Текст книги "История цивилизации"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Прогресс физики отразился и на металлургии. Усовершенствования в области металлургии сделали возможным более широкое и смелое использование металлов и других веществ, отразились на изобретениях практического характера. Появились новые машины в небывалом еще количестве, вследствие чего произошел переворот в промышленности.

В 1804 г. Тревитик использовал машину Уатта для целей передвижения и построил первый локомотив. В 1825 г. была открыта первая железная дорога между Стоктоном и Дарлингтоном, и «Рокэт» Стивенсона, таща за собой поезд весом в тринадцать тонн, достиг скорости сорока четырех миль в час. С 1830 г. началась постройка железных дорог. К середине XIX столетия они раскинулись сетью по всей Европе.

Таким образом, внезапно изменилось одно из неизменных с давних пор условий человеческой жизни – скорость передвижения по суше. После русской катастрофы Наполеон проехал из окрестностей Вильно в Париж за 312 часов. Длина пути равнялась приблизительно 1400 милям. Он ехал при наилучших условиях и делал в среднем около 5 миль в час. Обыкновенный путешественник не смог бы проехать это расстояние и за вдвое больший срок. Это был почти тот же максимум скорости, которого достигли римляне в I веке до Р. X. И вот произошла эта перемена. Железные дороги сократили время этого пути почти до 48 часов для обыкновенного путешественника. Иными словами, они сократили главные расстояния Европы в десять раз. Благодаря ним оказалось возможным управлять из одного центра территориями, в десять раз более обширными, чем раньше. Но Европа даже до сих пор не осознала еще все значение железных дорог. Она и в наши дни все еще стеснена границами, проведенными в эпоху лошадей и шоссе.

Паровоз Тревитика

В Америке результаты введения железных дорог сказались немедленно. Для Соединенных Штатов, расширявшихся на запад, это означало возможность постоянной связи с Вашингтоном, как бы далеко ни уходила от него граница. Железные дороги сделали возможным тесное единение в масштабах, в которых раньше оно было бы невозможным.

Пароход вначале даже несколько опередил локомотив в ранней фазе его развития. На канале Ферт оф Клэйд в Англии уже в 1802 г. был пароход «Шарлотта Дунди», а в 1807 г. американец Фултон завел на реке Гудзон, выше Нью-Йорка, пароход «Клермонт» с построенной в Англии машиной. Первый вышедший в море пароход «Феникс», который отправился из Нью-Йорка (Гобокен) в Филадельфию, был также американским. Американской же была «Саванна» – первый пароход, совершивший переход через Атлантический океан (1819) («Саванна» была снабжена также парусами). Все эти пароходы были колесными, но колеса непригодны для плавания в бурю, лопасти колес легко ломаются, и пароходом нельзя больше управлять. Изобретение винта последовало не сразу. Пришлось преодолеть много трудностей, прежде чем винты оказались пригодными для этого дела. Лишь в середине XIX столетия тоннаж морских пароходов начал превышать тоннаж парусников. Но тут уже эта эволюция в морском транспорте пошла быстро. Впервые люди стали переплывать моря и океаны с некоторой уверенностью, что они прибудут на место назначения в определенное время. Переезд через Атлантический океан, бывший прежде делом довольно опасным и длившийся несколько недель, а иногда и несколько месяцев, начал постепенно ускоряться, и, наконец, в 1910 г. быстроходные пароходы стали совершать его в пять дней, заранее определяя время прибытия с точностью до одного часа.

Одновременно с развитием парохода и железных дорог Вольт, Гальвани и Фарадей, исследовавшие различные явления в области электричества, дали человечеству новое поразительное средство для общения друг с другом. Электрический телеграф появился в 1835 г. Первый подводный кабель был проложен в 1851 г. между Францией и Англией. В течение нескольких лет телеграф распространился по всему цивилизованному миру, и известия, раньше медленно распространявшиеся из одного места в другое, теперь стали узнаваться одновременно во всех пунктах земного шара.

