Текст книги "Джэксон остается в России"

Автор книги: Георгий Свиридов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

4

Джэксон вернулся в гостиницу с тяжелым чувством. Ему казалось, что случилось что-то ужасное. Но он и не подозревал, какие неприятности ждут его впереди. Пребывание в участке в корне подорвало его репутацию. Хозяин гостиницы, который до сих пор гордился тем, что у него живет американец, в категорической форме предложил Джэксону в трехдневный срок подыскать себе новое жилище и освободить номер.

– Я не могу допустить, чтобы у меня проживали политически неблагонадежные!

Не теряя времени, Джэксон отправился к бельгийскому чиновнику, но тот даже не пустил Сиднея в дом. Он передал через слугу, что «весьма сожалеет, однако вынужден отказаться от его услуг».

Частная педагогическая практика – единственный источник дохода Джэксона – прекратилась. Он остался без работы. И именно к этому времени у него вышли все деньги.

С большим трудом удалось найти частную квартиру. Комната была в небольшом глинобитном плоскокрышем доме узбека Карима Юлдашева. Карим работал чернорабочим в железнодорожных мастерских ташкентского депо. Дом его находился неподалеку от госпитального рынка, в той части города, где жили бедняки различных национальностей.

После безуспешных поисков работы Джэксону, наконец, удалось устроиться подмастерьем в дамское ателье Гофмана.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

Потянулись однообразно трудные дни.

Далеко на западе грохотала первая мировая война. Плоскокрыший Ташкент стали наводнять раненые солдаты и разоренные крестьяне. На хлопкоочистительных заводах и в железнодорожных мастерских вспыхивали забастовки. Неспокойно было и в воинских частях.

Сидней работал в портняжной мастерской и жил в крохотной комнате Карима Юлдашева. За это время он научился разговаривать по-русски и кое-как по-узбекски.

Скудного заработка не хватало на жизнь. Попытки Джэксона устроиться преподавателем физической культуры в воинском училище или в гимназии также кончились безуспешно. Все места были заняты.

Жизнь превращалась в повседневную утомительную борьбу за насущный кусок хлеба. Судьба бедных людей всюду была одинаковой.

Палец за это время почти окреп, и Сидней, не особенно напрягаясь, начал готовить себя к будущим боям. Он ежедневно утром и вечером проделывал гимнастические упражнения, прыгал со скакалкой в руках, проводил «бой с тенью». Джэксон еще надеялся выйти на ринг.

2

Семья Юлдашевых, в которой жил Джэксон, состояла из четырех человек: сам Карим, его отец Юлдаш-бобо, семидесятилетний аксакал, добродушный и трудолюбивый, жена Зайнаб-апа и дочь Айгюль.

Первое время десятилетняя попрыгунья сторонилась Джэксона, убегала на женскую половину при его появлении во дворе. Но постепенно она к нему привыкла. Когда же Сидней начал заниматься гимнастикой и боксерской тренировкой, Айгюль заинтересовалась квартирантом. Особенно ей понравилась легкость и ловкость, с какой Джэксон прыгал со скакалкой. Сначала Айгюль наблюдала за тренировками, потом стала, подражая Джэксону, повторять его упражнения. Айгюль старалась изо всех сил, но все равно так не выходило.

Сидней Джэксон однажды застал ее за «тренировкой». Юная узбечка неумело скакала через веревочку. Ничего не говоря, Джэксон пошел в комнату и вернулся со скакалкой. Пальцем поманил девочку. Айгюль не двинулась с места, но и не убегала.

Сидней усмехнулся и, взмахнув скакалкой, стал легко, красиво подпрыгивать. Айгюль стояла как завороженная. Сидней остановился. Потом стал медленно повторять движения, как бы объясняя ей. Айгюль улыбнулась. Она поняла! Схватив свою веревочку, начала прыгать, повторяя за Джэксоном каждое его движение. В ее иссиня-черных глазах загорелась радость. Оказывается, это так просто!

– Айгюль, где ты? – раздался голос Зайнаб-апы. – Скорей разожги огонь.

Айгюль схватила свою веревочку и тут же убежала за хворостом.

