Текст книги "Суета сует"
Автор книги: Георгий Садовников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
– Но ведь ты любишь меня по-прежнему? – спросила Елочка с беспокойством.
Ох, уж эта женская жадность! Любить одного и в то же время требовать, чтобы другой хранил верность.
– Еще как! – крикнул я и побежал в сторону главной улицы.
Мне тотчас повезло. На углу главной улицы и той улицы, по которой я бежал, стояла обаятельная толстушка и уплетала большое румяное яблоко. Сплошное загляденье было на нее смотреть. На то, как впиваются ее ровные белые зубки в сочную мякоть яблока.
Я, не мешкая, предупредил:
– Не забывайтесь. Этот плод уже погубил одну женщину. Ее звали Евой.
Я предполагал, что толстушка ответит:
– А я не Ева.
После этого выудить ее имя будет сущим пустяком. А когда имя в кармане, считай: знакомство состоялось.
Но толстушка повернулась в сторону телефонной будки и позвала:
– Мама!
Из автомата вышла высокая пожилая дама и, смерив меня негодующим взглядом, увела толстушку.
Я пошел вдоль главной улицы. Навстречу попадались в основном мужчины. Те из них, что помоложе, стояли небольшими группами. Обсуждали вчерашний футбольный матч.
Но вот прямо на меня идет молодая женщина. У нее все высший класс. И лицо. И талия. И ноги. Только с ней мужчина. Он мягко держит ее под руку. Осторожно, точно она из хрупкого стекла. И стоящие группами мужчины тоже смотрят на нее ласково. Она прошла мимо меня. Я обернулся и посмотрел ей вслед. Любопытно, какая она со спины. И со спины она тоже высший класс.
Меня тряхнули за плечо. Верзила из группы, что стояла поодаль, не снимая руки с плеча, сказал:
– Я бы на месте ее парня дал тебе по морде. Чтобы не смотрел на нее так.
– А как смотрел? – спросил я осторожно.
– Не прикидывайся. Я знаю, как смотрел. Понял?
Он отпустил мое плечо и вернулся к своим. А я хотел ему сказать:
«Зачем мне эта женщина? Пусть она так и идет дальше со своим мужчиной. Мне нужна Женя Тихомирова. Она, единственная».
Я пошел звонить во Владивосток. Заказал квартиру Жени. Сонная телефонистка предложила подождать час. Пока она будет пробиваться через стихии и расстояния. Я уселся в кресло и поглядывал на онемевших в ожидании людей. Их немного. Они томятся, сонно клюют носами. По кабинам бродит дрема. Она-то и спасла меня. Я овладел собой. Я подошел к окошечку и потребовал аннулировать вызов. Телефонистка, уже добравшаяся до прибайкальской тайги, посмотрела на меня с откровенным разочарованием. Она-то старалась ради такого слабовольного типа. Пробиралась сквозь сибирские дебри. Даже сон слетел. Она-то считала, что у типа важное дело. Прибежал, глядя на ночь. Мало что тут подумаешь!
Я простил ее. Откуда ей знать, что как раз все было наоборот.
10
На экзамене Спасского обошлось. Профессор задал девять дополнительных вопросов, я ответил на все. Это у него называется «потолковать с умным человеком». Он увлекся, забыл, что находится на экзамене, обнял меня за плечи и проводил до дверей аудитории. Протянул руку на прощание и пригласил заходить почаще. Оценку он, разумеется, не поставил. Зачетная книжка так и лежала на его столе. Руку его я, конечно, пожал, но и напомнил об оценке. Мне не очень-то хотелось сдавать экзамен вторично. Я дал ему понять это.
– Да, да! А как же? Без оценки нельзя! – спохватился профессор.
Мы вернулись к столу. Спасский взял авторучку, открыл зачетную книжку и замер. Поджал нижнюю губу. Прищурился.
– А что вы думаете?..
Он задал десятый вопрос. На девяти предыдущих мне везло. А тут он попал в точку. На этот, десятый, я не знал, что сказать. Только мычал. Все же Спасский поставил «отлично».
Кирилл отвечал после меня и заработал лишь «хорошо». По свидетельству очевидцев, он ввязался с профессором в спор. Это ему и подпортило оценку.
