Текст книги ""Трест": легенды и факты"

Автор книги: Генрих Иоффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

СУПРУГИ “КРАСНОШТАНОВЫ”. МАРИЯ ВЛАДИСЛАВОВНА

Да, Врангель подозревал “Трест” в провокации и в доверительных письмах резко осуждал Кутепова за связь с “трестовцами”. После визита Якушева к Великому князю ГПУ стало ясно, что “сотрудничать” надо прежде всего с организацией Кутепова: именно она представляет собой группу боевиков, готовых к активным, в том числе террористическим, действиям против СССР. Ей и следовало уделить главное внимание. Из “больших генералов”, близких к Великому князю и Высшему Монархическому Совету, в Советский Союз никто не поехал. Но в октябре 1923 г. в Москву (через эстонскую границу) прибыли кутеповские эмиссары: супруги М. Захарченко и Г. Радкевич.

Из двух посланцев генерала Кутепова первую скрипку играла, конечно, Мария Владиславовна Захарченко. Это была неординарная женщина. Маша Лысова росла утонченной барышней. Родилась в помещичьей семье, окончила Смольный институт, и открывалась перед ней вполне благополучная и красивая жизнь. Ее жизнь перевернула Мировая война. Муж – поручик лейб-гвардии Семеновского полка Михно – умер от полученных в бою тяжелых ран. Тогда Мария Владиславовна добилась высшего соизволения на зачисление в уланский полк. Воевала храбро, отчаянно, получила боевые награды. После Февральской революции она вернулась в родовое имение и начала беспощадно бороться с революционно настроенными крестьянами, грабившими и поджигавшими дома помещиков. Она лично расстреливала уличенных. Второе замужество – за ротмистра Захарченко. Вместе с ним она воевала в войсках Деникина, в Крыму у Врангеля. В бою под Каховкой Захарченко был ранен и скончался от заражения крови. Мария Владиславовна с армией Врангеля ушла в Турцию, была в Галлиполийском лагере. Думается, что связь Марии Захарченко и Радкевича с генералом Кутеповым завязалась именно там, в Галлиполи. Многие авторы, писавшие о “Тресте”, называли и называют Марию Захарченко племянницей Кутепова, но это неверно. “Племянница” было ее кодовым именем в переписке с Кутеповым и другими лицами, сотрудничавшими с “Трестом”. Это, видимо, и внесло путанницу в некоторые мемуары и литературу. Отношения Марии Захарченко с Кутеповым были значительно более крепкими, чем родственные. Они основывались на ненависти к “совдепии” и большевикам, на совместной боевой работе, грозившей, в случае провала, смертью.

Врангель не являлся сторонником так называемого “активизма”, немедленного использования Белых сил для подрывной и террористической работы против Советской России. По всей видимости, он считал, что это способно привести к распылению наиболее ценных, боевых офицерских кадров или, того хуже, бесплодному приношению их в жертву ГПУ. За годы борьбы и эмиграции Врангель приобрел немалый политический опыт, что не могло не делать его решения взвешенными. Не таков был Кутепов. Он не хотел ждать. Отношения Врангеля и Кутепова, уже давно подпорченные, лишь ухудшались. Политические и тактические разногласия обострились и личной неприязнью. Врангелю не без оснований казалось, что при поддержке Великого князя Николая Николаевича Кутепов явно претендует на ведущую роль в Белой военной эмиграции. Якушев и посетивший Врангеля в Сремских Карловцах Н. Потапов это хорошо поняли, и “Трест” повел тонкую интригу, направленную на раскол между двумя наиболее авторитетными генералами эмигрантского Белого движения.

Еще до формального образования Врангелем Российского Общевоинского Союза (РОВС) в сентябре – декабре 1924 г. Кутепов по инициативе Великого князя возглавил особую организацию, которой поручалась “работа специального назначения по связи с Россией”. Она должна была заниматься тайной засылкой белогвардейских боевиков на территорию России для осуществления там подрывной деятельности и террора. Врангель, не одобрявший такую тактику, отношения к этой организации не имел. В ней безраздельно “царил” Кутепов. Понятно, что такая личность, как Мария Владиславовна Захарченко не могла остаться в стороне.

