Текст книги "Одинокий прохожий"

Автор книги: Георгий Раевский

НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (Париж, 1946)

 
Дорогой тьмы, дорогой мрака,
Дорогой черного крота
И прорастающего злака, —
И вдруг: простор и высота.
 
 
Светает; ранний отблеск гаснет
В легко бегущих облаках
Зари холодной и прекрасной,
Как розоватых крыльев взмах.
 
 
И, как задумчивое чудо,
По тонким, утренним лучам
Нисходит тишина оттуда
К земли измученным сынам.
 

 
Под вечер приляжешь усталый
Дороги на самом краю,
И ветром, совсем, как бывало,
Охватит всю душу твою.
 
 
И кто бы ни шел и ни ехал,
Печален иль навеселе, —
Ни слез не услышишь, ни смеха,
На ласковой лежа земле,
 
 
Широко раскинувши руки,
В высокой траве головой, —
Лишь ветра правдивые звуки,
Большое молчанье, покой.
 

 
Видишь, в воздухе – видишь? – кружится,
То замедленнее, то быстрей,
Золотая спокойная птица
Над холодным простором полей.
 
 
Это осень. – Деревья редеют,
Виноград налился и созрел,
Листья красные медленно реют…
Что же сделал ты, что ты успел?
 
 
И стоишь, одинокий прохожий,
На вечерний глядишь поворот:
В небе краски все глубже и строже,
Тень от дерева молча растет.
 

 
Пока мы торопимся, бьемся, хлопочем
И, день отработав сполна,
Проводим поспешно летящие ночи
В объятьях угрюмого сна;
 
 
Пока мы мечтаем о счастье и силе,
Но грубо и грустно живем, —
Наш бедный комок изумительной пыли
В пространстве летит мировом.
 
 
По тем же простым, непреложным законам
(Давно уж неведомым нам).
Все в мире по ним происходит: со звоном
Источник бежит по камням,
 
 
И в небе прозрачное облако бродит,
И мягким столбом голубым
Все выше и выше над крышей восходит
(Давно уж не жертвенный) дым.
 

 
Истлевший кокон покидая,
Вспорхнула бабочка, – и вот
Лазурь встречает голубая
Ее трепещущий полет.
 
 
Вот этот легкий и бездомный
Кусочек жизни в синеве —
Когда-то гусеницей темной
Он полз и прятался в листве…
 
 
Весенней радости предтеча,
Кружится в воздухе она,
И ей цветок растет навстречу
Из бездыханного зерна.
 

 
Лежу в траве, раскинув руки,
В высоком небе облака
Плывут – и светлой жизни звуки
Доносятся издалека.
 
 
Вот бабочка в нарядном платье
Спешит взволнованно на бал,
И ветер легкие объятья
Раскрыл и нежную поймал.
 
 
Но, вырвавшись с безмолвным смехом,
Она взлетела к синеве, —
И только золотое эхо
Звенит в разбуженной листве.
 
 
Блаженный день, не омраченный
Ничем, – тебя запомню я,
Как чистый камень драгоценный
На строгом фоне бытия.
 

 
Качается бабочка
На тонком цветке;
Забытая куколка
Лежит на песке.
 
 
Ни смерти, ни тления,
Ни гибели нет, —
Полет и кружение,
И трепетный свет.
 
 
Когда же кончается
Сияющий день,
И луг одевается
В прохладу и тень, —
 
 
Серебряным воздухом
Безмолвно дыша, —
В селения звездные
Несется душа.
 

 
Играет ветер, летний ветер
Бродяги рваным пиджаком.
Прилег, притих, вон там, за этим
Зашевелившимся кустом,
 
 
И дальше – только пыль столбами
Вдоль по дороге понеслась,
И всеми яблоня ветвями
Его дыханью поддалась,
 
 
Зеленым закачалась флагом
Под небом сине-голубым.
А человек спокойным шагом
Идет, и тень идет за ним,
 
 
Послушна каждому движенью
И – удлиненна и тонка —
Кончается горбатой тенью
Подвешенного узелка.
 
 
А жаворонок, ставший частью
Воздушных золотых высот,
О легком и бесцельном счастье
На языке своем поет.
 

 
На резкий звон разбитого стекла,
Сердито охая и причитая,
Хозяйка подбежала: со стола
Стекала тихо струйка золотая,
 
 
И пьяница, полузакрыв глаза,
Прислушиваясь к льющемуся звуку,
Блаженно подмигнул и поднялся
И протянул доверчивую руку.
 
