спросил Эдай. – Мне надо тотчас отправляться и начать все устраивать. Но почему бы и вам не пойти со мною? Да, пойдемте-ка! Пойдем и соберем нечто в роде военного совета, призовем на помощь Гоппса и железнодорожное начальство. Пойдемте и расскажите мне все по дороге. Что же еще мы можем сделать?… Да бросьте эту дрянь!

Через минуту Эдай уже сходил с лестницы, а за ним Кемп. Они нашли наружную дверь отворенной, а за нею двух полицейских, глазевших в пустое пространство.

– Удрал, сэр, – сказал один из них.

– Нам тотчас нужно отправиться в центральное отделение, – сказал Эдай. – Сходите, кто-нибудь, за извозчиком и пошлите его нам навстречу, да поживее. Ну, Кемп, еще что же?

– Собак, – сказал Кемп, – достаньте собак: они его не видят, да чуют. Достаньте собак.

– Ладно, – сказал Эдай. – Это между нами, но тюремному начальству в Гальстиде известен один человек, у которого есть ищейки. Собак, значит. Еще что?

– Помните, – сказал Кемп, – его пища видна. Когда он поесть, его пища видна, пока она не усвоится организмом. Поевши, он должен прятаться. Надо искать везде, обыскивать каждый куст, каждый укромный уголок. И всякое оружия, все предметы, которые можно обратить в оружие, надо прятать. Подолгу носить с собою такие вещи он не может. Все, что может попасться ему под руку, и чем он может драться, надо спрятать.

– И это ладно, – сказал Эдай. – Поймаем его, погодите!

– А по дорогам… – начал Кемп и запнулся.

– Ну? – сказал Эдай.

– Толченого стекла… Я знаю, это жестоко… Но подумайте только, что он может сделать!

Эдай со свистом втянул воздух между зубами.

– Это уж что-то того, – сказал он, – будто не по чести… Уж и не знаю, право… Велю все-таки приготовить; если он зайдет слишком далеко…

– Говорю ж я вам, он стал совсем бесчеловечен, – оказал Кемп. – Я также уверен, что он установит царство террора, – когда оправится от волнения своего теперешнего побега, – как в том, что говорю с вами. Единственная наша надежда – опередить его. Он порвал все связи с людьми. Пусть кровь его падет на его собственную голову!

XXVI
Убийство Уинстида

Невидимый, должно быть, вырвался из дома Кемпа в состоянии слепого бешенства. Маленький ребенок, игравший у ворот Кемпа, был поднят на воздух и брошен на землю с такой силой, что нога у него оказалась сломанной, после чего Невидимый исчез на несколько часов из области человеческих восприятий. Никто не знает наверное, куда он девался и что он делал. Но легко вообразить себе, что он бежал по зною июльского полудня на холм и дальше, на открытые дюны, за Порт-Бордок, в отчаянии и бешенстве на свою превратную судьбу и, усталый и измученный, нашел приют в кустарниках Гинтондина, где и укрылся, чтобы принести в порядок свои крушившиеся замыслы против рода человеческого. Вероятно, он именно там избрал себе приют, потому что там обнаружилось его присутствие часа в два того же дня зловеще-трагическим образом.

Нельзя с точностью определить, в каком он был во то время настроении и какие строил планы. По всем вероятиям, он был почти до экстаза взбешен предательством Кемпа; и хотя мы можем понять мотивы, которые повели к этому обману, но все же можем себе представить и злобу, возбужденную такой неожиданностью, и даже отчасти сочувствовать ей. Может быть, к нему вернулось нечто в роде того тупого недоумения, которое он испытал во время приключений в Оксфорд-Стрите, так как на содействие Кемпа в своей зверской мечте о терроризации вселенной он, повидимому, возлагал большие надежды. Как бы то ни было, он исчез из сферы человеческих наблюдений около полудня, и ни одно живое существо не знает, что он делал до половины третьего. Для человечества это было, может быть, очень счастливо, но для него самого такое бездействие имело роковые последствия. В это время принялось за дело постепенно возраставшее количество людей, всюду рассеянных по округе. Утром Невидимый был еще просто сказкой, пугалом; к полудню, благодаря, главным образом, составленной в самых кратких выражениях прокламации Кемпа, он обратился уже в реального врага, которого следовало бить, схватить и уничтожить, и весь край начал снаряжаться с неимоверной быстротою. Даже в два часа Невидимый все еще мог спастись, забравшись в поезд железной дороги; но после двух часов это стало невозможным: пассажирские поезда всех линий на пространстве большого параллелограмма, между Соутэмптоном, Винчестером, Брайтоном, Горшамом шли с запертыми дверями, а движение товарных поездок прекратилось почти совсем. По большому кругу миль в двенадцать, центром которого был Нордик, дороги и поля обходили кучки людей, человека по три, по четыре, с ружьями, дубинами и собаками.