Эти изобретения – паровые железные дороги и электрический телеграф – казались воображению людей середины XIX века самыми удивительными и внезапно сделанными изобретениями, но на деле это были только очевиднейшие и еще неуклюжие плоды гораздо более глубокого процесса. Технические знания развивались необычайно быстро и широко, в сравнении с прогрессом всех предыдущих лет. Гораздо менее заметным, на первый взгляд, в обыденной жизни, но, в конце концов, гораздо более важным было расширение власти человека над различными строительными материалами. До середины XVIII века железо извлекалось из руды посредством древесного угля. Получались лишь мелкие куски железа, которые ковали, чтобы придать им желаемую форму. Эту работу исполняли ремесленники-кустари. Качество и обработка были в большой зависимости от опытности и умения работника, поэтому в XVI веке нельзя было выделывать железные предметы, превышающие весом две или три тонны (это ставило, кстати, очень определенную границу размеру пушек). Доменная печь появилась в XVIII веке и стала совершенствоваться после введения в употребление кокса. Только в XVIII веке мы получили листовое (1728) и брусковое железо (1783). Паровой молот появился лишь в 1838 г.

Древний мир не мог употреблять пара вследствие того, что его металлургия стояла на низком уровне. Паровая машина и даже примитивный насос не могли быть изобретены, пока не было листового железа. Прежние машины кажутся современному глазу очень жалкими и грубыми кусками металла, но они представляли собой максимум, который могла дать тогдашняя металлургия. В 1856 г. был найден способ Бессемера и, вслед за тем (1864), способ открытого очага, благодаря которому сталь и всякого рода железо могли быть расплавлены, очищены от примесей и вылиты в формы, причем все это производилось в дотоле невиданных размерах и с дотоле невиданным совершенством. В настоящее время в электрических печах можно видеть целые тонны расплавленной стали, кипящей, как молоко в кастрюльке. Ни одно из предыдущих достижений человечества не может равняться по своему значению этому умению обращаться с громадными массами стали и железа, изменять по желанию их состав и качество. Железные дороги и первые машины разных родов были только первым торжеством новых методов металлургии. Вскоре появились суда, сделанные из железа и стали, огромные мосты и постройки из стали – все это в гигантском масштабе. Люди поздно увидели, что железнодорожные пути слишком несовершенны, и что они могли бы организовать транспорт гораздо лучше и в гораздо большем масштабе.

До XIX столетия в мире не было ни одного судна вместимостью более 2000 тонн, теперь же есть пассажирские пароходы, водоизмещение которых равняется 50000 тоннам. Есть люди, смеющиеся над этим прогрессом, называющие его «чисто количественным», но такие насмешки указывают лишь на их умственную ограниченность. Большие суда и железные остовы для постройки вовсе не являются увеличенным изданием малых судов или малых построек прежнего времени, как они думают. Они совершенно различны по существу, они построены гораздо легче и проще, из лучшего и более крепкого материала; они больше не строятся по готовым образцам или по личному вдохновению, а на основании тонких и сложных выкладок. В здании или судне старого типа строитель рабски подчинялся материи и ее законам. В постройках нового образца материя подчиняется строителю, он ее изменяет, лепит по своему желанию. Подумайте только об угле, железе и песке, извлеченных из гор и ям, разбитых, обработанных, расплавленных, вылитых и превращенных в тонкий блестящий шпиль из стали и стекла, возвышающийся на высоте шестисот футов над скученным городом.

Мы привели эти подробности движения вперед человеческих знаний в области обработки стали и его результаты лишь в виде иллюстрации. То же самое можно было бы сказать об обработке меди, олова и множества других металлов. Назовем хотя бы два – никель и алюминий, – неизвестные до наступления XIX века. И именно в этом великом и все растущем господстве над веществом, над разными сортами стекла, камня, цемента и другими, над красками и тканью проявились главные достижения революции в технике. Однако мы все еще находимся в стадии собирания первых плодов. Мы имеем власть, но должны еще научиться ее употреблять. Часто случалось, что применение научных познаний на практике выходило грубым, мишурным, бестолковым или же ужасным. Художник и ремесленник едва только начали работать над бесконечным разнообразием материалов, находящихся теперь в их распоряжении.