В Галлиполи или чуть позже, уже в Париже, она встретилась с другом своей юности Георгием Николаевичем Радкевичем, за которого вскоре вышла замуж. Радкевич был боевым офицером. По некоторым воспоминаниям, еще в конце 1917 г. и весной 1918 г. он входил в офицерскую группу, пытавшуюся освободить царя и его семью, сосланную в Тобольск. Радкевич воевал в Добровольческой армии и в Крыму.

В конце сентября 1923 г. с паспортами на имя супругов Шульц Захарченко и Радкевич перешли советско-эстонскую границу. С ними шел еще один человек – гардемарин Буркановский, но он не выдержал тяжести пути и отделился от группы. Всю ночь шли по топким болотам, рискуя погибнуть в них. Добрались до Луги, а оттуда – до Петрограда и, наконец, до цели – Москвы. У них была явка к одному из руководителей “Треста” – Э. Стауницу, который проживал на Маросейке. Тут им сменили документы. Из супругов Шульц они превратились в супругов Красноштановых. Стауниц стал Касаткиным. Итак, Упелиньш-Опперпут-Селянинов-Стауниц-Касаткин… В задачу Красноштановых входила проверка “Треста” как монархической организации и установление контактов с засылаемыми в Россию кутеповскими боевиками.

Из квартиры на Маросейке Опперпут перевез Захарченко и Радкевича в Малаховку, где они пробыли около двух недель. Кутепову через ведающего его канцелярией полковника А. Зайцева сообщили, что “впечатления от этой группы лиц (т. е. людей “Треста” – Г. И.) самое благоприятное: чувствуется большая спайка, сила и уверенность в себе. Несомненно, что у них большие возможности, связь с иностранцами, смелость в работе и умение держаться”. Захарченко и Радкевич сообщали также, из каких источников, по их мнению, “Трест” финансируется. Они считали, что крупные суммы поступают от контрразведок Польши, Эстонии, Финляндии и, вероятно, Франции. В определенной мере это было так. По специальному решению Реввоенсовета и Наркомата иностранных дел было создано особое бюро, занимавшееся изготовлением дезинформирующих документов, которые через “Трест” передавались иностранным штабам. Там этими “документами” весьма интересовались и платили за них хорошо. “Иностранные миссии, – писали Захарченко и Радкевич, – перед ‘трестовцами’ заискивают: по-видимому, их люди имеются повсюду, особенно в Красной Армии.”

Понятно, что главным источником финансирования “Треста” была организация, к иностранным спецслужбам отношения не имеющая. В письме к Кутепову Захарченко называла “ВИКО” (Всероссийский инвалидный комитет), основанный, якобы, Якушевым. ¹⁹

Говоря о политических намерениях “Треста”, Захарченко и Радкевич указывали: “Их лозунгом является Великий князь Н. Н. и полномочия от него дать от его имени Манифест в момент, когда они найдут возможным”. И в других посланиях Мария Владиславовна особо предостерегала “от преждевременного выступления под давлением легкомысленных, действующих из личной выгоды людей”. ²⁰

Для легализации супругов Красноштановых “Трест” определил их на “работу”. На Центральном рынке открыли палатку по продаже мелкого ширпотреба, и Красноштановы стали в ней заправскими торговцами. “Куратор” Касаткин часто посещал тут Красноштановых. Чтобы укрепить доверие посланцев Кутепова к “Тресту”, Марии Владиславовне была предложена секретарская и шифровальная работа: отправляемая “трестовцами” почта теперь часто шла через нее. Несколько раз сама Мария Владиславовна через “окно” переходила границу, была в Финляндии, Польше, в Париже. Встречалась с Кутеповым. Одним (например, Шульгину) она казалась красивой женщиной с решительным характером. Другим, напротив, – малопривлекательной внешне, с обветренным, грубоватым лицом. Одевалась она просто: пиджак мужского покроя и сапоги. Так же через “окно” Захарченко возвращалась в Москву, становилась Красноштановой – продавщицей на Центральном рынке.

Хотя в момент создания перед “Трестом” было поставлено несколько задач (дезинформация иностранных разведок, отслеживание политической ситуации правых кругов эмиграции, раскол и разложение их и т. д.), обстановка сложилась так, что на первый план выдвигалась борьба с террористической деятельностью кутеповской Боевой организации. Один из агентов Кутепова вспоминал, что кутеповская вера во всесилие террора исходила, как ни странно, из… революционной практики. Он говорил, что террор революционеров привел, в конце концов, к краху монархии. Так и антисоветский, антибольшевистский террор закончится падением большевизма.