Верховые полицейские ездили по окрестным проселкам, останавливаясь у каждой избы и предупреждая жителей, чтобы они запирали двери и, если не имеют оружия, – не выходили из дома; все школы были закрыты в три часа, и испуганные дети тесными кучками спешили домой.

Часа в четыре или пять указ Кемпа, правда, подписанный Эдаем, был уже расклеен по всему околотку. В нем сжато, но ясно излагались все условия борьбы, необходимость не давать Невидимому возможности есть и спать, необходимость неусыпной бдительности и быстрых мер в случае, если обнаружатся какие-либо признаки его присутствия. Действия начальства были так быстры и решительны, всеобщая вера в это странное существо распространилась так скоро, что до наступления ночи вся страна, на протяжении нескольких сот квадратных миль, была приведена в самое напряженное осадное положение. И до наступления ночи, вдобавок, по всему перепуганному и насторожившемуся краю пронесся трепет ужаса; из шепчущих уст в уста, быстрая и определенная, распространилась всюду молва об убийстве мистера Уикстида.

Если верно наше предположение, что приютом Невидимому послужили Гинтондинские кустарники, он, должно быть, вышел оттуда тотчас после полудня с каким-нибудь намерением, требовавшим оружия для своего исполнения. Какое это было намерение, мы знать не можем, но для меня, по крайней мере, кажется вполне доказанным, что железный прут был в руках Невидимого еще до встречи с Уикстидом.

Конечно, о подробностях этой встречи мы не можем сказать ни чего достоверного. Она произошла на краю песочной ямы, всего ярдов в двести от ворот лорда Бордока. Все указывает на отчаянную борьбу, – притоптанная земля, многочисленные раны Уикстида, его сломанная трость; но что, кроме бешеной мании убийства, могло быть причиной нападения – невозможно себе представить. Теория сумасшествия кажется неизбежной. Мистер Уикстид был управляющий лорда Бордока, человек лет сорока пяти, сорока шести, самого безобидного нрава и вида, последнее в мире существо, способное возбудят против себя такого страшного врага. Против него-то Невидимые, повидимому, вооружился железным прутом, вырванным из сломанной загородки. Он остановил этого безобидного джентльмена, спокойно шедшего домой завтракать, напал на него, отнял у него его немудреные средства защиты, сломал ему руку, повалил его и размозжил ему голову.

Конечно, он должен быть вынуть прут из загородки до встречи со своей жертвой, – вероятно, нес его с собою.

Кроме вышеизложенного, только две маленькие подробности бросают некоторый свет на это происшествие. Во-первых, то обстоятельство, что песочная яма была не прямо по дороге мистера Уикстида домой, за футов за двести в сторону. Во-вторых, рассказ одной маленькой девочки, шедшей после перемены в школу: по ее словам, она видела, как убитый «трусил» каким-то особенным образом по полю к песочной яме. Ее изображение этого действия напоминало человека, что-то преследующего по земле перед собою и время от времени тыкающего в это преследуемое тростью. Девочка последняя видела мистера Уинстида в живых. Пропавши у нее из виду, он шел на смерть, и борьба была скрыта от нее только купой буков да легкой неровностью почвы.