Вроде бы речь зашла о патриархе Никоне, как вдруг они схватились из-за сущности демократии. Никто не заметил, с чего началось. Сидевшие на экзамене обратили внимание, когда Кирилл и Спасский уже вошли в азарт. Представьте двух мальчишек, сидящих в куче листьев. Мальчишки, запустив руки в листья, гребут их, подбрасывая друг другу в лицо. Так же вели себя Спасский и Кирилл. Они залезли в глубины истории и подбрасывали факты. Добрались до первобытного общества. Наконец Спасский очнулся и воскликнул:
– Вы ответили отлично! Но позвольте снизить вам оценку за материал первого семестра! Он усвоен нетвердо!
Кирилл позволил и получил «хорошо». Когда я увидел его, он был очень доволен. Ходил, потирая руки. И радужно улыбался.
Теперь мы идем на экзамен к Гусакову. С тех пор, как я сделал попытку жениться, прошла неделя. Я иду на экзамен по-прежнему холостым.
С утра прижарило солнце. Мы на ходу сняли пиджаки. Каждый пристроил его, как удобно. Я положил на плечо. А Стась Коровин, например, перекинул через правую руку, и пиджачок ему не мешает. То ли было раньше, когда приходилось таскать родной портфель!.. Отныне портфель валяется на шифоньере. Сегодня Стась шагает легко. Даже размахивает свободной рукой. Вот только правое плечо пока выше левого. Но тренер Сусекин поклялся исправить этот профессиональный порок.
Развязались шнурки. Я отстал. Вместе со мной отстал Кирилл.
– Сегодня будет черным днем для Гусакова, – сказал Кирилл, посматривая, как я завязываю шнурки.
– В чем это проявится?
– Я покажу его несостоятельность перед всем институтом. Об этом узнает весь город.
Кое о чем я догадываюсь. Неспроста он изучал подшивку «Советского спорта». Сидел вчера битых три часа. Но я пока промолчу. Может, для него это не кончится добром. Мне хочется об этом сказать, но я чувствую, что надо промолчать. Почему, мне не ясно. Так лучше для меня. И потом, с какой стати я скажу? Ведь я только догадываюсь.
Я нарочно медленно завязывал шнурки. Перевязывал их. По лицу Кирилла заметно, что он собирался сказать еще нечто важное. Я наготове.
– Как твои дела с Елочкой? – спросил Кирилл, подняв глаза к небу.
Значит, Елочка скрыла от него наш разговор. Он не подозревает, что я все знаю об их поцелуях. Если я признаюсь, то навсегда потеряю права на Елочку. Тогда мне ничего не останется, как отойти в сторону и оставить их вдвоем. И безнадежно будет ждать. Если у них что-нибудь начнется, то оно протянется до конца их жизни. Нет. Я сделаю вид, что будто ничего не ведаю. Если у них хватит нахальства целоваться при мне, я отвернусь. И не замечу. Словно ничего не произошло. Мои нервы выдержат и не это.
– Да ничего дела. Неплохие, – сказал я небрежно.
– Вот что. Ты бы поактивнее. Если она тебе нужна по-настоящему.
Он сказал, что хотел, и поспешил за ребятами. Я поднялся и пошел следом за ним. Мне есть над чем поразмыслить. Он преподнес новую задачу. Но уже понятно одно: Елочка солгала или Кирилл солгал Елочке. Он ее не любит. У него к ней то же, что и у меня. Даже меньше. Я-то не прочь жениться на Елочке. Как бескорыстный друг он считает своим долгом поделиться со мной. Он верный друг. Такого поискать.
Около нашей аудитории осиный гул. Конечно, все видели, как вьются осы возле какой-нибудь щели. Временами некоторые из них подлетают к ней, тычутся головой, потом, сложив крылья, вползают в щель. Наши студенты похожи на ос. Тоже вьются возле замочной скважины. Тоже тычутся головой. Только вот залезть в замочную скважину не удается. Сколько ни стукайся лбом, не втиснешься. Не пускают габариты. А там, за скважиной, есть на что посмотреть. Там сидит Гусаков и принимает экзамен. И чем больше страх перед Гусаковым, тем сильнее тянет посмотреть, как он расправляется с нашим братом.
Нас встретил восторженный женский визг. Оказывается, перед Гусаковым пустует один стол. И все мужчины сдали экзамен. Мы остались последней надеждой у девушек. Сами они отсиживаются до последнего. Соберутся в кружок и, еле владея дрожащими губами, рассказывают страшные были.