 
Но было некому ее пожать:
Все с гневом осудили разрушенье.
Он загрустил; никто не мог понять,
Какое лучезарное виденье,
 
 
Средь золотисто-светлого вина,
Какой веселый мир ему открылся!
Он радостно – какая в том вина? —
Взмахнул рукою, – и стакан разбился.
 

 
Все море да море, и дни и недели,
Крик чайки, шум ветра, и рокот волны, —
И вот, наконец, исполинские ели
И первые фьорды норвежской страны.
 
 
И вот уж ее водопадные реки
И синие воды спокойных озер,
И там, на востоке, – знакомый навеки,
Холодный рисунок прерывистых гор.
 
 
Полями, лесами, все мимо и мимо,
И вот уж долина. Как мягко она
Лежит меж холмов; синеватого дыма
Как ясно струя над опушкой видна.
 
 
Там хижина… Боже! – За тем поворотом,
Под хвойным навесом… Там юность твоя,
Там тихая верность и преданность – все там,
Что ты променял на чужие края.
 
 
Уж тени ложатся на хижину сзади.
Под тихое пенье – нежна и тонка —
Твою поседевшую голову гладит,
Все гладит и гладит родная рука.
 

 
Друг мой ласковый, друг мой любимый,
По пустым, по осенним полям
С сердцем сжатым задумчиво шли мы,
И на платье, на волосы нам
 
 
Наносило порой паутины;
В синем холоде запад тонул,
И далекий, печальный, равнинный
Ветер бедную песню тянул:
 
 
Как прощаются, как расстаются,
Как уходят; как долго потом
Паутины прозрачные вьются
Ясным вечером, в поле пустом.
 

 
Все труднее жить на свете,
С каждым годом, с каждым днем.
(Я давно это приметил,
Разглядел, – да что мне в том!)
С каждым годом, с каждым днем,
Грубой жизненной шумихи
Все грубее тесный круг…
Только ты, мой самый тихий,
Самый настоящий друг,
Говоришь о том, что в каждом
Сердце, как в сухом зерне,
В землю брошенном однажды,
В самой тайной глубине,
Радость спит, – и в час урочный,
Лишь ее припомним мы,
Как росток, живой и мощный,
Пробивается из тьмы.
Так сквозь горькие сомненья,
Так сквозь поздний холод мой
Ты несешь благословенье
Чистотой и тишиной.
 

 
Не сомнение, но достоверность
В трудный час испытанья – не страх,
Но ничем не смутимая верность.
Ты как воин стоишь на часах
 
 
Там, где многие дрогнут другие.
Ты душой научилась молчать,
И высокое имя Софии
На тебе как Господня печать.
 
 
В этой тихой и верной ограде
Так легко твое сердце поет,
Словно ангел невидимо сзади
Крепко обнял тебя и ведет.
 

 
Качнулись, побежали тени,
Свернулась мгла на дне долин,
Еще короткое мгновенье —
И солнце, светлый исполин,
 
 
Смеясь, выходит из чертога;
Сквозь утренний и синий дым
Золотозвонная дорога.
Бежит далёко перед ним.
 
 
О, щедрый друг всего земного,
Все, что тревожило в ночи,
Всю тьму, все страхи – гонят снова
Твои победные лучи.
 
 
Ударили – и воды блещут,
Шумя; колышется леса,
И птицы в воздухе трепещут,
И удивленные глаза
 
 
Цветы навстречу им раскрыли,
И каждый лист и стебелек,
Незримой повинуясь силе,
Чуть повернулся на восток.
 
 
Есть Бог! Не может быть, чтоб даром,
Из пустоты, из ничего,
Таким сияющим пожаром
Зажглось такое торжество.
 
 
Ты чудную кидаешь ризу
На плечи, на холмы земли,
Чтоб смертные отсюда, снизу,
В минуты лучшие могли,
 
 
Подняв лицо тебе навстречу,
Постичь притихшею душой,
Какого пламени предтеча —
Светорожденный пламень твой.
 

 
Снова в глубь и мглу колодца
Погружается бадья.
Зазвенит и расплеснется
Серебристая струя.
 
 
С благодарною отрадой
К ней склонится человек
И текучая прохлада
Смоет пыль с горячих век.
 