Такие обстоятельства, по крайней мере, в глазах пишущего эти строки, несомненно, уменьшают чудовищность убийства. Кажется весьма правдоподобным, что Гриффин взял железный прут в качестве оружия, но без определенного намерения употребить его на убийство. Тут мог появиться Уинстид и заметить странную палку, неизвестно почему двигавшуюся по воздуху. Вовсе не думая о Невидимом, – так как Порт-Бордок оттуда милях в двадцати, – он мог пойти вслед за палкой. Весьма возможно, что он никогда даже не слыхивал о Невидимом. Легко представить себе, что Невидимый улепетывал себе потихоньку, боясь обнаружить свое присутствие в околотке, а Уинстид, взволнованный и заинтересованный, преследовал необъяснимо двигавшийся предмет и, наконец, ударил по нему.

Конечно, Невидимый при обыкновенных обстоятельствах мог без труда обогнать своего пожилого преследователя, но поза, в которой нашли тело Уинстида, показывает, что он имел несчастие загнать свою добычу в угол между густою порослью крапивы и песочной ямой. Для тех, кто знает удивительную раздражительность Невидимого – заключение этой встречи представить нетрудно.

Но все это одни догадки. Единственные несомненные факты, – так как на рассказы детей вполне полагаться не следует, – это обнаружение тела убитого Уинстида и окровавленного железнаго прута, валявшегося в крапиве. То, что прут был брошен Гриффином, показывает, что в волнении, овладевшим им в эту минуту, он забыл свой первоначальный план, если такой план и существовал действительно. Конечно, Невидимы был большой эгоист и человек бессердечный, но вид его жертвы, его первой жертвы, окровавленной и жалкой, беспомощно валявшейся у его мог, мог открыть в нем давно задержанный источник раскаяния, в котором могли потонуть на минуту всякие, какие бы ни были у него, планы.

После убийства мистера Уинстида он, повидимому, бежал по дороге к дюнам. Рассказывают, что двое рабочих в поле у Ферн-Боттома слышали какой-то голос. Голос этот выл и хохотал, рыдал и стонал, а по временах вскрикивал. Странный, должно быть, был голос. Он пронесся по клеверному полю и замер по направлению к дюнам.

В это время Невидимый уже знал, вероятно, как быстро воспользовался Кемп под секретом сообщенными ему сведениями. Он нашел уже все двери запертыми; бродя вокруг железнодорожных станций и заглядывая в гостиницы, наверное, прочел развешенные всюду объявления и понял, какая на него устраивалась облава. С наступлением вечера поля усеялись группами людей и огласились лаем собак. Охотники на человека получили особые инструкции, как помогать друг другу в случае встречи с врагом. Но от всех них он увернулся. Нам понятно отчасти его бешенство, которое не уменьшалось, вероятно, и тем обстоятельством, что он сам доставил сведения, так безжалостно употреблявшиеся теперь против него. В этом день, по крайней мере, он пал духом: почти целые сутки, за исключением встречи с Уинстидом, его травили. Ночью он, вероятно, поел и поспал, так как к утру оправился и опять стал самим собою, – сильным и деятельным, гневным и злобным, готовым к своей последней великой борьбе против мира.

XXVII
Осада дома Кемпа

Кемп прочел странное послание, написанное карандашом на засаленном клочке бумаги.

«Вы были удивительно энергичны и умны, – стояло в письме, – хотя что вы этим выиграете – я не могу себе представить. Вы против меня. Вы травили меня целый день и старались не дать мне отдыха ночью. Но я ел вопреки вам, спал вопреки вам, и игра еще только начинается. Ничего не остается, кроме установления террора. Объявляю вам о его первом дне. Порт-Бордок отныне уже не под властью королевы, скажите это вашему полковнику и полиции и всем, – он под моею властью, – под властью террора! Нынешнее число – Первое число первого года новой эры – эры Невидимого, Я – Невидимый Первый. Сначала правление мое будет милостиво. В первый день будет всего одна казнь, ради примера, казнь человека, имя которому – Кемп. Сегодня его настигает смерть. Пусть запирается, пусть прячется, пусть окружит себя стражей, пусть закует себя в броню, – смерть, невидимая смерть идет к нему. Пусть принимает меры предосторожности, это произведет впечатление на мой народ. Смерть двинется из почтового ящика нынче в полдень. Письмо будет положено перед самых приходом почтальона – и добрый путь. Игра начинается. Смерть идет к нему. Не помогай ему, народ мой, чтобы и тебя не постигла смерть. Сегодня Кемп умрет».