Параллельно с этим развитием техники росла новая наука об электричестве. Только в восьмидесятых годах XIX века в этой области начали проявляться результаты, поразившие толпу. Затем вдруг появились электрический свет, электрическая тяга, превращение силы. Возможность посылать силу (которая по желанию может превращаться в механическое движение, свет или теплоту) по медной проволоке, как воду по трубе, стала проникать в умы обыкновенных людей.

Вначале англичане и французы шли впереди других народов в отношении успехов в развитии науки. Но вскоре немцы, научившиеся смирению при Наполеоне, выказали такое усердие и такую настойчивость в научных изысканиях, что опередили французов и англичан. Британская наука была в большой степени созданием англичан и шотландцев, работавших вне обычных центров эрудиции.

Британские университеты отличались в то время крайней отсталостью, вызванной педантичным заучиванием в них латинских и греческих классиков. У французов в педагогике также господствовали классические традиции школ иезуитов, вследствие чего немцам нетрудно было организовать кадры исследователей, незначительные, правда, сравнительно с задачей, которую они себе ставили, но очень большие по сравнению с кучкой французских и английских изобретателей и экспериментаторов. И хотя эта научная работа сделала Англию и Францию самыми богатыми и могущественными странами мира, она не дала богатства и власти ученым и изобретателям. Искренне преданный науке человек всегда бывает, как говорят, «не от мира сего». Он слишком занят своими работами, чтобы строить планы о том, как извлечь из них деньги. Экономическая эксплуатация его открытий очень легко и естественно попадает потому в руки более алчной личности, и мы видим, что богачи, появляющиеся в Великобритании при каждом новом научном или техническом прогрессе, хотя и не выказывают такого страстного желания оскорбить и убить несущего национальные золотые яйца гуся, как представители схоластики и клерикалы, однако спокойно позволяют этим полезным существам голодать. Изобретатели и изыскатели рождаются для того, думают они, чтобы их трудами пользовались умные люди.

В этом отношении немцы оказались немного умнее. Немецкие педанты не выказывали такой сильной ненависти к новой науке. Они допустили ее развитие. Немецкий делец и фабрикант не презирали так человека науки, как делали это его английские соперники. Наука, находили немцы, может дать хорошую жатву, прибыльную для удобрившего почву. Они оказывали, поэтому, некоторую поддержку ученым. Их траты на научные работы были сравнительно велики, и эти траты были обильно вознаграждаемы. Во второй половине XIX века знание немецкого языка стало необходимым благодаря трудам немецких ученых, для всякого, желавшего быть в курсе последних работ по его специальности, в некоторых отраслях, а особенно в химии, Германия значительно опередила своих западных соседей. Научный подъем шестидесятых и семидесятых годов в Германии начал практически сказываться после восьмидесятых, и Германия сильно превзошла Англию и Францию в развитии техники и промышленности.

В истории изобретений развернулась новая страница, когда в восьмидесятых годах появилась новая машина, в которой двигательная сила взрывчатой смеси заменила двигательную силу пара. Легкие, очень сильные машины, которые таким образом можно было делать, были применены к автомобилям и достигли такой легкости и силы, что сделали полеты по воздуху – долго считавшиеся невозможными – свершившимся фактом. Удачный летательный аппарат – но недостаточно большой, чтобы поднять человека, – был построен профессором Ланглом из Смитсонского института в Вашингтоне в 1897 г. В 1909 г. аэроплан стал средством передвижения для людей. С улучшением железных дорог и автомобильным движением казалось, что в увеличении быстроты передвижения наступила пауза, но с появлением аэроплана действительное расстояние между различными пунктами земного шара еще более сократилось. В XVIII столетии от Лондона до Эдинбурга было восемь дней езды. В 1918 г. британская гражданская комиссия воздушного транспорта сообщила, что путь от Лондона до Мельбурна – полпути вокруг света – через несколько лет будет совершаться в тот же восьмидневный срок.

Не надо придавать слишком большое значение таким поразительным сокращениям расстояния от одного места до другого. Это только указание на более глубокое и более значительное расширение человеческой мощи. Агрономия и агрономическая химия, например, сделали такие же успехи в XIX веке. Люди научились так удобрять почву, что стали получать вчетверо и впятеро большие урожаи, чем получали с той же площади в XVII веке. Еще необычайнее были успехи медицины. Средняя продолжительность жизни человека увеличилась, возросла работоспособность, сократилась смертность от болезней.