 
О, вода, живая сила.
Как серебряная кровь,
Ты поешь, земные жилы
Наполняя вновь и вновь.
 
 
Родником бежишь гремучим
Из расселины скалы,
Водопадом с горной кручи
Падаешь средь дымной мглы,
 
 
Застываешь гладью сонной
Неподвижного пруда,
Где и тонет и не тонет
Отраженная звезда.
 
 
Дай и мне к тебе склониться,
Наклониться над тобой,
Дай бесстрастьем вдохновиться,
Холодом и чистотой.
 
 
Дай услышать, как бывало,
В шуме медленной волны
Тайной музыки начало,
Выросшей из тишины.
 

 
Сойди на этот плоский камень,
Стань на колени, отогни
Большую ветку, и руками
Воды холодной зачерпни.
 
 
Она прольется. – И не надо
Хранить ее; в ладонях ты
След унесешь ее прохлады,
Ее певучей чистоты.
 

 
На скатерти, на полотняной —
Тень неподвижная листа.
Большой кувшин, чуть-чуть туманный
От холода, и в нем вода.
 
 
Та, что так прыгала и билась,
Взметая брызги в вышину,
Вдруг пойманная очутилась
В стеклянном голубом плену.
 

 
Живой зеленою оградой
Луг перерезан пополам.
Коров задумчивое стадо
Неторопливо бродит там.
 
 
Спокойно морду поднимает
Одна из них, – и небеса
Вдруг на мгновенье отражают
Ее покатые глаза.
 

 
Ни звука, лист не шелохнется.
Одна средь полной тишины
Тень голубя стремглав несется
Вдоль ослепительной стены.
 
 
Все дальше, дальше, – вот упала,
Легко скользнула по песку,
Затрепетала и пропала,
Крутую описав дугу.
 

 
Стол, свежий хлеб на нем пшеничный
Кувшин, в нем красное вино.
Так в жизни трезвой и обычной
Простому смертному дано
 
 
Начала радости и силы
Вкушать, не ведая о том;
Вот хлеб спокойно надломил он,
Вот потянулся за вином.
 

 
Долго мы с тобой в разлуке
Были, белая зима,
И дождя глухие звуки,
Изморозь, туман и тьма,
В окнах свет скупой и скучный,
Черной улицы пролет —
Заменяли твой беззвучный
Легкий северный полет.
 
 
За ночь выпавшее чудо
Так убрало все сады,
Что теряешься, – откуда
Столько тихой чистоты.
Все смягчает, приглушает,
Одевает в белый дым —
И о чем напоминает
Нам молчанием своим?
 

 
Мы проходим цветущей долиной,
Открывая источники слез —
Умирает напев соловьиный
Посреди опадающих роз,
 
 
Разрушаются стены и ветер
Входит в раму пустого окна,
На старинном разбитом паркете
Одиноко танцует луна.
 
 
Отчего же, хотя неизбежно
Все земное проходит, как дым,
Мы с такою тревогой, так нежно,
Так мучительно им дорожим?
 
 
Эти краски и звуки земные,
Отчего же они без конца
Нас влекут, как черты дорогие
Бесконечно родного лица?
 

 
Старичок огородник не будет
По тропинке спускаться сюда,
Ранним утром меня не разбудит
Свистом чистым, как пенье дрозда,
 
 
Мирным стуком, знакомой вознею,
Шумом льющейся в лейку воды:
Он лежит глубоко под землею,
И могилы кругом и кресты.
 
 
Но цветы на его огороде
Раскрываются легкой семьей,
Теплый ветер меж грядками бродит,
Прилетает пчела за пчелой.
 
 
И подобно таинственной славе
С неба медленно льется заря
На кусты, на траву и на гравий,
На забытой лопате горя.
 

 
Были мне друзьями люди;
Но когда друзей не стало,
И звенящею водою
Родниковой и прохладной
Побежали дни за днями, —
Легкой дружбой я сдружился
С осторожной тонкой веткой,
Утром мне в окно стучащей;
С темно-бурым гладким камнем
У раздвоенной дороги,
Где на солнце в жаркий полдень
Любят ящерицы греться;
И особенно с мохнатым,
Мягкошерстым, длинноухим,
Серым осликом соседа.
Как пойду мимо лужайки, —
Из-за изгороди морду
Тянет он ко мне навстречу,
Смотрит кроткими глазами,
Дышит милым теплым паром.
Господи, такой же точно
Теплый, плюшевый и кроткий,
Чуть солому приминая
Мягким бережным копытом,
Согревал своим дыханьем
Мать и спящего Младенца,
Бессловесный и смиренный,
Как и вол, его товарищ,
Первый видел он из тварей
Тихий свет в убогих яслях,
Между тем, как с гор сходили
Пастухи в овечьих шкурах,
И по вьющейся дороге
Шли под синим звездным небом
Три царя, неся к пещере
Золото, ливан и смирну.
 