Кемп дважды перечел это письмо.

– Это не мистификация, – сказал он. – Это его голос! И он не шутит.

Он перевернул свернутый листок и увидал на стороне адреса штемпель Гинтондин и прозаическую прибавку: «Уплатят 2 d.»

Кемп медленно встал с места, оставив завтрак неоконченным, письмо пришло в час, – и пошел в кабинет. Он позвонил экономку, велел ей тотчас обойти весь дом, осмотреть все задвижки на окнах и запереть ставни; ставни в кабинете затворил сам, вынул из запертого ящика в спальне маленький револьвер, тщательно осмотрел его и положил в карман куртки. Потом написал несколько коротких записок, между прочим полковнику Эдаю, и поручил служанке отнести их, дав ей при этом подробные инструкции о способе выйти из дома.

– Опасности нет, – сказал он и прибавил про себя «для вас».

Окончив все это, он задумался, потом вернулся к остывающему завтраку.

Он ел с перерывами глубокого раздумья и, наконец, ударил кулаком по столу.

– Мы поймаем таки его! И приманкой буду я. Он зайдет слишком далеко.

Кемп поднялся в бельведер, тщательно затворяя за собой все двери.

– Это игра, – сказал он, – игра странная, но все шансы за меня, мистер Гриффин, несмотря на вашу невидимость и ваш задор, Гриффин, contra mundum, что и говорят…

Он посмотрел в окно на раскаленный косогор.

– Ведь каждый день ему надо добывать себе пищу, – ну, не завидую! А правда ли, что прошлую ночь он спал? Где-нибудь, под открытым небом, чтобы никто не мог на него споткнуться. Хорошо, кабы завернули холода и слякоть, вместо жаров-то… А ведь он, может быть, следит за мной и в эту самую минуту.

Кемп подошел ближе к окну и вдруг отскочил в испуге: что-то крепко стукнуло в стену над косяком.

– Однако, нервен же я! – проговорил он про себя, но снова подошел к окну не ранее, как минут чрез пять.

– Воробьи, должно быть, – сказал он.

Вскоре у наружной двери послышался звонок. Кемп сошел вниз, отодвинул болты, отпер дверь, осмотрел цепь, поднял ее и, не показываясь, тихонько отворил. Его приветствовал знакомый голос. Это был Эдай.

– На вашу горничную напали, Кемп, – сказал он сквозь дверь.

– Что вы! – воскликнул Кемп.

– Отняли у нее вашу записку… Он где-нибудь близко. Впустите меня.

Кемп снял цепь, и Эдай протиснулся кое-как в узенькую щелку и стоял теперь в передней, с большим облегчением глядя, как Кемп снова запирал дверь.

– Записку вырвали у нее из рук. Страшно ее напугали… Теперь она в участке: истерика. Он тут где-нибудь… Что вы писали мне?

Кемп выругался.

– И я-то дурак, – сказал он, – мог бы догадаться: отсюда до Гинтондина меньше часа ходьбы. Поспеть!

– В чем же дело? – спросил Эдай.

– Вот посмотрите!

Кемп повел Эдая в кабинет и подал письмо Невидимого. Эдай прочел его и тихонько свистнул.

– А вы что же?

– Предложил ловушку, как идиот, – сказал Кемп, – и предложение послал с горничной. Прямо ему.

– Он удерет, – сказал Эдай, выждав, пока Кемп отвел душу крепкими ругательствами.

– Ну, нет, – сказал Кемп.

Сверху донесся оглушительный грохот разбитого стекла. Эдаю мелькнул серебряный блеск маленького револьвера, торчавшего из кармана Кемпа.