“Трест” во взаимоотношениях с кутеповцами вел тактику, которая, казалось бы, должна была насторожить Кутепова и которая действительно настораживала некоторых эмигрантов правого, монархического лагеря (например, Н. Чебышева, Климовича, да и самого Врангеля). “Трестовцы” постоянно и настойчиво доказывали, что террор, проводимый внутри Советского Союза, лишь помешает организации антисоветских сил, в частности, группирующихся вокруг “Треста”. Самое главное – как раз воздержаться от террористических выступлений, во всяком случае, до того времени, которое укажет “Трест”. Якушев в письмах к Кутепову прямо взывал: не мешайте нам своими разрозненными выступлениями, мы лучше знаем ситуацию, чем некоторые “мануфактуристы” (так в переписке называли эмигрантов).

Однако в “Тресте” не могли не понимать, что противодействие кутеповской Боевой организации, в конце концов, вызовет подозрения. Поэтому Якушев продолжал уверять Кутепова, что “Трест” держит курс в основном на него и Великого князя. Якушев писал эмигрантскому “трестовцу” С. Войцеховскому: “В отношении Бородина (Кутепова – Г. И.) можете, в частности, сказать, что мы ему доверяем и не предполагаем менять на Сергеева” (Врангеля – Г. И.). И Кутепов доверял “Тресту”. Дело дошло до того, что летом 1925 г. он согласился на предложенное ему Якушевым номинальное вхождение в правление МОЦР (“Треста”). Конечно, это было символическое объединение Боевой организации Кутепова с “Трестом”, но оно свидетельствовало о “взаимном доверии”.

С другой стороны, ГПУ решило внести в “Трест” “раскол” по вопросу о терроре. Собственно, раскол и в действительности существовал, но теперь следовало его “демонстрировать”, создавая впечатление, что в “Тресте” есть силы, отстаивающие террор, т. е. полностью согласные с Кутеповым. Ярой сторонницей террора была, конечно, Мария Владиславовна Захарченко. Отпор ей давал Опперпут и другие “трестовцы”. Надо сказать, что “Трест” переиграл своих эмигрантских подопечных. В течение всей его деятельности (1922-1927 гг.) терактов на территории Советского Союза не было. В 1923 г. был убит советский дипломат А. Воровский и ранены его помощники, но это случилось в Лозанне, а террористы дроздовец М. Конради и помогавший ему А. Полунин с кутеповской организацией связаны не были. Защиту террористов негласно организовывал А. Гучков. Летом 1927 г. террорист Б. Коверда застрелил советского посла Войкова в отместку за участие того в убийстве царской семьи в Екатеринбурге в 1918 г. и сокрытии тел убитых. Но и Коверда, как и Конради, похоже, действовал в одиночку, а теракт произошел в Варшаве. Кутеповская же Боевая организация и ее посланцы в “Тресте” намеревались вести террористическую деятельность в СССР. Скорее всего, под сильным влиянием “Треста” приходилось ждать…

У обосновавшихся на Центральном рынке кутеповских эмиссаров Красноштановых это ожидание вызывало повышенную нервозность. Когда однажды Стауниц (Касаткин) был вызван в милицию, в “Тресте” возник переполох. Ломали голову, что могло стать причиной, приступили к ликвидации некоторых писем и документов, готовились и к худшему. Отлегло, когда выяснилось, что Стауница вызвали по налоговому вопросу. Особенно мучительно переживала “бездействие” Мария Владиславовна, всегда рвавшаяся в бой. И только авторитет Якушева, перед которым она преклонялась, на время сдерживал ее. Но вот в начале 1925 г. блеснул луч надежды. Исходил он не из кутеповской организации, а от аса английской разведки Сиднея Рейли.

Сидней Рейли

Имя этого человека было хорошо известно в советских правящих кругах еще с 1918 г. Это был весьма проницательный, опытный, отчаянно смелый агент Intelligence Service, по своей натуре склонный к авантюризму. Кажется, до сих пор никто точно не знает о его происхождении. Некоторые пишут, что по происхождению он ирландец, другие выводят его корни из Одессы. По одной версии, отец будущего «суперагента» – маклер, некий еврей Марк Розенблюм. По другой версии – доктор-психиатр, а по третьей – полковник русской армии. Путаница и с матерью Рейли. Одни считают ее полькой русского происхождения, другие – англичанкой, третьи – еврейкой. Надо думать, что сам Рейли не без умысла внес в эту генеалогическую неразбериху немалый вклад.