 
В открытом поле, на тропинке,
Лежит тихонько мертвый крот,
И солнце по мохнатой спинке
Потоком ласковым течет.
 
 
Спи, маленький! Как все земное,
И ты прошел средь бытия
Своей бесхитростной стезею,
И жизнь окончилась твоя.
 
 
Чем станешь ты? – Травой зеленой,
Иль повиликой полевой, —
И в летний день с певучим звоном
Пчела взовьется над тобой.
 
 
И мягкий бархат шкурки темной
И тельце малое войдет
Все в тот же мощный и огромный,
Таинственный круговорот,
 
 
В ту сокровенную стихию,
В тот мудрый и высокий строй,
Откуда образы земные
Выходят чудной чередой.
 

 
Пшеница и красные маки,
А дальше, у самой межи,
Мне яблоня делает знаки:
Сюда, отдохни, полежи.
 
 
Летают медовые пчелы
И бархатной нотой поют,
Походкою с поля тяжелой
Домой возвращается люд.
 
 
Куда торопиться? – Успеешь!
Останься, – смотри и внемли:
Ведь ты и не жнешь и не сеешь, —
Но легкое лоно земли
 
 
Тебя принимает и носит,
Как злак золотистый, как плод,
Который спокойная осень
В назначенный срок соберет.
 

 
Ничего: ни цветов, ни венков,
Ни надгробных торжественных слов.
Крест и холмик, и небо и ветер.
А кругом, в мягком, утреннем свете, —
Необъятные дали полей,
Все задумчивей, тише, нежней,
Все правдивей… В глубоком покое
Человек породнился с землею.
 

 
Спит и во сне почти не дышит
Завороженный городок;
Лишь кое-где над красной крышей
Восходит утренний дымок.
 
 
Спокойной каменной громадой
Вступая молча в кругозор,
Домов доверчивое стадо
Ведет торжественный собор.
 
 
Прохладный камень золотится
Под длинным и косым лучом,
И ласточка, влетев, кружится
Под сводами, над алтарем.
 
 
А там, в долине, где беззвучно
Проходят тени облаков,
Где урожай благополучный
Зерна и медленных плодов
 
 
Готовит осень золотая,
Где по холмам, за рядом ряд,
То низбегает, то взбегает
Залитый солнцем виноград, —
 
 
Часами долгими и днями,
Глубокой важности полна,
Оттуда мирными стопами
На склоны всходит тишина.
 

1942, Vizelay

 
От резкого, внезапного порыва
Воронкой пыль взметнулась над землей.
О, как он хлынул жадно, торопливо,
С неудержимой щедростью какой!
 
 
Недаром долгими, сухими днями,
Ночами, в жаркой, душной темноте,
Земля надтреснутыми бороздами
Молила небо о большом дожде.
 
 
И вымоленный целою природой,
Он падает – один сплошной поток —
С такой певучей силой и свободой,
Что каждый лист, что каждый стебелек,
 
 
Что каждая травинка припадает
К земле, – и долго, долго, без конца,
Пьет, молча пьет, еще не поднимая
Слезами освеженного лица.
 

1937

 
Осень, время года золотое,
Замолкают рощи и леса,
И стоят, как купол, над землею
Севера простые небеса.
 
 
В заповедной радонежской чаще
Дух сосновый благостен и тих,
И медведь, у ног твоих лежащий,
Как дитя послушное, притих.
 
 
Свежая вода в прохладной кружке,
Синий воздух, чистый, как стекло,
Звук рубанка и большие стружки —
Плотника святое ремесло.
 
 
Преподобный отче Сергий, снова
Кротким знаком света и любви,
Знаком воскресающего Слова
Землю русскую благослови.
 

 
Беспокойный, торопливый,
Смутный облик смутных дней,
Лживый звук и отзвук лживый
Подозрительных речей,
 
 
Скуки мертвые объятья,
Равнодушие… И вдруг:
Крепкое рукопожатье,
Чистый взгляд и слово: друг.
 