– Это окно наверху, – сказал Кемп и первый пошел по лестнице.

При входе в кабинет они увидела два разбитых окна, пол заваленный осколками, большой булыжняк на письменном столе и остановились на пороге, глядя на все это разрушенье. Кемп опять выругался и в эту минуту третье окну лопнуло с залпом пистолетного выстрела, с минуту повисело в звездообразных трещинах и трепещущими, зазубренными треугольниками, грохнулось на пол.

– Это для чего? – спросил Эдай.

– Для начала, – сказал Кемп.

– А влезть сюда нельзя?

– Даже и кошке, – сказал Кемп.

– Ставней нет?

– Здесь нет. Во всех нижних комнатах… Ого!

Трах! – послышался снизу треск досок под тяжелым ударом.

– Чорт бы его подрал! Это должно быть… Да, это одна из спален. Он хочет оборудовать весь дом. Дурак! Ставни закрыты, и стекло будет сыпаться наружу. Он изрежет себе ноги.

Еще окно возвестило о своем разрушении. Кемп и Эдай в недоумении стояли на площадке.

– Вот что, – сказал Эдай, – дайте-ка мне палку или что-нибудь такое; я схожу в участок и велю принести собак. Тогда конец ему!

Вылетело еще окно.

– У вас нет револьвера? – спросил Эдай.

Кемп сунул руку в карман и остановился в нерешимости.

– Нет… лишнего.

– Я принесу его назад, – сказал Эдай. Вы здесь в безопасности.

Кемп, стыдясь своего минутного отступления от истины, подал ему оружие.

Пока они в нерешимости стояли в зале, одно из окон в спальне первого этажа загремело и разлетелось вдребезги. Кемп пошел к двери и начал как можно тише отодвигать болты. Лицо его было немного бледнее обыкновенного.

– Выходите сразу, – сказал Кемп.

Еще минута, и Эдай был уже за порогом, и болты вдвигались в скобки. С минуту он колебался, – стоять спиною к двери было спокойнее; потом зашагал прямо и твердо вниз по ступеням, прошел луг и подошел к воротам. По траве будто прибежал ветерок; что-то зашевелилось совсем рядом.

– Погодите минуту, – сказал голос.

Эдай остановился как вкопанный и крепче сжал в руке револьвер.

– Ну, – сказал Эдай, бледный и угрюмый, и все нервы его напряглись.

– Попрошу вас вернуться в дом, – сказал голос так же угрюмо и напряженно, как говорил Эдай.

– Очень сожалею, – сказал Эдай немного хрипло и провел языком по засохшим губам.

Голос быть у него слева. «Что если попытать счастия, – броситься вправо?» – думал он.

– Зачем вы идете? – спросил голос.

Оба они сделали быстрое движение, и в раскрытом кармане Эдая сверкнуло солнце.

Эдай отказался от своего намерении и задумался.

– Куда я иду, – проговорил он медленно, – это дело мое.

Не успел он выговорить этих слов, как за шею его схватила рука, в спину уперлось колено и он шлепнулся навзничь. Кое-как вытащив револьвер, он выстрелил нелепейшим образом, после чего его треснули в зубы и вырвали револьвер. Он сделал тщетную попытку ухватить скользкую ногу, попробовал встать и упал снова.

– Чорт! – сказал Эдай.

Голос захохотать.

– Я бы убил тебя, кабы не жаль было пули, – сказал он.

Эдай видел направленный на него и висевший в воздухе, револьвер, футах в шести.

– Ну? – сказал он.

– Вставай, – сказал голос.

Эдай встал.

– Слушай! – сказал голос и продолжал повелительно: – Не пробуй со мной никаких штук. Помни, что твое лицо мне видно, а тебе мое – нет. Ты должен вернуться назад в дом.

– Он меня не впустит, – сказал Эдай.

– Это очень жаль, – сказал Невидимый, – к тебе я никакого зла не питаю.