В 1897 г. молодой Розенблюм уехал из Одессы в Англию, здесь женился на ирландке М. Рели-Кэллэган, взял ее фамилию, под которой и завербовался в английскую разведку в чине лейтенанта. В 1905-1914 г. он действовал в России, затем в Европе, а в начале 1918 г. объявился в Одессе и занялся организацией агентурной сети для внедрения ее в Красную Армию. Еще через некоторое время Рейли в Петрограде. Он и некоторые другие иностранные представители вынашивали грандиозную цель: ни больше ни меньше, они планировали заговор с целью свержения Советского правительства для восстановления антигерманского Восточного фронта. В план входили убийства Ленина и других руководителей СНК и партии. Заговор основывался на подкупе крупного красного командира Э. Берзиня и коменданта Кремля П. Малькова. Им предполагалось передать сумму в 1 млн. 200 тыс. р. – сумма по тем временам весьма солидная (Ленин получал 500 р. в месяц). Но полученные от Рейли и других деньги были тут же переданы Свердлову и Дзержинскому. В конце ноября – начале декабря 1918 г. революционный трибунал судил арестованных британского агента Б. Локкарта, французского консула Гренара и, заочно, скрывшегося С. Рейли. Вся тройка была приговорена к расстрелу, но в конце концов Локкарта и Гренара выслали из Советской России, а Рейли бежал в Англию.

Рейли переехал в США, где занялся бизнесом: основал фирму «Сидней Беренс – индийский хлопок». Дела шли неплохо, но это была не та работа, которую Рейли хотел делать каждый день. Его натура требовала совсем другого. И остро тянула Россия, которой все еще управляли ненавидимые им большевики, по его выражению, «эта раковая опухоль, поражающая основы цивилизации», «силы антихриста».

Он установил тесные отношения с некоторыми кругами российской эмиграции, сошелся с Б. Савинковым, которого считал наиболее сильной личностью для борьбы с большевизмом. Но летом 1924 г. Савинков оказался в руках ОГПУ. Рейли не верил в искренность заявлений Савинкова о его признании Советской власти.

Зимой 1925 г. Рейли получил письмо от своего соратника по английской разведке Дж. Хилла, в котором тот сообщал о подпольной антисоветской организации в Москве и желании ее представителей встретиться с Рейли прямо там для обсуждения важных вопросов.

Из этого следовало, что «Трестом» заинтересовались не только разведслужбы стран-лимитрофов, но и такая разведка, как британская. Рейли, однако, воздержался от немедленной поездки в Москву: он, возможно, учитывал судьбу своего друга Савинкова. Тем не менее, переписка с кутеповскими посланцами в Москве завязалась. Инициативу тут проявил Якушев, который по некоторым данным получил задание постараться вывезти английского суперагента на территорию СССР, как это было годом раньше с Савинковым.

Захарченко-Шульц считала переписку с Рейли огромной удачей. Она знала, что наиболее действенной тактикой борьбы Рейли считал террор (ставя в пример «Народную волю») и рассчитывала, что своим «весом» он, наконец, даст столь долго ожидаемый толчок терроризму. В конце марта 1925 г. Рейли вошел в связь с представителем Великого князя Николая Николаевича, бывшим морским офицером Н. Бунаковым, давая ему понять, что готов направиться в Россию. 4 апреля Рейли получил копию письма из Гельсингфорса, в котором руководители МОЦР сообщали, что ждут его в Москве, где можно будет детально обсудить его планы и предубеждения. Мария Владиславовна торжествовала: она верила в то, что такая личность, как Рейли, активизирует, наконец, «террористическую пассивность» кутеповцев и «Треста».

Гибель Рейли

Как мог столь опытный разведчик, каким был С. Рейли, пренебречь профессиональной бдительностью и двинуться в нелегальный поход в Советскую Россию? Конечно, немалую роль тут сыграла старая, закоренелая вражда Рейли к большевикам, которых Рейли неудачно пытался сбросить еще в 1918 году. Повлиял, бесспорно, и авантюрный характер Рейли. Но всего этого, пожалуй, было бы недостаточно. Объяснение нужно искать в том числе и в общем контексте англо-советских отношений того времени. Англия признала Советский Союз в 1924 г., у власти тогда находились лейбористы. Готовился к подписанию обширный торговый договор между двумя странами, в котором СССР был крайне заинтересован. Однако консервативные силы в Англии, боровшиеся за возвращение к власти, выступали против подписания такого договора.