Постепенно между Сиднеем и Айгюль установилась дружба. Сидней показывал ей гимнастические упражнения, Айгюль учила его узбекскому языку.

Семья Юлдашевых жила на скромный заработок Карима. Домой он приходил усталый, грязный, с веселой улыбкой на круглом загорелом лице. И, казалось, никогда не унывал.

Карим иногда заходил к Джэксону. Они садились друг против друга и вели беседу на русском языке, который Карим почти не знал, а Сидней понимал всего несколько фраз. Больше помогали мимика, жесты.

Юлдашевы часто приглашали к себе Джэксона, особенно в те дни, когда Кариму удавалось подзаработать. В такие дни готовили плов.

В начале 1915 года Карима мобилизовали и увезли куда-то на запад, на тыловые работы в прифронтовой полосе. Семья осталась без кормильца. В низком глиняном доме вместо смеха часто слышался плач. Зайнаб-апа ходила с покрасневшими, вспухшими веками. Бедной женщине уже не верилось, что ее муж когда-нибудь возвратится. Проводы в армию она восприняла, как похороны.

Притихла и Айгюль. Она больше не смеялась, а пела только протяжные, тоскливые песни. В ее широко открытых глазах появилась недетская озабоченность.

3

В один из последних дней осени 1916 года Сидней вернулся с работы поздно. В мастерской наступила горячая пора: приближались рождественские праздники, и заказчиков было много.

Джэксон устало открыл свою комнатку, зажег керосиновую лампу. Разводить огонь в печке, кипятить чай не хотелось. Взял кусок колбасы, пожевал. Вздохнул. Эх, сейчас бы вареных бобов и хорошего бульона! Да гречневых блинчиков с кленовой патокой… От таких мыслей стало еще тоскливее. Не раздеваясь, он лег на жесткую кровать.

– Сидней-ака! Сидней-ака, откройте!

Джэксон нехотя встал, открыл дверь. Айгюль впорхнула в комнату и, заглядывая Сиднею в глаза, выдохнула:

– А что я вам принесла! Вот, смотрите!

И протянула Сиднею конверт, весь испещренный надписями и заляпанный сургучом. Взглянув на штамп, Сидней чуть не вскрикнул от радости. Письмо из Нью-Йорка! Джэксон подхватил Айгюль, поднял ее на вытянутых руках к дощатому потолку и закружил.

– Спасибо, Айгюль! Рахмат! Большой рахмат!

Потом подкрутил фитиль в лампе, прибавил света. Айгюль уселась рядом и не сводила с него счастливых глаз.

Письмо было из дому. Первое письмо за два года! Сидней прочел его залпом. Писала мама, писала о своих радостях, о своих горестях. Она благодарила бога, что ее сын, Сидней, наконец, нашелся, что он жив и здоров. Это была ее самая большая радость в жизни. Иллай поправился, окреп и сейчас снова работает на химическом. На этом радости кончались. Но и горести у нее были не маленькими. Они переехали в Нью-Йорк, живут в старой комнате, на Бронкс-авеню. Ферму пришлось продать. Вырученных денег едва хватило, чтобы рассчитаться с Норисоном и уплатить налоги с процентами.

В конце миссис Джэксон писала о Рите. Каждое слово дышало болью. Риту оставил Блайд. Она так хотела ребенка, но он настоял… Операция прошла неудачно… Джэксон прижал кулаки к вискам. Блайд! Он жив, а Рита… Ну почему тогда, в детстве, я не попал ему в висок? На земле было бы на одну гадину меньше…

Айгюль, увидев повлажневшие глаза Джэксона, и сама заплакала.

– Не надо, Сидней-ака! Не надо… Это я виновата. Зачем принесла эту бумажку и причинила столько горя? Лучше бы бросила ее в огонь…

Девочка всхлипывала, и тонкие черные косички, которые сорока струйками сбегали с ее головы, тревожно вздрагивали.

4

Наступил грозный 1917 год.

Однажды в мастерскую Гофмана вихрем ворвался Ванька-посыльный. На его озорном курносом лице лучились веснушки.

– Братцы, царя скинули!

Все недоуменно переглянулись. Что он, рехнулся? А старший закройщик погрозил Ваньке волосатым кулаком.