Когда мы подошли, их лица совсем сливались с белой стенкой. Только там-сям разбросаны черные точки – их зрачки.
– Мальчики, миленькие! Ваша очередь, мальчики! – завопила Елочка и потащила к дверям меня, ибо я шел первым.
Этому научили ее девчата. Они решили спекульнуть нашей слабостью. Я вырвался и как можно ехидней сказал:
– Как бы не так!
Пусть Елочка попросит подольше. Вот на что я рассчитывал. Но из-за моей спины вышел возбужденный Кирилл и заявил:
– Ну-ка расступись! Я пойду. У меня особые причины.
И многозначительно добавил:
– А вы потом расскажите всем. Знакомым. Соседям. Кому угодно. – И ушел за дверь, вооруженный планом, который задумал с помощью газеты «Советский спорт». У меня было мелькнуло желание удержать его. Но я не позволил себе этого. Мне вдруг захотелось, чтобы Кирилл сделал тот шаг, на который решился.
– Что он задумал? – спросили Стась и Сусекин. Они пришли «болеть».
– По-моему, ничего особенного.
Едва из аудитории вылетел распаренный Бурлаков, я пошел на его место. И никто меня не упрашивал. Девчата не успели. Стась и Сусекин собрались было вдохновить – сказать напутственное слово, но только спохватились. Я рывком дернул дверь на себя и перелетел пространство между порогом и Гусаковым. Взять билет тоже было секундным делом.
Я сел за стол и мимоходом глянул в билет. Схватил лишь два вопроса – о Ромене Роллане и Вапцарове. На третий пока не стал даже смотреть. Я следил за Кириллом. Меня почему-то больше всего интересовало его поведение. Если он поступит так, как я предполагал, значит, у меня великолепная выдержка. Потому что я должен был промолчать во что бы то ни стало. И не шевельнуть пальцем. Почему все-таки? У меня сейчас нет времени думать об этом. Я слежу за Кириллом.
И еще один человек внимательно следил за Кириллом. Это Гусаков. Он-то, по всему видно, не забыл тот зловредный фельетон. И если автор попал в его руки, этим случаем он воспользуется непременно.
Кирилл недолго мудрил над билетом. Он повозил пером по чистой бумаге и, только освободился стул перед Гусаковым, пересел на него. И вовремя. К стулу было направился увалень Петя Востряков. Петя пожал плечами и сел на место. А Кирилл даже не извинился. Ему было не до этого.
Он смотрел в упор на Гусакова. Тот подобрался. Насупился. Кириллу попался трудный билет, но отвечал он блестяще. Наизусть прочитал Гусакову порядочный кусок из Николаса Гильена. Гусаков хищно смотрел ему в рот. Сторожил первое неверное слово. Но рот Кирилла захлопнулся, а этого слова так и не было. Но Гусаков уже что-то задумал. И держал наготове.
– Назовите современных писателей Гондураса. Кого знаете, разумеется, – сказал Гусаков.
Гусаков мельком глянул на меня, и я уловил в его глазах торжество. Мало кто знает писателей Гондураса. Кирилл вряд ли входит в их число. Но Кирилл выпалил единым духом:
– Ди Стефано, Суарес, Рамальетс, Хенто.
Оказывается, знакомые имена. Я их тоже знал. Но запамятовал. А Кирилл вот не забыл. Феноменальная память у моего друга. Гусаков – и тот поднял брови. Мало того, не удержался и в сердцах сказал:
– Молодец, Севостьянов! – И, повернувшись к нам, закончил: – Так надо знать зарубежную литературу! Таким образом!
– Нет, не так, – возразил Кирилл. – Совсем не таким образом. Ди Стефано, Суарес и другие – просто футболисты из сборной Испании. Пушкаша я не тронул, потому что у него венгерская фамилия.
Я это предвидел. Не в деталях, конечно, а в общих чертах. Я догадывался, что Кирилл выбросит именно такой фортель. Теперь я удостоверился в этом, а на дальнейшее можно было не смотреть.
Не глядя, я представил, как что-то пытался сказать Гусаков и не смог. А вот хлопнула дверь – это Гусаков убежал в деканат.
– Что и требовалось доказать! – возвестил чуточку побледневший Севостьянов и вышел в коридор.
Я двинулся вслед за ним. Сидеть тут не было никакого смысла. Скандал затянется надолго. Чтобы понять это, не обязательно владеть даром предвидения.