Эдай снова облизнул губы. Он оторвал глаза от дула револьвера, увидел вдали море, очень темное и очень синее под полуденным солнцем, гладкие, зеленые дюны, белые утесы на верху горы, многолюдный город, – и жизнь вдруг показалась ему прекрасной. Глаза его вернулись к маленькой металлической вещице висевшей за шесть футов, между небом и землей.

– Что ж мне делать? – спросил он угрюмо.

– А мне что? – спросил Невидимый. – Тебе помогут. Возвращайся только домой, больше ничего не нужно.

– Попробую… Обещаешься ли ты, если он впустят меня, не вламываться в дверь?

– С тобой я не имею причины ссориться, – сказал голос.

Выпустив Эдая, Кемп поспешил наверх, на четвереньках прополз среди разбитого стекла к окну кабинета и осторожно заглянул за подоконник; он увидел Эдая, беседовавшего с пустотою.

– Что ж он не стреляет? – шепнул про себя Кемп.

Тут револьвер немного двинулся и засверкал на солнце. Заслонив глаза от света, Кемп попытался проследить движение ослепительного луча.

– Сомнений нет, – сказал он, – Эдай отдал револьвер.

– Обещай не вламываться в дверь, – говорил между тем Эдай. – Не злоупотребляй своей удачей… Уступи что-нибудь и мне.

– Ступай в дом. Говорю прямо: я не обещаю ничего.

Эдай, казалось, вдруг решился. Он поворотил к дому и пошел медленно, заложив руки на спину. Кемп в недоумении следил за ним. Револьвер исчез, опять блеснул на мгновение, опять исчез и обнаружился, наконец, в виде темной точки, следовавшей за Эдаем.

Тут вдруг все пошло очень быстро. Эдай отскочил назад, обернулся, хотел схватить маленький темный предмет, не поймал его, вскинул руки и упал на лицо, оставив за собой маленький синий дымок. Выстрела Кемп не слышал. Эдай задергался в судорогах, приподнялся на одну руку, упал и затих.

Кемп постоял некоторое время, пристально глядя на небрежно-спокойную позу Эдая. День был жаркий и безветреный, – казалось, в целом мире не шевелилось ничто, кроме двух желтых бабочек, гонявшихся круг за другом в кустарниках, между домом и воротами.

Эдай лежал на траве, у ворот. Шторы во всех виллах во холму были спущены, но в одной маленькой зеленой беседке виднелась белая фигура, фигура старика, который спал. Кемп осмотрел окрестности дома, ища глазами револьвера, но он исчез. Глаза Кемпа снова вернулись к Эдаю. Потеха начиналась не на шутку.

Тут у наружной двери поднялся стук и звон, вскоре ставшие оглушительными, но, по полученным от Кемпа инструкциям, прислуга заперлась по своим комнатам. Затем наступило молчание. Кемп прислушивался и по временах заглядывал украдкой в разбитые окна. Он вышел на лестницу, тревожно насторожившись, постоял там, прошел в спальню, где взял кочергу, и снова отправился осматривать внутренние затворы окон в низшем этаже. Все было крепко и надежно. Он вернулся в бельведер. Эдай все так же неподвижно лежал у края песчаной дорожки.

По дороге мимо вилл шли горничная и двое полицейских.

Все молчало, точно умерло. Трое людей подвигались, казалось Кемпу, необыкновенно медленно. Он соображал, что делает теперь его противник.

Вдруг он вздрогнул: внизу раздался треск. Сначала Кемп колебался, потом сошел. Весь дом огласился резкими ударами, – что-то рубили. Слышался треск расщепляемого дерева и звон железных задвижек на ставнях. Кемп повернул ключ и отворил дверь в кухню. Как раз в эту минуту, разрубленные и расщепленные ставни полетели в комнату. Кемп стал как вкопанный: рама, кроме одной перекладины, была еще цела, – но в ней оставались только одни маленькие зубчики стекла. Ставни были взломаны топором, и теперь топор со всего размаха бил по раме и железной решетке, защищавшей окно. Но вдруг от шмыгнул в сторону и пропал.