В октябре 1924 г. в английских средствах массовой информации получило широкое хождение так называемое «письмо Зиновьева»[21] (он был в это время председателем исполкома Коминтерна), или – «красное письмо». Суть его заключалась в инструкциях, которые Коминтерн давал английским коммунистам для совершения, ни много, ни мало, социалистической революции в Англии. Среди этих инструкций имелись и такие, которые Коминтерн действительно разрабатывал для коммунистических партий, так как вел широкую антикапиталистическую пропаганду. Но «письмо Зиновьева» являло собой фальшивку, и установить это не составляло особого труда. Тем не менее, «письмо Зиновьева» появилось в нужное время: оно должно было «отрезать» лейбористам путь к власти и привести к ней консерваторов. В определенной мере оно сыграло свою роль. С 1924 по 1929 г. Англией управляло консервативное правительство С. Болдуина.

Понятно, что это правительство и его спецслужбы проявляли большой интерес к внутреннему положению СССР. Сведение, что там существует и уже несколько лет действует довольно крупная антисоветская организация правого толка[22] вызвало в английских верхах интерес. С другой стороны, именно этот интерес, как можно полагать, не мог не настораживать «Трест» и ОГПУ: английская разведка располагала значительно большими возможностями, чем разведки стран-лимитрофов, и в принципе могла иметь относительно «Треста» свои планы. Одним из наиболее опытных разведчиков, который мог бы определить «уровень антисоветизма» в России и действительную сущность «Треста», был, конечно, Рейли.

Свою программу террора, в том числе против руководящих деятелей Советской России, Рейли изложил Н. Бунакову, у которого имелись прочные связи с «Трестом». Бунаков познакомил Рейли с Марией Владиславовной Захарченко и Якушевым, которые в сентябре 1925 г. приехали в Гельсингфорс из Ленинграда (Красноштановых перевели туда). Это они уговорили Рейли нелегально посетить Россию, гарантируя ему полную безопасность перехода советско-финской границы через специальное «окно», якобы надежно организованное «Трестом». После некоторых колебаний Рейли согласился. Жене, Пепите Бабадилье, он оставил письмо, в котором писал: «Я уезжаю сегодня вечером и возвращусь во вторник. Никакого риска… Если случайно буду арестован, это будет не более как по незначительному обвинению. Мои новые друзья настолько могущественны, что добьются моего освобождения». Крупно же уверовал Рейли в «Трест»! Фактически он просил жену в случае его невозвращения в указанное время, не начинать розысков. Возможно, впоследствии это и дало поводы для слухов относительно судьбы Рейли…

О согласии Рейли прибыть в Россию Якушев доложил Дзержинскому и Менжинскому. Они дали «добро». И в августе 1925 г. Рейли приехал в Париж, где встретился с Кутеповым. В состоявшемся разговоре Рейли в сущности повторял «трестовскую линию». Он выражал сомнения в энергии эмиграции, но соглашался с Кутеповым в оценке возможностей внутренних антисоветских сил, представляемых, в частности, «Трестом».

25 сентября 1925 г. Радкович и Розенстрем довели Рейли до станции Куоккола. Дальше пошли пешком к реке Сестре, где было оборудовано «окно». Переправились. На том берегу Рейли встретил советский пограничник Тойво Вяхья (И. Петров). Выполняя указания чекистов, он доставил Рейли в Парголово, где посадил в поезд, шедший в Ленинград. В вагоне Рейли «приняли» чекист Щукин и сам Якушев. Утром 26 сентября прибыли в Ленинград, а вечером в международном вагоне направились в Москву. На другой день инсценировка достигла кульминации. На даче в Малаховке состоялось «заседание Политсовета МОЦР». Рейли выступил на заседании, можно сказать, с инструктажем. Во-первых, он указал, что «Трест» должен вступить в контакты с английской разведкой. Во-вторых, внедрить своих людей в Коминтерн, дабы получать секретные сведения о его деятельности. Уже отсюда можно предположить, что, проникая в Россию и идя на связь с «Трестом», Рейли действовал не только по собственной инициативе. За ним, скорее всего, стояла английская разведслужба.