В коридоре между тем началась паника. Вконец перепуганные девушки окружили Кирилла. Они не знали, что произошло. Зато видели, как из аудитории выскочил бледный Гусаков и затрусил по коридору прочь. Девушки теребили Кирилла. Требовали информации.
– Ничего не случилось. Только то, что и требовалось доказать, – механически твердил Севостьянов, пробиваясь сквозь окружение.
Я подошел к нему на лестничной площадке. Он стоял один. Наши «болельщики», видно, где-то слонялись. Он пытался закурить. У него ломались спички.
Я спросил:
– А если бы не Гондурас? А если бы понадобились английские фамилии? Тогда что?
Он все же закурил. Жадно затянулся.
– На этот случай я припас «Тоттенхэм хотспур». Еще у меня есть французский «Реймс», итальянский «Милан», турецкий «Галатасарай» и сборная ФРГ без правого инсайда. Того я не нашел.
– Все же не по-хозяйски. Нерациональная трата времени. Ты возился с подшивкой три часа, а можно было назвать вымышленные фамилии. Придумать тут же.
– В том-то и дело, нельзя. Иначе не будет анекдота. А мне нужен анекдот. Чтобы он разошелся по институту. Чтобы поднялся шум. Чтобы все увидели, каков Гусаков. Понимаешь?
Дело свершилось, события получили толчок, и молчать теперь уже не совсем обязательно. И я высказался:
– Что ты все лезешь и лезешь из кожи?
– А что в этом плохого?
– Плохого, может, и нет, но только сразу вспоминается городская эстафета.
Я неспроста припомнил эстафету. Это было второго мая. Наша институтская команда вырвалась вперед и постепенно наращивала разрыв. Я стоял на предпоследнем этапе и видел, как Севостьянов принял эстафетную палочку. Он мчался, будто лань. Легкий и длинноногий. В белоснежной майке и голубых трусах. Молодое облако, слетевшее на землю. К этому моменту мы оторвались от медицинского института метров на двадцать. Я уже не говорю о других командах. Кирилл мог бежать спокойно, тем более бегать быстро он горазд. Но я увидел на его лице гримасу отчаянной решимости. Он бежал свои четыре квартала так, словно от него одного зависела победа нашего института. Он развил скорость, точно шел стометровку. Сил, конечно, не хватило, и он бухнулся у самой черты. Прокатился по асфальту метра два. Посмотрели бы вы тогда на его майку! Я начал было бег, а тут пришлось возвращаться к Севостьянову за палочкой. Из-за него едва не упустили первое место.
– Помнишь городскую эстафету? – повторил я.
– Тогда не хватило сил. Теперь я крепче. И вообще это более важное дело. Я не упаду.
По лестнице застучали торопливые шаги. Прямо на нас поднимались Гусаков и декан. Гусаков прошел, даже не взглянув. Декан остановился перед нами.
– Николай Николаевич, продолжайте экзамен, а я разберусь сам, – сказал он вслед Гусакову.
Я побежал сдавать экзамен.
– Ну-с, голубчик, нахулиганили? Объясняйтесь, – произнес декан за моей спиной.
11
Кириллу запретили сдавать экзамены. Временно. До полного выяснения обстоятельств. Так сказали ему. После выяснения обстоятельств его исключат из института. В этом никто не сомневался в нашей группе. Голос декана громыхал по всем этажам, когда он распекал Кирилла. У нас при этом ныло сердце. Мы привыкли к Севостьянову. Мы любим его. Я смотрю на него, думаю: вот он уедет, и я никогда не увижу его, и у меня екает в груди.
– Чепуха. Исключат – не исключат. Не в этом соль, – сказал нам Кирилл. – Главное, будут выяснять обстоятельства. Я этого и хотел. Сам декан возьмется за дело. Он обещал.
– Хотя бы посоветовался, – обиженно заметил Бурлаков. – Все-таки мы большой, здоровый коллектив. И мы все считаем, что Гусаков – это не вещь.
– Некогда было рассусоливать, – бодро возразил Кирилл.
Он засунул руки в карманы и ходил по комнате. Довольный собой. Остальные, кроме меня, расселись вокруг стола. Я разлегся на кровати. Я коренной житель этой комнаты, и мне такое позволено. Остальные – это мужчины из нашей группы. Они поодиночке сбежались сюда из своих комнат, и возникло импровизированное собрание. Бурлаков по привычке председательствовал.