– Я тебе скину, сукин сын! Я портки тебе скину и так накидаю, что век, шельмец, будешь помнить!

Но Ванька оказался прав. Через два часа взбудораженные и тревожно радостные портные, побросав работу, высыпали на улицу.

Свобода!

Сидней вместе с остальными направился на митинг в Александрийский парк. Там собралось много народу. Рабочие железнодорожных мастерских и хлопкоочистительных заводов, студенты, грузчики, чиновники, торговцы и солдаты… На груди у многих красные банты. Ораторы сменяют один другого. Им дружно аплодируют. Свобода!

Толстый купец, размахивая тяжелой резной тростью, охрипшим голосом призывал спасать мать Россию. Его не слушали, кричали:

– Долой!

Худощавый чиновник кричал о гражданских правах и кидал шапку вверх:

– Да здравствует Временное правительство!

Усатый рабочий в промасленной куртке потребовал:

– Вся власть Советам!

Из той части, где стояла интеллигенция, раздался выкрик:

– Большевик!

Но тонкий голос потонул в громе аплодисментов. Заводских было больше. Свобода!

По настоянию рабочих комитетов были арестованы генерал-губернатор Туркестанского края и его ближайший помощник. Власть перешла в руки временного комитета, который возглавил Щепкин. По улицам зачастили казачьи патрули. Гофман снял со стены в примерочной портрет царя и требовал, чтобы свободные граждане трудились не покладая рук, ибо лодырей он держать не намерен.

– Политика политикой, а без штанов никто ходить не будет!

Джэксон часами бродил по шумным улицам Ташкента, пытливо всматривался в возбужденные лица рабочих, слушал страстные речи ораторов. Повсюду проходили митинги, собрания, демонстрации.

В России, отсталой России появилось что-то новое, грандиозное. Оно неудержимо влекло к себе. Джэксон плохо понимал русский язык, но были слова, которые не требовали перевода.

5

В середине октября неожиданно возвратился Карим Юлдашев. Похудевший, в старом потертом обмундировании, которое так шло к его смуглому лицу. Карим принес с собой отголоски больших событий.

В тот же вечер в доме Юлдашевых состоялся праздник. Его устроили в складчину. Соседи принесли счастливой Зайнаб-апа мяса, риса, овощей, фруктов, лепешек. Каждый давал, что мог. Сидней вручил Юлдаш-бобо свой недельный заработок:

– Купите, что нужно.

В небольшой комнате на старых войлочных подстилках усаживались гости. Пришли соседи узбеки, друзья по работе, грузчики, среди которых были и двое русских, а также родственники тех, кто еще не вернулся с тыловых работ.

Гости пили чай и слушали. Карим рассказывал о фронте, о том, как русские и немецкие солдаты втыкали в землю винтовки и шли друг к другу с песнями, как они братались и клялись не убивать друг друга. Старики поглаживали бороды и одобрительно кивали головами:

– Магомет завещал нам любить ближних своих. Зачем человеку убивать человека?

Беседа затянулась за полночь. Всех интересовали события в России. Карим рассказывал о большевиках:

– Я слышал, что они хотят передать землю бедным дехканам, заводы – рабочим, чтобы каждый народ жил так, как он пожелает, по своей совести, по правде. Большевики – против богатых, против баев и ханов, они за народную власть, которую называют Советы.

Сидней слушал Карима и думал: когда и где он уже слышал подобные речи? Не о большевиках, о них он узнал здесь, в России, а о том, чтобы отобрать землю и раздать ее фермерам, а заводы – рабочим. Конечно, так говорил Иллай! Неужели то, о чем страстно мечтали американские рабочие, претворяется в жизнь здесь, в далекой России?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

– Сидней-ака! Сидней-ака, к вам идут гости!

Айгюль вбежала во двор. Следом за ней вошли двое. Один в черной черкеске и огромной белоснежной папахе, второй, пониже ростом, в элегантном штатском костюме. За воротами фыркали лошади.

Джэксон вышел из своей комнаты. Никаких гостей, разумеется, он не ждал.

– Вы будете мистер Сидней Луи Джэксон? – спросил человек в штатском.