Мы имеем теперь дело с крупной переменой в жизни человечества, устанавливающей новый фазис в его истории. Эта революция в технике произошла на протяжении немногим более одного столетия. В это время человек сделал в материальных условиях жизни такой скачок вперед, какого не сделал в длинный период времени от палеолитической эпохи до начала земледелия или от времени царствования Пепи в Египте до Георга III. Создалась новая гигантская материальная основа для людских отношений. Эти изменившиеся условия, очевидно, требуют больших перемен в нашем социальном, экономическом и политическом строе. Но эти перемены по необходимости ждали развития революции в технике, а ныне еще находятся в своей начальной стадии.

ГЛАВА 20. ПЕРЕВОРОТ В ПРОМЫШЛЕННОСТИ

У многих историков наблюдается тенденция смешивать то, что мы здесь назвали «революцией в технике» (т. е. совершенно новое, еще неизвестное человечеству, явление, возникшее благодаря систематическому развитию науки, новый шаг вперед, подобный изобретению земледелия или открытию металлов) – с обстоятельством совершенно иного свойства и иного происхождения, имевшим уже в истории прецедент, – а именно с тем развитием социальных и финансовых сил, которое известно под названием «переворота в промышленности». Оба процесса шли параллельно, постоянно оказывали друг на друга влияние, но по существу они в корне отличались друг от друга. Даже если бы мир не узнал каменного угля, силы пара, машин, все же в промышленности произошел бы какой-нибудь переворот, но, в таком случае, он наверное явился бы довольно точным воспроизведением социального и финансового развития последних лет Римской республики. Вновь повторилась бы история с обездоливанием свободных земледельцев, с артельным трудом, крупными имениями, огромными, нажитыми спекуляцией, состояниями и разрушительным, в социальном отношении, финансовым процессом. Ведь мануфактуры возникли еще до применения механической рабочей силы и изобретения машин. Мануфактуры явились продуктом не изобретения машин, а «разделения труда». Еще до применения в промышленности даже простого водяного колеса вымуштрованные, занятые тяжким трудом рабочие уже занимались изготовлением различных предметов вроде картонных коробок и мебели, раскрашивали географические карты и иллюстрации для книг. В Риме, при Августе, уже существовали мануфактуры. В мастерских книготорговцев, например, новые книги диктовались целым рядам переписчиков. Человек, внимательно прочитавший сочинения Дефо и политические памфлеты Филдинга, поймет, что мысль сгонять бедняков толпами в помещения, чтобы они там совместно работали и могли прокормиться, пользовалась популярностью в Англии еще до конца XVII века. Намеки на нее встречаются даже в таком старинном сочинении, как «Утопия» Томаса Мора (1516). Это явление социального порядка, независимое от развития техники.

Вплоть до середины XVIII века социальная и экономическая история Западной Европы, в сущности, следовала по тому же пути, по которому шел и Рим в течение трех последних столетий до Р. X. Но политическая разобщенность Европы, политические возмущения против монархического правления, сопротивление низших классов, а также, быть может, большая способность западных европейцев к технике и техническим изобретениям дали этому процессу совершенно иное направление. Идея о солидарности всех людей была, благодаря христианству, гораздо более широко распространена в новом мире Европы, политическая власть не была сосредоточена в одних руках, и энергичные люди, стремившиеся разбогатеть, охотно поэтому отказывались от рабства и эксплуатации наемного труда в пользу применения механической силы и машин.