– Не так надо было. Не так, – огорченно скривился Бурлаков.
– Знал бы, не уступил место, – буркнул Востряков.
Кирилл остановился посреди комнаты и простер к нам руки.
– Чудаки! Все идет, как задумано.
Его погонят из института, а мы же еще, выходит, чудаки! А он не чудак. Интересно, как у него в голове складывается такое? Даже если упрощенно представить, что мысли слагают, как детские кубики, все равно непонятно.
Короткий, требовательный стук в дверь – на пороге возникла Елочка. Такой грозной ее я не видывал. При всем своем таланте предвидения я и предполагать не мог, что ее лицо способно на подобное выражение. На всякий случай я закрыл глаза и притворился спящим.
– Оставьте нас вдвоем! – звонко распорядилась Елочка.
Никто не рискнул ослушаться. Их оставили вдвоем. Если не брать в расчет меня. Меня в расчет и не брали.
– Елочка, любимая. Я соскучился! – выпалил Кирилл.
Мне стало совестно. Я подслушивал святая святых. Но затем стыд исчез. Дальше произошло такое, что я уже ни о чем не жалел. Вдобавок я вовремя вспомнил вчерашний совет Кирилла. Он рекомендовал быть активным.
– Ты циник! – процедила Елочка.
– Что с тобой? – забеспокоился Кирилл.
– Ты спрашиваешь? На экзамене безобразничаешь, как последний громила. А еще раньше целуешься со мной и потом рассказываешь друзьям. Так делают одни циники!
– Я не рассказывал! Хотя не считаю нужным скрывать это. Я готов целовать тебя при всем честном народе. Однако никому не говорил. С чего ты взяла?
– А Йог? Откуда он знает?
– И ему не говорил. Честное слово. Ты сама убедишься.
Он подошел ко мне и потряс за плечо.
– Йог! Ведь правда я ничего не говорил?
Я бы ни за что на свете не открыл глаза. И я их не открою.
– Йог! Проснись!
Я крепче слепил веки. Я думал о своем. Отец пришлет денег, я куплю юбку из толстой шерсти. Точь-в-точь такую, о какой мечтает Елочка. Это будет мой свадебный подарок Елочке. На моей свадьбе.
– Проснись же!
– Не тронь его! Он-то ни при чем. Ты сам рассказал. Похвастался.
– Не веришь?
– Нет! Откуда бы знать ему? Только от тебя.
– Йог! Подтверди!
– Прощай!
Она хлопнула дверью. Засеменила по коридору. Тук-тук...
– Открой же глаза, черт тебя дери!
А я не открою. Он раскатывает меня по кровати. Тормошит. Щекочет. Пытается усадить. Я болтаюсь у него в руках. Мотаю головой и прислушиваюсь к Елочкиным шагам. Вот они затихли. Елочка спускается по лестнице. Я мысленно прослеживаю ее путь. Будто где-то внутри меня работает портативный радиолокатор. Сейчас Елочка между вторым и первым этажом. Ей осталось ступенек пятнадцать. Десять. Три. Она распахнула дверь на улицу. Я открыл глаза.
– А? Пожар? В чем дело?
– Уже ни в чем. Поздно.
Он сел ко мне на кровать.
– Елочка с чего-то взяла, будто я тебе говорил кое о чем.
– Именно?
– Ну, что мы целовались.
– Она права. Ты говорил.
Он вытаращил глаза. Таращь, таращь!
– Да, ты говорил. О чем шла речь, не помню. И ты сказал как-то между прочим. Вскользь.
– Не может быть!
– Ты просто забыл. По-моему, ты не придал тогда этому значения.
Я зевнул с хрустом.
– Не может быть!
Он испытующе посмотрел мне в глаза. Я готовился к этому. Это – первое настоящее испытание моим нервам. Сейчас выяснится, напрасно я тренировал свою волю или не зря. Мой затылок нагрелся. Между лопаток выступил жар. Но я, не мигнув, выдержал его пристальный взгляд. Он опустил глаза.
– Странно. Йог, может, ты понял меня не так?
– Возможно. Но скорей ты сам выразился не так, как хотел.
– Значит, я поступил нечестно, Йог.
Он сгорбился. Устало положил кисти рук на колени. Мне стало жаль его.