Джэксон утвердительно кивнул.

– Имею честь представиться, секретарь по иностранным делам Туркестанского комитета Временного правительства России дворянин Лаушкин Анатолий Данилович. – Лаушкин, сделав легкий наклон головы, протянул руку в сторону военного. – Личный адъютант генерала Коровиченко есаул Трибин.

Джэксон пригласил гостей пройти к себе.

– У меня по-спартански. Прошу извинить, без комфорта.

Айгюль было очень интересно узнать: зачем пожаловали столь важные люди к Сиднею-ака? Но офицер, заметив ее, взмахнул плеткой:

– Куда лезешь, чумазая?

Айгюль, сжавшись в комок, юркнула на свою половину.

Лаушкин, окинув взглядом холостяцкую комнату Сиднея, положил свою папку на стол и сказал:

– Вы извините, но мы будем говорить весьма откровенно. Нам печально видеть представителя такого могущественного государства, как Америка, в такой жалкой азиатской конуре.

Джэксон пожал плечами.

– Мы знаем, мы все знаем, мастер Джэксон! – Лаушкин улыбнулся, обнажая редкие зубы. – Мы пришли помочь вам!

– Спасти вас! – добавил казачий офицер.

Подцепив ногой табурет, он подтянул его к себе и бесцеремонно уселся.

– Мы приглашаем вас сотрудничать с Туркестанским комитетом. Вернее, служить в его вооруженных силах, разумеется, при штабе. Подробности вот в этом пакете.

Чиновник вынул запечатанный конверт и вручил его Джэксону.

– Мы завтра ждем вас, – Лаушкин протянул руку. – В этом хаосе революции нам с вами следует держаться вместе. Для вас это единственная возможность возвратиться в Америку.

Когда они уехали, Сидней распечатал пакет. Текст был написан по-английски. От имени генерального комиссара Временного правительства по Туркестанскому краю Сиднея Луи Джэксона, гражданина США, приглашали на службу в экспедиционный полк. Ему обещали офицерское звание, награды и достойное вознаграждение за верную службу, а также «по восстановлении в России твердого порядка» возвращение на родину. Джэксон дважды прочел послание. Пакет снова и снова притягивал к себе. Черт возьми, это первое деловое предложение!.. Единственное деловое предложение за три года. Единственная возможность выбраться из России. Но какой ценой!!! Ему предлагают участвовать в восстановлении твердого порядка, то есть в подавлении революции!

– Как же быть? Как поступить?

2

Глубокой ночью Сиднея разбудили гудки. Густой басистый гудок главных железнодорожных мастерских разноголосо поддерживали несколько других. Так гудят, когда случается пожар или какое-нибудь стихийное бедствие. Сидней быстро оделся и, выбежав во двор, столкнулся с Каримом.

– Тревога! Боевая тревога! – Юлдашев с винтовкой устремился на улицу. – Скорее в мастерские!

Раздумывать было некогда. Надо выбирать: или вместе с Каримом, или принимать предложение Туркестанского комитета. Но Сидней хорошо помнил, как туркестанские аристократы безжалостно выбросили его на улицу. А Юлдашев и его товарищи делили с Джэксоном последнюю лепешку. Неужели он будет стрелять в них?

Решение пришло само собой. Джэксон вместе с Каримом побежал по темным улицам встревоженного города к железнодорожным мастерским. Где-то в центре гремели выстрелы. Бухнула пушка.

На привокзальных улицах было людно. Народ все прибывал. Шли с оружием и без оружия. Рабочие, ремесленники, солдаты… Все были встревожены. Революция в опасности!

Возле депо Карим расстался с Джэксоном. Он показал Сиднею на здание, где выдавали оружие, и побежал разыскивать свою дружину. Сидней видел, что те, у кого есть оружие, строились в отряды и поспешно уходили в центр города. Там шел бой.

Джэксон попытался было протолкаться к дверям дома, где выдавали винтовки, но на него зашикали:

– Куда без очереди лезешь?

Джэксон вынужден был встать в хвост длинной цепочки людей. Когда он, наконец, подошел к дверям, у него потребовали документы. Солдат с красной повязкой на рукаве был неумолим. Сидней показал заграничный паспорт.