Революция в технике (процесс технических изобретений и открытий) была чем-то совершенно новым, еще неизвестным человечеству; она шла, развиваясь дальше, не считаясь с теми социальными, политическими и экономическими последствиями или переменами в промышленности, которые она могла вызвать. С другой стороны, революция в промышленности, как и большинство дел человеческих, подверглась и продолжает еще подвергаться все более и более глубоким изменениям и отклонениям, вследствие неодинаковости условий человеческой жизни. И существенное различие между накоплением богатств, уничтожением класса мелких арендаторов, мелких торговцев и эрой крупных финансовых предприятий, характерных для Рима последних веков республики, с одной стороны, и весьма схожей концентрацией капитала в XVIII и XIX столетиях – с другой, – это различие кроется в глубоком несходстве характера труда здесь и там, несходстве, явившемся результатом переворота в технике. Рабочей силой Древнего мира являлась человеческая сила: все в конечном итоге зависело от силы человеческих мышц, мышц невежественных, порабощенных людей. В подмогу им изредка пользовались животными, например, волами или лошадьми. Если нужно было поднять тяжесть, ее поднимали люди; где нужно было срыть гору, ее срывали люди; где требовалось вспахать поле, его вспахивали люди и волы; нашим пароходам у римлян соответствовали галеры с рядами гребцов, с которых от тяжких усилий градом струился пот. В древних культурах огромная часть всего человечества была занята тяжелым физическим трудом чисто механического свойства. Вначале и машины, работавшие посредством механической силы, не обещали, казалось, освобождения от этого грубого физического труда. Большие партии рабочих были заняты рытьем каналов, вырубкой лесов, постройкой насыпей для железных дорог и тому подобными работами. Число горнорабочих значительно увеличилось. Но по мере того, как приближался к концу XIX век, все яснее и яснее выявлялась логика нового положения дел. Люди стали больше не нужны, как источник физической силы. Что мог механически сделать человек, то могла скорее и лучше сделать машина. Люди стали нужны лишь как таковые. Раб, являвшийся основой всех прежних культур, – существо, знавшее одно лишь послушание, человек, мозг которого был совершенно излишним придатком, – стал совершенно не нужен для благополучия человеческого рода.

И это утверждение правильно не только по отношению к новейшей металлургической промышленности; оно верно и для самых древних производств, таких, как земледелие и горный промысел. Появились быстро работающие машины, могущие пахать, сеять и жать; они заменили труд нескольких десятков людей. Культура Рима была построена на дешевых, лишенных человеческого достоинства, рабах. Современная цивилизация вновь перестраивается на основах дешевой механической силы. За последнее столетие машины постепенно дешевели, а труд – дорожал. Если машинам пришлось в продолжение одного или двух поколений дожидаться применения их в горном деле, то это происходило лишь потому, что в течение некоторого времени люди стоили дешевле, чем машины.

Это была перемена первостепенной важности в жизни человечества. Главной заботой богача и правителя в древних культурах было иметь надлежащее число рабов. Но чем ближе к концу подходил XIX век, тем яснее стало для руководящих умов, что низшие классы не могли оставаться рабами, им нужно было дать образование, хотя бы для поднятия производительности их труда. Рабочий должен был понимать, что он делает. С первых же дней распространения христианского учения среди народных масс Европы робко засиял, как тлеющий уголек, свет знания. Этот процесс стал заметен везде, где ступил ислам: ведь необходимо было внушить верующему хотя бы слабое представление о вере, через которую он спасался, а также дать ему возможность прочесть кое-что из священных книг, содержащих исповедуемое им учение. Столь излюбленные в Китае диспуты и борьба за приобретение последователей подготовили почву для семян знания. В Англии, например, в тридцатых и сороковых годах XIX столетия полемика между различными сектами и необходимость привлечения последователей, пока они находились еще в юном возрасте, вызвали возникновение целого ряда соперничавших между собой учебных заведений: «национальные» церковные школы, «британские» школы диссидентов и даже римско-католические школы. Вторая половина XIX века является периодом быстрых успехов народного образования на всем пространстве, куда проникла западная культура. Высшие же классы не сделали соответствующего шага вперед, несомненно, они пошли дальше, но далеко не в столь значительной степени, и потому огромная пропасть, до сих пор разделявшая всех людей на грамотных и неграмотных, закрылась и превратилась в едва лишь заметное различие в уровне образования. А позади этого процесса стоял переворот в технике, на первый взгляд, казалось, не имевший никакого отношения к социальным условиям, а на самом деле настоятельно требовавший уничтожения во всем мире класса неграмотных.