– Кирилл, выбрось из головы ее. Мало тебе в городе женщин!
– Она единственная.
– Если так, зачем давал рекомендации? Насчет энергии и прочего?
– Я хотел по справедливости. По-честному.
Я сжал челюсти. О, своей образцовой честностью он нанес мне предательский удар! Но я выдержал и это. Я смолчал. Сказал другое:
– Спасибо, что разбудил. Нужно добить земельную ренту. Осталось страниц сорок.
12
Кирилла вызывали беспрестанно. Пожалуй, в институте осталась единственная организация, которая не разбирала его дело. Я имею в виду Красный Крест. По сути, Кирилл уже не студент и пока еще не исключенный. Когда мы сдавали экзамен по истории, он бродил здесь же по коридору. «Болел» за нас.
Но своего он добился. Его ответ Гусакову прочно вошел в классику институтских анекдотов и получил широкую известность. Кирилл и Гусаков стали популярны. На них показывают пальцами и фыркают. Гусаков отныне появляется на людях настолько редко, насколько это возможно в наш двадцатый век. Век суеты. А Кирилл свободно расхаживает по коридорам, наводя почти суеверный ужас на студенток с других курсов. Попадая под его рассеянный взгляд, они тихонько верещат от страха и жмутся к стене.
В эти дни я старался все время быть с Кириллом. Меня тянуло к нему. Поэтому на экзамене я сделал все, чтобы ответить быстренько, не очень-то заботясь об оценке. Преподаватель погонял меня немножко и поставил «удовлетворительно».
Я вышел в коридор. Помахал зачеткой, высушивая чернила, и посмотрел, где же мой друг Севостьянов. Я еле нашел его в углу, около окна. Его загнал туда профессор Спасский. Припер животом и выговаривал ему за что-то. Он неуклюже размахивал короткими, толстыми руками. А Кирилл виновато улыбался.
Потом Спасский его отпустил, и я предложил пообедать.
– Обождем Елочку.
Он посматривал в сторону девушек. В их гуще засела Елочка. Уткнулась в учебник. Демонстративно не смотрела на Севостьянова. Он ходил вокруг да около и на большее не решался. Стоило ему приблизиться, девушки поворачивали головы и следили за ним. Специфическим женским чутьем они угадывали разлад. И Кирилл отступал.
– Она не пойдет, – сказал я.
– Вытащи ее, – попросил Кирилл.
Я ничем не рисковал. Все, что скажет ей Кирилл, пойдет мне на руку. Я знал что он скажет. Я видел его насквозь. Скромно говоря, я прирожденный психолог.
Я выманил Елочку из крепости. Она подходила к нам неуверенно. Будто под ее ногами тонкий лед. Но постепенно шаг ее окреп. Она что-то затеяла. Я сообразил, что именно, и это меня обрадовало.
– Я виноват, Елочка, – торопливо сказал Кирилл. – Извини. Я действительно проговорился. Ненароком.
Елочка не ожидала этого. Она замешкалась. Но я спокоен. Все идет как надо. Я предвидел и признание Кирилла и ее замешательство. Словно сам заранее написал сценарий того, что происходит сейчас.
– Я-то надеялась на ошибку. А ты, оказывается, лгал, – прошептала Елочка и с надеждой взглянула на меня. – Йог, ты не возьмешь назад свое предложение?
– Нет, разумеется. Я тебя люблю.
– Тогда я выхожу за тебя замуж.
Нервы мои действовали без срыва. Они натянулись так, как это нужно для нормального функционирования. В управлении центральной нервной системы кнопки переключались точно, вовремя. Я спокойно ответил:
– Спасибо, Елочка. Я люблю тебя давно.
Кирилл повернулся и пошел вдоль коридора. Он отклонился от моего сценария. Он не психанул. Даже промолчал. Он удержал себя в руках. Это мне не понравилось. Я не мог оставить его так.
– Елочка, сдавай экзамен на здоровье. А я успокою парня. Ни пуха ни пера!
– Иди к черту!
Такова студенческая традиция: посылать к черту. Но, по-моему она послала меня к черту вполне искренне. Впрочем, меня это не беспокоило. Нервы у нее не то, что мои. Ей нелегко далась эта сложная сцена. Кирилл – вот кто беспокоил меня.
Я догнал его у выхода.