– Заходи.

В комнате пожилой рабочий надел очки и, перелистав страницы паспорта, посмотрел на Джэксона.

– Так, значит, американец?

– Да.

– Революцию поддерживаешь?

– Поддерживаю.

– А кто ты будешь? Из пролетариев?

– Мой отец был рабочим и умер на химическом заводе, – ответил Сидней на ломаном русском языке.

– Свой, выходит.

Американец Сидней Джэксон был зачислен рядовым в интернациональную роту, которой командовал Хаби-буллин.

3

Джэксону вручили винтовку, сотню патронов.

Хабибуллин, низкорослый и большеголовый татарин, тут же отправил Джэксона на боевой пост – ему, а также старому солдату, георгиевскому кавалеру турецкой войны, Семенову и молодому китайцу Сянь Фу поручили нести охрану водокачки.

Водокачка находилась рядом с депо. Старшим караула стал Семенов. Расправив пышные усы, он молодцевато щелкал затвором, показывая американцу и китайцу приемы обращения с оружием.

Джэксон и Сянь Фу повторяли за Семеновым каждое движение. У китайца было радостное и счастливое лицо. Он – солдат революции!

– А на спуск надо нажимать плавно, помаленьку. Ясно?

Над Ташкентом вставало утро. Где-то в центре горел дом. Черный дым столбом поднимался к небу. Выстрелы стали значительно реже. Семенов влез на водонапорную башню и, приставив ладонь козырьком, долго всматривался вдаль.

– Из центра, небось, уже выбили. Теперича вынимают из крепости! Это как пить дать!

Попытка генерала Коровиченко захватить власть силой оружия и установить кровавую диктатуру оканчивалась безуспешно. Накануне 27 октября жители Ташкента узнали о победе революции в Петрограде. Это послужило боевым сигналом для туркестанских большевиков. Рука об руку с рабочими были и солдаты местного гарнизона.

Генерал решил предотвратить революционное выступление. В ночь на 28 октября он поднял школу прапорщиков, преданные казачьи части и напал на полки гарнизона, пытаясь разоружить их. Завязалась перестрелка.

В предрассветной тишине раздались тревожные гудки депо и главных железнодорожных мастерских. Наспех сформированные отряды тут же вступали в бой. Отбив атаки юнкеров и казаков, восставшие брали квартал за кварталом. Три дня шли уличные бои. Захватили резиденцию Туркестанского комитета Временного правительства – «Белый дом», почту, телеграф и другие важные объекты. Повели наступление на крепость – главную опору контрреволюционных войск. В ночь на 1 ноября революционные отряды штурмовали крепость.

В штурме крепости участвовала и интернациональная рота Хабибуллина. Это было первое боевое крещение Сиднея Джэксона.

Крепость окружили со всех сторон. На предложение сдаться мятежники ответили отказом. Сидней вместе с Семеновым и Сянь Фу, очутившись за углом здания, ждали сигнала к атаке.

– Тут главное – смотри в оба, – наставлял Семенов. – И не отставай от товарищей.

Где-то рядом бабахнула пушка. За ней – вторая, третья. В крепости раздался взрыв. Сразу же затрещали пулеметы, винтовочные выстрелы. Издалека донеслось раскатистое «ура!»

Джэксон бежал рядом с Семеновым. С этим усатым старым солдатом он чувствовал себя увереннее.

Ночную мглу прорезали вспышки разрывов. Когда Сидней добежал до крепости, там уже была давка. Красногвардейцы, толкаясь, стремились скорее проскочить через крепостные ворота, которые были разбиты прямым попаданием снаряда.

В крепости пылала казарма, и пламя освещало весь двор. Шла беспорядочная стрельба. Откуда-то с крыши дома застрочил пулемет, и Семенов, грубо толкнув Джэксона, крикнул ему:

– Ложись!

Сидней плюхнулся в грязь. Единственная куртка, которую он так берег, оказалась запачканной. Джэксон хотел было переползти на сухое место. Но только он привстал, как Семенов снова толкнул его в плечо:

– Лежи! Штаны потом вычистишь!