После обсуждения задач, выдвинутых Рейли, он должен был в тот же день выехать в Ленинград и затем в Финляндию. Попрощался с чекистами – «членами правления МОЦРа», сел в машину. Повезли его, однако, не на Ленинградский вокзал, а на Лубянку, во внутреннюю тюрьму. Казалось бы – точка: операция кончена. Но нет. В ночь на 29 сентября С. Пузицкий и его помощники выехали на финскую границу, к деревне Ала– Кюль. Тут была инсценирована перестрелка между пограничниками и Рейли с его людьми. Советские газеты сообщили, что два человека в завязавшейся перестрелке погибли.

А в Ленинграде, как и было условлено, Рейли ждали Гога Радкевич и Мария Захарченко. Он не являлся. Верили, что Рейли не мог погибнуть: ведь он шел через «трестовское окно», гарантировавшее безопасность. Радкевич и Захарченко выехали на границу с целью выяснения случившегося. Видимо, они пришли к заключению, что произошло несчастье и Рейли погиб случайно. Захарченко вернулась в Ленинград, а Радкевич через другое «трестовское окно», у станции Столбун, перешел польскую границу. Варшавский представитель «Треста» Ю. Артамонов писал: «Происшествие, по-видимому, случайность. ‘Тресту’ в целом опасность не угрожает. А это уже счастье, так же, как и то, что Якушев не поехал провожать Рейли».

В самом «Тресте» тоже было сделано все, чтобы отвести от себя любые подозрения. Однако Мария Владиславовна была безутешна, считая себя виновной в смерти Рейли. Якушеву она писала: «У меня в сознании оказался какой-то провал, у меня неотступное чувство, что Рейли предала и убила лично я. Я была ответственна за окно». В сущности, так оно и было, хотя Мария Владиславовна не подозревала, кто стоит за этим «окном». Провал и гибель Рейли, с которым она связывала так много ожиданий на оживление работы против большевизма, нанесли ей тяжелый моральный удар. И можно предположить, что он в дальнейшем сыграл свою роль в конце «Треста»…

Но Рейли пока был жив. Арестованный, он находился в тюрьме на Лубянке, в особой камере №73, обставленной почти как гостиничный номер-люкс. ОГПУ ждало от Рейли столь же многого, как от Б. Савинкова, камера которого тоже была обставлена со всем комфортом. Допрашивали Рейли Г. Ягода, Пиляр, В. Стырне и др. Он предпочитал молчать или «путаться в показаниях». По некоторым свидетельствам, доложили И. Сталину, который знал об «узнике № 73». От него будто бы и последовал приказ о расстреле. Это произошло 5 ноября 1925 г. в Сокольниках. Было ли это приведением в исполнение прежнего приговора зимы 1918 года? В определенной степени, да. Но тот приговор утяжелился обвинением в шпионаже, связях с эмигрантскими антисоветскими кругами, подготовкой террора. К тому же, кажется, существовали и другие соображения, которые подвели английского «супершпиона» под чекистскую пулю. «Выход» Рейли на «Трест» создавал перспективу превращения его в подпольную антисоветскую организацию, «втягивающую» в себя не только правые круги российской эмиграции и некоторые разведки стран-лимитрофов, но и спецслужбы больших европейских стран, а то и Америки: ведь Рейли был прочно связан и с американской разведкой. Такое «разбухание» «Треста» не входило в планы ОГПУ: оно могло, во-первых, осложнить отношения СССР с европейскими державами, и, во-вторых, ослабить контроль ОГПУ над «Трестом». Жизнь Рейли, в конечном счете, была принесена в жертву – с тем, чтобы обрубить нити «Треста», шедшие за пределы, ему установленные.

Только еще через два года о смерти С. Рейли было сообщено официально. Но и тогда находилось немало людей, не верящих в исчезновение английского «супермена». Ходило множество слухов о том, что его видели в разных частях мира живым и здоровым, что он дожил до глубокой старости. Впрочем, так случается со многими людьми типа С. Рейли, например, с другим «героем» «Треста» Э. Стауницем-Опперпутом. Убитый, он еще долго, по слухам и свидетельствам, продолжал жить. Но об этом – дальше.