Простонародье в Риме никогда ясно не сознавало экономического переворота, происшедшего при республике. Обыкновенный римский гражданин не видел перемен, которые он переживал, с той ясностью и сознательностью, с которой мы теперь видим их. Но индустриальный переворот по мере того, как он развивался к концу XIX века, становился для низших классов, которые он преимущественно затрагивал, все более и более ясно «видимым», благодаря тому, что они научились читать, обсуждать разные вопросы и делиться мнениями, а также потому, что они могли передвигаться с места на место и видеть многое из того, что раньше им казалось совершенно недоступным.

ГЛАВА 21. РАЗВИТИЕ СОВРЕМЕННЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ИДЕЙ

В древних культурах учреждения, обычаи и политические идеи вырастали медленно, век за веком; никто их заранее не предначертал, никто не предвидел, куда они приведут. Только когда настал великий век юности человечества – VI век до Р. X., – люди начали задумываться над взаимными своими отношениями, впервые стали критиковать установленные верования, законы и способы управления и впервые предложили изменить и переустроить их. Мы уже говорили о блестящей заре умственной жизни, народившейся в Греции, в Александрии, о том, как это многообещающее начало было вскоре омрачено падением основанных на рабстве культур и черными тучами религиозной нетерпимости и абсолютизма. После этого только в XV и XVI веках мы видим, как сквозь духовный мрак, окутавший Европу, вновь пробивается луч смелой и независимой мысли. Мы старались показать, какую роль в этом постепенном очищении умственного горизонта Европы сыграл великий вихрь арабской и монгольской любознательности. Сначала успехи стала делать прикладная наука. Первыми плодами возродившейся энергии расы были материальные достижения и материальное могущество. Науки, трактующие о человеческих взаимоотношениях, индивидуальная и социальная психология, педагогика и политическая экономия, являются не только более тонкими и сложными сами по себе, но кроме того неразрывно связаны с множеством душевных переживаний. Успехи, сделанные этими науками, были гораздо более медленны и вызвали значительно более сильную критику. Люди могут спокойно выслушивать разные теории о звездах и молекулах, но всякие мысли относительно основ нашей жизни затрагивают всех, кто нас окружает, и отражаются на нас же.

Подобно тому, как в Греции смелые теории Платона появились раньше, чем Аристотель начал свои точные исследования фактов, так и в Европе первые шаги на поприще политических наук вылились в форму «утопических» повестей, являвшихся прямым подражанием «Республике» и «Законам» Платона. «Утопия» сэра Томаса Мора – любопытное подражание Платону. Плодом ее явился новый закон о бедных в Англии. «Город солнца» неаполитанца Кампанеллы более фантастичен и дал меньше результатов.

К концу XVII века мы находим в Европе обширную и все более часто появляющуюся литературу по политическим и социальным наукам. Одним из первых, принявшихся за изучение этих вопросов, был Джон Локк, сын англичанина-республиканца, студент Оксфордского университета, вначале занимавшийся химией и медициной. Его сочинения об управлении государством, о веротерпимости и о воспитании юношества доказывают, что он искренно верил в возможность социального переустройства. Наряду с Локком, хотя и немного позже его, француз Монтескье (1689–1755) подверг все социальные, политические и религиозные установления тщательному и основательному анализу. Он сорвал романтический покров с абсолютной монархии во Франции. Ему, наряду с Локком, принадлежит честь уничтожения многих ложных идей, дотоле мешавших сознательным и планомерным попыткам перестроить общество.

Поколение, следовавшее за ним, в середине и конце XVIII века смело стало возводить свои построения на расчищенной им от нравственных и умственных заблуждений почве. Группа блестящих писателей, энциклопедистов, в большинстве своем бывших воспитанниками великолепных школ иезуитов, подняли знамя восстания и задались целью выработать проект обновления мира. Наряду с энциклопедистами, действовали экономисты, или физиократы, которые смело и резко ставили вопрос о производстве и распределении пищи и товаров. Морелли, автор сочинения «Code de la nature», нападал на институт частной собственности и предложил переустроить общество на коммунистических началах. Он был предшественником той обширной и разнообразной школы мыслителей-коллективистов XIX века, к которым обычно без всякого различия приклеивают этикетку «социалисты».