Сидней хотел возразить, но тут раздался отчаянный крик Сянь Фу. Сидней видел, как китаец, прижав руки к животу, катался по земле. Джэксону сразу стало жутко. Он еще теснее прижался к земле.

Слева и справа зазвучали выстрелы. Красногвардейцы лежа открыли стрельбу по крыше, откуда строчил пулемет. Джэксон, как учил Семенов, щелкнул затвором и поднял винтовку. Лежа стрелять вверх было неудобно. После каждого выстрела приклад больно ударял в плечо.

Пулемет смолк так же неожиданно, как и начал.

Красногвардейцы, пригибаясь, устремились в восточную часть крепости, где еще шел бой. Перепрыгивая через трупы убитых, Сидней бежал вперед и вместе со всеми кричал «ура!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

14 ноября 1917 года в Ташкенте состоялся краевой съезд Советов, который объявил о переходе власти в руки Советов рабочих, солдатских и дехканских депутатов. Съезд образовал Совет Народных Комиссаров Туркестанского края. Председателем Совнаркома был избран большевик Ф. Колесов, военным комиссаром – Е. Перфильев.

В январе 1918 года, сразу же после получения декрета Центрального правительства, подписанного Лениным, в Туркестанском крае началось формирование частей Красной Армии. Молодая Советская республика создавала регулярную армию.

Рота, в которой служил Сидней Джэксон, вошла в Первый революционный Туркестянский полк.

Организация Красной Армии проходила в сложной обстановке. Атаман Оренбургского казачьего войска полковник Дутов во главе многочисленных отрядов, сформированных из офицеров и богатой части казачества, захватил Оренбург, Челябинск, Троицк, перерезал единственную железнодорожную магистраль, соединяющую Среднюю Азию с Советской Россией.

Центром объединения контрреволюционных сил Средней Азии стал город Коканд. Националистическая организация мусульманского духовенства «Улема» именем бога призывала правоверных вступать на борьбу с «неверными» – большевиками.

В Ферганской долине бесчинствовала басмаческая шайка Иргаша, в Туркмении – Джуканд-хана, в горах Памира – Ибрагим-бека.

Это было трудное время для Туркестанского края. Отрезанные от Центральной России местные Советы вели ожесточенную борьбу с внешними и внутренними врагами.

Весной 1918 года в Ташкент прибыла так называемая «военно-дипломатическая миссия» английских офицеров во главе с полковником Бейли. К ним присоединился бывший английский консул в Кашгаре Д. Маккартнэй и американский консул Трэдуэл. Они создали тайную «Туркестанскую военную организацию», в которую вербовалось бывшее офицерство царской армии. Местные баи и ханы снабжали деньгами, оружием, боеприпасами и снаряжением басмаческие шайки и готовились свергнуть Советскую власть. Для руководства вооруженной борьбой в иранском городе Мешхеде обосновался английский генерал-майор сэр Вильхорид Маллесон, возглавивший специальную «миссию по делам русского Туркестана».

Едва успел сэр Маллесон появиться в Мешхеде, как через иранскую границу для встречи с ним переправился лидер ашхабадских эсэров граф Доррор. Генерал-майор обещал графу Дорреру всяческую поддержку, в том числе, если потребуется, и военную.

– В северных провинциях Ирана уже находятся двадцать восьмой кавалерийский полк, девятнадцатый Пенджабский батальон, взвод сорок четвертой батареи полевой артиллерии. Как видите, мы не бросаем слов на ветер. Великобритания всегда готова выступить на поддержку своих друзей!

В тот же день граф отбыл в Ашхабад. Вместе с инструкциями он вез деньги, оружие, боеприпасы.

С благословения Маллесона ашхабадские эсэры подняли голову. 17 июня 1918 года они предприняли первую попытку захватить власть. Однако мятеж был тут же подавлен. На помощь ашхабадским большевикам прибыли вооруженные отряды рабочих Красноводска, Кушки, Мерва, Кизыл-Арвата и заставили эсэров и местных националистов сложить оружие.

2

Урсатьевская – небольшая железнодорожная станция, открытая с четырех сторон ветрам. Вокзал, депо, несколько домишек европейского типа окружены глинобитными кибитками. Около вокзала – одинокие акации, которые чудом выросли в этом безводном крае. Под их редкой тенью расположилась интернациональная рота Хабибуллина, возвращающаяся из Ферганской долины.