– Кирилл, я тоже люблю ее. Я держался твоего совета. Я был активным.
– Ну и правильно. Молодец.
– Не сердишься?
– Нет.
– Идем в ресторан? У меня завалялась пятерочка. Хватим по шашлыку. Зальем рислингом. А?
– Не хочется. Иди один. Я пошатаюсь по улицам. Просто так.
– По-честному, мне тоже не хочется. Походим вместе.
Не мог же я оставить его одного!
Если, сидя на скучном заседании, водить по бумаге пером, возможно, выйдет что-нибудь похожее на наш маршрут.
Говорил в основном я. Кирилл изредка кивал и поддакивал. Ради приличия. Сам он думал о своем. Меня это не устраивало. Я старался расшевелить его. Хотя бы подвернулось что-нибудь такое, из-за чего бы он поскандалил. Я молил об этом.
Он задержался у газетного стенда. Кажется, это были «Известия». Оглядел заголовки. Рассеянно сказал:
– Опять термоядерное оружие. Доиграются до всеобщего конца. Было человечество, и нет человечества.
Я тоже так думал. Но сейчас для меня важнее было не это. Я должен раздергать моего друга Севостьянова. Я упрекнул его:
– Тебя это беспокоит больше всех?
– Какая разница: больше всех, меньше всех. Арифметика здесь ни при чем. Просто некоторые не поймут. Другие не желают понять.
Полквартала он прошел опять молча. Но видно, я зацепил его за живое место. Глаза его замерцали. Он заговорил:
– Когда-то люди выжили только потому, что были вместе. Плечом к плечу. Куда им было в одиночку перед стихией и всяким зверьем! Что стоил, скажем, саблезубый тигр? Мы-то историки и помним это. А многие плохо учили в школе да вдобавок забыли и то, что знали. И зря. Теперь развелось зверье похлестче тигра. Теперь уж, если гибель, так всем. Порой хочется пойти по земному шару и дать персонально каждому человеку урок на тему «Возникновение человеческого общества». Хотя бы в объеме восьмого класса.
– Глупо.
– Знаю, глупо. Но я бы пошел. Уговорил бы сотню-другую, и то польза. А так сидеть и ждать, когда это случится?
– И что кипятишься? Для этого есть государственные деятели и специальные органы. Они делают все нужное.
– Деятели само собой. А мы, остальные, тоже обязаны шевелить мозгами. У нас миллионы голов. Без нас деятели ничего не сделают.
– Куда им без тебя! Они пропадут, бедняги.
Превосходно! Он сорвался с предохранителя. Незаметно я повел его на главную улицу. Там атмосфера более нервная – шум людской, визги автомобильного тормоза и прочие раздражители. Вдобавок по пути мы столкнулись с Гусаковым. Лучшего я не мог желать.
Гусаков и Кирилл невольно остановились. Я отошел немного в сторону.
– Добрый день, – сказал Кирилл, будто между ними были самые лучезарные отношения. – Тоже гуляете?
– Вы наглец! Вы еще смеете! Вы...
Гусаков подбирал слово покрепче. Но рафинированному интеллигенту такое слово обычно дается с трудом.
По лицу Кирилла пробежала тень сожаления.
– До вас так и не дошло, Николай Николаевич. К прискорбию, вы закостенели! – сказал он возмущенно.
– Угрожать? Вы за это ответите!
Гусаков погрозил пальцем, и они разошлись. Для меня всего этого достаточно. Нет нужды вести его на главную улицу. Теперь я спокоен. Могу оставить Кирилла и заняться своим делом.
– Зайду к Елочке, – сообщил я Кириллу. – Узнаю то да се. Что получила на экзамене и прочее. Ты уж извини. Обязывает положение. Все-таки я жених.
– Завидую тебе: увидишь Елочку, – сказал Кирилл простосердечно.
Его простосердечие когда-нибудь выйдет мне боком. Когда-нибудь я выкину глупость. Возможно, я бы выкинул ее сию минуту. Да вдруг отчетливо понял, что Кирилл для меня – это два человека. Один – мой самый близкий друг. Второй мне чем-то враждебен. Пока он существует на белом свете, мне не будет житья. И все эти простосердечные штучки стряпает он, второй. Стряпает, чтобы сбить меня с толку.
– До завтра, – сказал я. – Возможно, вернусь поздновато.
– Счастливо.