Что такое социализм? Существуют сотни определений социализма и тысячи социалистических сект. По существу своему, социализм является не более и не менее, как критикой идеи собственности с точки зрения общественной пользы. Сделаем краткий обзор истории этой идеи с момента ее зарождения. Вместе с другой идеей – идеей интернационализма – она является той осью, на которой главным образом вращается наша политическая жизнь.

Идея собственности возникает из воинственного инстинкта вида. Задолго еще до того, как люди стали людьми, их прародитель – обезьяна – уже был собственником. Зверь борется за свою примитивную собственность. Собака и ее кость, тигрица и ее логово, ревущий олень и его стадо – вот яркие примеры собственников. Старшина рода раннего палеолитического периода всегда отстаивал в своем мирке свое право собственности на жен и дочерей, на орудия. Если в его мир врывался другой мужчина, он вступал с ним в борьбу и убивал его, если мог. Род со временем стал разрастаться, как убедительно доказал Аткинсон в своем «Первобытном законе», вследствие того, что старшина постепенно начал мириться с существованием вокруг него более молодых мужчин, с их правом собственности на жен, захваченных ими на стороне, на орудия и украшения, ими изготовленные, и на убитую ими дичь. Человеческое общество создалось на основании соглашения между одним собственником и другим. Это был компромисс с инстинктом, на который люди принуждены были согласиться ввиду необходимости изгонять со своей территории какое-нибудь другое племя. Если холмы, леса и ручьи не являются ни «моей», ни «твоей» собственностью, то это происходит лишь потому, что они должны, в силу необходимости, быть «нашей» землей. Каждый из нас предпочел бы назвать эту землю своей, но это невозможно. В таком случае те, чужие, уничтожили бы нас. Общественная жизнь поэтому, с самого своего начала является «смягчением права собственности». Чувство собственности у зверя и у первобытного дикаря было гораздо более развито, чем в наше время в цивилизованном мире. Оно коренится скорее у нас в инстинкте, чем в разуме.

Для дикаря и для современного необразованного человека не существует никаких ограничений права собственности. Что человек может завоевать, тем он может и владеть: женщинами, оставленными в живых пленными, пойманными зверями, расчищенным местом в лесу, каменоломней и чем угодно. По мере того, как росла численность общины, установилось нечто вроде закона, запрещавшего междуусобицы, и люди стали вырабатывать разные примитивные приемы для улаживания всех подобных дел. То, что человек сам изготовил, или же захватил, или на что первый заявил притязание, то и считалось его собственностью. Казалось естественным, чтобы несостоятельный должник становился собственностью своего кредитора. Также естественным казалось, чтобы человек, заявивший свое право на какой-нибудь клочок земли, требовал платы с того, кто хотел ею пользоваться. Лишь понемногу, по мере того, как люди начали сознавать возможность организованной жизни, они почувствовали, что это неограниченное право собственности, распространявшееся решительно на все, превращается в стеснение. Люди почувствовали, что рождаются в мире, где все является частной собственностью и на все уже заявлено право. В настоящее время трудно проследить социальную борьбу в Древнем мире, но уже из того, что мы сообщали о Римской республике, видно, как в римском обществе пробудилось сознание того, что задолженность множества отдельных лиц может превратиться в общественное бедствие и что ее, в таком случае, следует аннулировать. Сознавало оно также, что неограниченное право на владение землей может тоже оказаться большим неудобством. Затем мы видим, что в Вавилоне, под конец его существования, право владения рабами подверглось строгому ограничению. Наконец, в учении великого революционера, Иисуса из Назарета, мы находим дотоле еще неслыханные нападки на частную собственность. Легче, говорит он, верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем владеющему обширными богатствами войти в царствие небесное. По-видимому, за последние двадцать пять или тридцать веков в мире происходит постоянное неуклонное критическое обсуждение границ, в которых может быть дозволено право собственности. Мы видим, что девятнадцать веков спустя после Иисуса из Назарета весь признающий христианское учение мир пришел к убеждению, что не может существовать право собственности на человеческие существа. А то положение, что «человек может со своей собственностью делать, что хочет», также оказалось сильно поколебленным по отношению к прочим видам собственности.