Ветер, песок, жара…

Красноармейцы небольшими группами расположились прямо на земле. Одни спят, закрывшись от жгучего солнца и ветра полой шинели, другие чистят оружие, третьи, усевшись в кружок, едят черствые лепешки, сухой урюк и запивают кипятком.

Среди них и Сидней Джэксон. Он осунулся, похудел, загорел. На лбу залегли суровые складки. На нем солдатское обмундирование и красный полинявший бант на груди.

Мимо прошел Хабибуллин – правая рука забинтована, – рядом с ним начальник станции. У начальника усталое лицо давно не спавшего человека. Хабибуллин, ругаясь по-татарски, требовал немедленно отправить его роту.

– Не могу, товарищ, – начальник разводил руками, – что хошь делай, а не могу. Пока не пройдут эшелоны в Ашхабад, не могу. Ты же сам знаешь, там контра голову подняла.

Урсатьевская – узловая станция. Отсюда идут вагоны на север – в Ташкент, на восток – в Фергану и на юг – до самого Красноводска.

К вокзалу, пыхтя и гудя, подошел поезд-броневик. На открытых железнодорожных платформах по бортам уложены плотные тюки спрессованного хлопка. В промежутках установлены пулеметы. На передней платформе – орудие. Паровоз – в середине бронепоезда.

Вокзал сразу заполнили красноармейцы. У крана с кипятком выросла очередь.

Сиднею торопиться было некуда. Он, не спеша, прошелся по перрону. Вдруг его внимание привлек командир. Стройный, высокий, белокурый. Одет тот был, несмотря на жару, в кожаную куртку. В облике командира было что-то знакомое. Когда они встречались? Где? Командир прошел рядом. Сидней увидел у него шрам возле уха. Так это же Петр!

Джэксон бросился, к нему:

– Петер! Петер!

Командир не оглянулся. Сидней забежал вперед и встал перед ним.

– Здравствуй, Петер!

Командир остановился, ласково посмотрел на Сиднея.

– Здравствуй, товарищ! Но я не Петер, ты, видимо, ошибся.

Он не узнавал Джэксона. Но Сидней уже узнал его. По улыбке, по голосу.

– Я Сидней. Сидней Джэксон, помнишь? – И, волнуясь, заговорил по-английски, напоминая о плавании на «Баркаролле».

Английская речь была лучшим доказательством. Командир сразу стал серьезен. Он положил руку на плечо Сиднея.

– Вы?.. Неужели?!

Теперь уж улыбался Джэксон. Он утвердительно кивал:

– Да, Петер… Я!..

Они обнялись. Потом еще раз. Хлопали друг друга ладонями по спине, улыбались, говорили наперебой, мешая русские и английские слова.

Вокруг них образовалась толпа. Красноармейцы соскакивали с бронепоезда и с удивлением смотрели на своего командира чрезвычайного комиссара Центрального Комитета партии и Совнаркома Туркестанской республики Алексея Флорова, который так восторженно обнимался с рядовым красноармейцем.

Хабибуллин, растолкав красноармейцев, подошел к Флорову и четко отрапортовал:

– Интернациональная рота Первого революционного полка, в которой служит рядовым американский гражданин товарищ Джэксон, после успешной операции в Фергане возвращается в Ташкент.

Флоров пожал левую, здоровую, руку Хабибуллина и сказал:

– Джэксона я возьму с собой.

– Товарищ чрезвычайный комиссар, он в нашей интернациональной роте единственный американец! – попытался возразить Хабибуллин, но Флоров был непреклонен.

Тогда Хабибуллин отстегнул маузер и протянул его Джэксону.

– Хорошего человека на Востоке провожают с подарками. Возьми на память о наших победах.

Джэксон с благодарностью принял дорогой подарок. Шутка ли сказать, – маузер!

Джэксона провожала вся рота. Семенов трижды поцеловал его.

Через несколько минут Сидней уже находился в вагоне Флорова. Поезд набирал скорость, увозя его все дальше и дальше на юг.