Кирилл улыбнулся неловко и грустно.
13
Утром в дежурку общежития позвонил декан. Потребовал к себе Кирилла. Тот явился, и декан выложил приблизительно следующее:
– Сегодня был Гусаков. Сказал, что вы ему угрожали. Может, это было не так, может, в этой истории вы кое в чем и правы. Но орудуете уж больно по-бандитски. Выписка из приказа об исключении у секретаря. Оформляйте документы. До свидания.
Когда Кирилл был в дверях, декан окликнул:
– Севостьянов, могу сообщить неофициально: Гусаков подал заявление об уходе. Я полагаю, он сделал это своевременно. И еще: вздумаете учиться на заочном – я поддержу вас. Тогда позвоните.
Это мы узнали от самого Кирилла. Мы шли в институт на консультацию, и он попался нам на дороге.
Все произошло закономерно. Хотел бы я этого или не хотел. Я сужу объективно. Иного финала я не ждал. Может, только Гусаков сложил оружие чересчур поспешно. Я считал его более сильным человеком. Значит, ошибся. Всякое бывает. Ошибаются и спокойные люди.
Ребята отнеслись к финалу иначе. Бурлаков затеял собрание прямо на улице. Вначале его смутило отсутствие стола. Негде сидеть президиуму. Но потом он смирился с этим.
– Хлопцы, к декану! Отстоим! Но пассаран! Это не пройдет! – завопил Бурлаков, потрясая кулаком по-испански. Я подразумеваю республиканцев тридцать шестого года.
Это было самое короткое собрание, какое я помню за год учебы. Бурлаков будто изменил самому себе.
– Отстоим! – закричали мужчины.
– Отстоим! – завизжали девушки.
Кирилла взяли под руки. Он вырвался.
– Что вы, ребята! Я не пойду. Да и вам не стоит. Я, может, и вправду сделал что-нибудь не так. Я над этим думаю. И потом ничего страшного. Вернусь в бригаду. У нас отличные мужики. Я вам говорил. Зимой приеду на экзамены. А дальше видно будет. Все в моих руках.
– Ему, конечно, незачем к декану, – заступился Востряков. – А мы сходим. Нам надо позарез.
Мы пошли к декану. Вернее, пошли они, а я отказался. Скажи Кирилл: «Я и вправду сделал не так», – я бы пошел. Но Кирилл вставил в эту фразу слово «может», что мне очень не понравилось.
– Я воздержусь от похода, – сказал я Бурлакову, когда поднимались по институтской лестнице. – И вам советую без крика. Криком только испортишь. Надо, чтобы все стало на свое место и отстоялось. Чтобы можно было разобраться и разложить по полочкам. Это сюда, а это туда.
– Ты мне давно не нравишься, – ответил Бурлаков. – Но я считал тебя другом Кирилла.
– Я друг Кирилла.
– Обойдемся без него, – предложил Востряков.
Они отжали меня к стене и прошли мимо. Все из нашей группы, кто жил в общежитии.
Я зашел в аудиторию и стал ждать, когда они придут. Почему-то не появлялись другие наши студенты. Вероятно, их перехватил Бурлаков. Пришла только Елочка. И та забилась в угол. Я было направился к ней, но она предупредила, что хочет кое-что прочитать до начала консультации.
Я надеялся на консультирующего преподавателя. Думал, он прекратит ералаш. Но не было и его. Очевидно, завяз в событиях, захлестнувших деканат.
Наконец я услышал топот.
– Он здесь, – сказал кто-то в коридоре.
В аудиторию ввалилась орава студентов. Они окружили меня и набычили лбы.
– Ты был вчера, когда Кирилл встретил Гусакова? – спросил Бурлаков.
– Я и не скрываю. Ну, был.
– Что же ты, единственный свидетель? Что же ты не пошел к декану? – зашипел Востряков.
– Ты бы помог, если бы рассказал все, как было, – строго сказал Стась Коровин. Он-то как затесался в эту компанию?
– Ребята, и я бы не помог, хотя бы расшибся вдребезги. Давайте спокойнее.
– Даже Спасский ходил к декану! Узнал и сходил! – крикнули из толпы.
– Йог, пойми. Спокойный, безразличный взгляд, брошенный на человека, – это уже шаг к подлости, – сказал Бурлаков, нервничая. Он-то разорвал бы меня в клочья. У него в горле так и клокотало.