 
Словно в выжженной, бесплодной,
Каменной пустыне – ты
Получил стакан холодной
Неотравленной воды.
 

 
Сгорбились прямые плечи,
Снегом тронуло виски,
Шумные когда-то речи
И слова не так легки.
 
 
Но зато полнее цену
Этой жизни знаем мы,
Глубже всматриваясь в смену
Света, сумерек и тьмы,
 
 
Слушая земные звуки,
Шум знакомый и простой,
Ласковей сжимая руки
Тем, кто послан нам судьбой.
 
 
Да, друзья, какой дорогой
Ни пойдешь, – когда-нибудь
Все приводят понемногу
На прямой вечерний путь.
 
 
И проходишь, золотое
Позднее сиянье дня
Благодарною душою
Осторожнее храня.
 

 
Снова вечер, и утро, и вечер,
Завершается солнечный круг;
Журавли пролетают на север,
Журавли пролетают на юг.
 
 
И внемля равноденственной буре,
И беззвучному снегу внемля, —
Встретить синюю силу лазури
Так же просто готова земля.
 
 
Все устроено мудро и дивно:
Мгла и холод, и свет и тепло,
И шершавые листья крапивы,
И торжественной птицы крыло.
 
 
Станут волны кристаллами соли,
И густая смола – янтарем;
Станет горькая память о боли
Светлой памятью в сердце твоем.
 

 
Цветок достаточно на свет
Поднять и посмотреть, —
И сразу проступает в нем
Тончайших жилок сеть.
 
 
Уж так он, кажется, всегда
Смиренен был и прост,
И прятал средь густой травы
Свой неприметный рост.
 
 
Но в синей чашечке его
В четыре лепестка
Сейчас такое торжество,
И так она тонка,
 
 
Как тихое твое лицо,
Когда средь суеты,
Среди земного шума – вдруг
Задумаешься ты.
 

 
He отдам тебя, даже во сне!..
Кто отдаст свое детище? – Даже
Зверь спасает из чащи в огне
И стоит у берлоги на страже;
 
 
Даже ворон своих воронят
Защищает и до крови бьется.
Не отдам!.. Утро: листья шумят;
Зазвенело ведро у колодца…
 
 
Хоть бы хлынула с силой вода,
Хоть бы хлынул огонь мне навстречу, —
Все равно, не отдам никогда,
Что бы ни было, – жизнью отвечу.
 

 
Как в раннем детстве, в день весенний,
Мы радуемся и теперь,
Пять лепестков найдя в сирени, —
Как будто распахнулась дверь,
Или окно приотворилось
От ветра, или просто так, —
И что-то легкое случилось.
Как знать? Быть может, это знак,
Которым хочет провиденье
Отметить благосклонный час,
Благоприятное мгновенье;
Оно как бы торопит нас,
Покуда день не потемнеет,
И к сердцу не подступит мгла,
И эту звездочку не свеет
Порывом ветра со стола.
 

 
Как беден мир и мрачен,
Невесело в нем жить.
А ведь могло иначе,
Совсем иначе быть.
 
 
Певучею рекою
Мог быть болотный пруд,
Где ветлы над водою
Торчащие растут, —
 
 
Певучею рекою,
Большие облака
И небо голубое
Качающей слегка.
 
 
Но жаворонок светлый
Без солнца не поет,
В покрытом снегом поле
Пчела к цветку не льнет.
 
 
Лишь человек во мраке
Идет, раскрыв глаза,
Под резким ветром стынет
Невольная слеза.
 

1942

 
Озлобленных и позабывших,
Куда ведет нас путь земной,
В себе надменно исказивших
И замысел и образ Твой,
 
 
Таких, как есть, о Боже Вечный,
Помилуй, сохрани в живых,
От мрака гибели конечной
Спаси отчаянных Твоих.
 

 
О, сколько раз, при виде дикой злобы,
Что черной бурей в мире поднялась,
Ты закрывал глаза руками, чтобы
Не видеть ничего. О, сколько раз
 
 
Ты говорил: нет, не могу, не время.
Мне трудно петь, мне стыдно ликовать:
Земной душе невыносимо бремя
Такой вражды!.. – И каждый раз опять,
 
 
Невидимою выпрямленный дланью,
Ты слышал властный голос над собой,
Подобный ветра сильному дыханью;
Он отвечал тебе: Живи и пой!
 