Джэксон узнал, что Флорова зовут не Петр, а Алексей. После ареста на «Баркаролле» его судили, приговорили к пятнадцати годам каторжных работ и отправили в Сибирь. В конце 1915 года он бежал и до Февральской революции жил на нелегальном положении, ведя подпольную работу.

– А ты здорово тогда мне помог! – воскликнул, улыбаясь, Флоров. – Ты даже сам не знаешь!

Оказывается, в деревянной рамке под фотографией, которую Сидней передал в порту Анне, находились важные документы.

Сидней не верил своим ушам. Он снова и снова расспрашивал Флорова. Тот охотно рассказывал. Оказывается, и Анна была не Анна, а Соня, и вовсе не невеста, а просто подпольщица, которая должна была встретить Алексея в порту.

– Как она благодарила тебя! – вспоминал Флоров. – Знаешь, как закончим ашхабадское дело, напишу ей, что встретил тебя. Обязательно напишу. Вот обрадуется!

Купе заполнялось командирами. Они с любопытством поглядывали на Джэксона. Неужели этот загорелый плотный красноармеец в пропыленной и грязной солдатской форме и есть тот самый американец, о котором не раз рассказывал чрезвычайный комиссар!

Джэксон расположился в купе, где находился пулеметчик Степан Бровкин и его помощник Мурат.

Вдоль наружных стен купе стояли тюки спрессованного хлопка, надежно защищая от пуль. Мурат принес охапку ваты и постелил ее на полу. Джэксон с удовольствием растянулся на мягкой подстилке.

Степан Бровкин, плечистый рыжебородый сибиряк, сидел рядом на полу и поминутно вытирал платком пот, который струился у него по лицу. А смуглолицый худощавый и подвижной Мурат был в стеганом халате, стянутом в талии широким армейским ремнем, и, казалось, совсем не чувствовал жары. Он налил в жестяную кружку кипяток.

– Чай – будешь?

Сидней вытащил свою кружку.

– А я вот никак не могу! – Степан расстегнул ворот рубахи. – Разве в этакую жару чай полезет в нутро?

– Э! Зачем так говорить, Степан! – Мурат покачал головой. – Чай не пьешь – откуда силы возьмешь?

Джэксон выпил кружку кипятку, улегся лицом к стене. Ему хотелось отдохнуть, побыть наедине со своими мыслями. О чем он думал? О жизни, о себе. Встреча с Флоровым подтвердила правильность выбранного им пути.

Все складывается как нельзя лучше. Победа революции – это и его победа. Скоро новая власть утвердится по всей стране. А что будет потом? Вернее, что будет делать потом он, Сидней?

«Потом» – было его будущее. Оно казалось ему сейчас совсем недалеким. Он не знал и не понимал, что гражданская война только начинается, что в Лондоне и Париже, Нью-Йорке и Токио уже делят Россию на части, а полчища интервентов и оккупантов уже садятся на корабли, которые держат путь к берегам Советской республики. Джэксон ничего этого не знал. Он думал о своем будущем. Он был твердо уверен в том, что после победы революции ему, несомненно, дадут возможность попасть к себе на родину. Ему по-прежнему очень хотелось вернуться в Америку. После долгой разлуки увидеть мать, обняться с Иллаем. Он обязательно вернется…

3

В Ашхабад прибыли утром. Солнце стояло уже высоко, и июльская жара набирала силу. Ни ветерка, ни тучки. В знойном мареве никли листья редких деревьев, росших возле станции и вдоль центральной улицы. В сухих арыках потрескалась земля. Пыль, песок. Прохожих почти нет. Казалось, жизнь замерла и за высокими глинобитными заборами.

Но тишина и сонливость были обманчивы. Сотни недоброжелательных глаз скрытно следили за действиями прибывшего отряда. Мятежники не думали сдаваться. Они лишь притаились, выжидая удобного момента, чтобы нанести удар в спину.

Флоров объявил город на осадном положении. Создал ревком, отстранил эсэров от руководства ашхабадским Советом. К вечеру по улицам в людных местах расклеивали приказ ревкома, в котором в категорической форме предлагалось гражданскому населению немедленно сдать оружие.