Кемп увидел, как лежавший на тропинке за окном револьвер прыгнул кверху, и едва успел он отскочить, как раздался выстрел; выстрел запоздал на какую-нибудь секунду, и щепка от края затворявшейся двери пролетела над головою Кемпа. Он захлопнул и запер дверь и, стоя за нею, слышал хохот и крики Гриффина.

Затем удары топора с треском разрубленного и расщепленного дерева возобновилось с новой силой.

Кемп стоял в коридоре и старался думать. Еще минута, – и Невидимый будет в кухне. Дверь задержат выстрел его очень не надолго, и тогда… В наружную дверь позвонили опять. Наверное, полицейские. Кемп выбежал в переднюю, отнял цепь и, отодвинув болты, окликнул горничную, не выпуская из рук цепи. Затем все трое пришедших кучей ввалились в дом, и Кемп опять захлопнуть дверь.

– Невидимый, – проговорить Кемп. – У него револьвер. Осталось два заряда… Убил Эдая… то есть выстрелил в него… Видели – на лугу? Он там.

– Кто? – спросил один из полицейских.

– Эдай, – сказал Кемп.

– Мы прошли задним ходом, – сказала горничная.

– Что это за гвалт? – спросил полицейский.

– Он в кухне или скоро там будет. Нашел топор…

Вдруг весь дом загудел оглушительными ударами Невидимого по кухонной двери.

Горничная покосилась на кухню и юркнула в столовую. Кемп спокойно старался объяснить положение. Они слышали, как грохнулась кухонная дверь.

– Сюда! – крикнул Кемп, объятый лихорадочной деятельностью, и толкнул полицейского в дверь столовой.

– Кочергу!

И Кемп бросился к камину. Принесенную с собой кочергу он отдал одному полицейскому, кочергу из столовой другому и вдруг отскочил назад. «Гоп» – крикнул первый полицейский и, приловчившись, попал в топор кочергою. Пистолет выпалил предпоследним своим зарядом и прорвал драгоценного Сидней Купера. Как будто отмахиваясь от осы, второй полицейский ударил по маленькому темненькому предмету, и он со звоном полетел на пол.

Горничная вскрикнула, как только началась суматоха, покричала с минуту у камина и бросилась отворять ставни, думая, вероятно, спастись в разбитое окно.

Топор выбрался в коридор и остановился фута на два от пола. Слышно было тяжелое дыхание Невидимого.

– Эй вы, отойдите прочь! – сказал он. – Мне нужен Кемп.

– А нам нужен ты!

И первый полицейский, быстро шагнув вперед, ударил кочергой по направлению голоса; но Невидимый, вероятно, успел увернуться, и кочерга попала в стойку для зонтиков.

Полицейский едва устоял на ногах, ошеломленный силой собственного удара, и в ту же минуту топор стукнул его по голове, приплюснув каску, и он кубарем вылетел на кухонную лестницу.

Но второй полицейский прицелился кочергой за топор и попал во что-то мягкое; что-то щелкнуло, раздался громкий крик боли, и топор упал на пол. Полицейский опять ударил по пустоте и не попал ни во что, он наступил на топор и ударил еще раз, потом встал, держа кочергу на плече, и весь насторожился, пытаясь уловить какое-нибудь движение.

Он услышал стук окна в столовой и быстрые шаги. Товарищ его приподнялся и сел; кровь текла у него по виску.

– Где он?

– Не знаю… Я попал в него. Стоит где-нибудь в передней, если только не прокрался мимо тебя. Доктор Кемп!.. Сэр!

Второй полицейский с трудом поднялся на ноги. Вдруг с кухонной лестницы донеслось осторожное шлепанье босых ног. «Ух!» – и первый полицейский швырнул на лестницу кочергою. Она разбила маленькую газовую лампу.

Он бросился было вдогонку Невидимому, но раздумал и вошел в столовую.

– Доктор Кемп… – начал он и запнулся. – Доктор Кемп – герой, – сказал в ответ на взгляд, который товарищ бросал ему через плечо.

Оно столовой было открыто настежь: и горничной, ни Кемпа не было видно.

Мнение второго полицейского о докторе Кемпе было изложено им в весьма определенных и энергичных выражениях.