1941

 
Tы доволен, спокоен, беспечен,
И богат твой удачный улов.
Оглянись: надвигается вечер,
Уж во мгле не видать берегов.
 
 
Может ветер внезапно подняться,
Может черный нахлынуть туман,
Мачта рухнуть и парус порваться,
Может в дикий, глухой океан
 
 
Унести твою лодку волнами,
И никто не узнает, – куда;
Может с силою бросить о камень,
С темным пеньем ворваться вода.
 

 
Ночью долгой и бессонной
В комнате неосвещенной
Тускло зеркало блестит,
Глухо маятник стучит.
 
 
Смотрит сумрак первобытный,
Смотрит в темное окно.
Господи, как беззащитно,
Одиноко и темно!
 
 
И ни с кем не поделиться,
Не открыться никому,
Почему тебе не спится
И томишься почему.
 
 
Ни ответа, ни привета!..
Долго ль ждать еще рассвета?
– Не спасет тебя рассвет:
Ночью надо дать ответ.
 

 
Ты думаешь: в твое жилище
Судьба клюкой не постучит?..
И что тебе до этой нищей,
Что там, на улице стоит!
 
 
Но грозной круговой порукой
Мы связаны, и не дано
Одним томиться смертной мукой,
Другим пить радости вино.
 
 
Мы – те, кто падает и стонет,
И те, чье нынче торжество;
Мы – тот корабль, который тонет,
И тот, что потопил его.
 

 
Ясно видный в освещенной раме
Часовщик в очках и с бородой
Медленно колдует над часами.
На стенах скользящею толпой
 
 
Маятники ходят неустанно,
Мерный шум звучит со всех сторон,
Лишь порою крик кукушки странно
Слышится сквозь музыку и звон.
 
 
Этот мирный, молчаливый мастер
Сам не знает, что он продает…
Этот призрачный, лишенный страсти,
Торопливо-медленный полет,
 
 
И бегущая по циферблату
Этих узких шпаг двойная тень —
Отмечает каждую утрату,
Каждый час погибший, каждый день,
 
 
И с неумолимостью железной
Их оточенные лезвия,
Отсекая, сбрасывают в бездну
Краткие отрезки бытия.
 
 
Днем и ночью – слышишь этот грозный,
Этот властный, непрерывный стук?..
О, скорей, пока еще не поздно,
Измени всю жизнь, внезапно, вдруг!
 

 
О, эти тонкие гобои
Над морем скрипок и альтов!
Как будто брошены судьбою
В печальный мир без берегов,
 
 
Они зовут, томятся, просят,
И дирижера тонких рук
Движенья мягкие приносят
За вздохом вздох, за звуком звук.
 
 
О, насмерть раненная тема
Свинцом холодным на лету!
Она поет, – и видим все мы
Полет последний в высоту,
 
 
И неизбежное паденье,
И крылья светлые в пыли…
И мы следим с таким волненьем,
Как будто не уберегли,
 
 
Как будто нашим соучастьем,
Виною нашей, из-за нас
О легком, о свободном счастье
До мира весть не донеслась.
 

 
В открытом поле, на ветру,
Хозяйское свиное стадо
Весь день пасти, – а ввечеру
За труд наемника награда:
 
 
Вода и горсть сухих рожков,
И на ночь жесткая солома.
Лишь изредка, средь скудных снов, —
Над ровной, плоской крышей дома
 
 
Дым голубой припомнишь ты,
И мшистый камень у дороги,
И роз колючие кусты,
И тень от листьев на пороге.
 
 
Изгнанья воздухом дыша,
В последнем, нищенском паденье,
Так видит чудный сон душа
О царственном происхожденье.
 
 
Из рук Отца она смеясь
Приемлет чашу золотую, —
И вдруг, со стоном пробудясь,
Опять бежит во мглу земную.
 

 
Соборной мудрости начало,
Торжественное слово: мы!
К себе всегда ты привлекало
Сердца и верные умы.
 
 
Кто знает счет деревьям в чаще?
Подобных между ними нет, —
Но все они семьей шумящей
Встречают огненный рассвет.
 
 
Нет одиноких: есть слепые,
В себе замкнувшиеся есть, —
Пока их души ледяные
Не пробудит благая весть
 
 
О том, что в этой жизни трудной
Никто не брошен, ни один,
Что самый нищий, самый блудный
И самый падший – все же сын.