Текст книги ""Трест": легенды и факты"

Автор книги: Генрих Иоффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

«Три столицы» Шульгина

Далеко не все уверовали в «случайность» гибели С. Рейли. Те, кто видели в «Тресте» «филиал» ГПУ, еще больше утвердились в своем мнении. Это одновременно рождало у них и душевную боль: выходит, Россия потеряна, надеяться не на что и вечным уделом становится постылая эмиграция…

Василий Витальевич Шульгин был не из таких. Имя его значилось среди «первых номеров» не только в Гражданскую войну и не только в период Белой эмиграции. Оно было хорошо известно еще до революции. Издатель популярной правой газеты «Киевлянин», он трижды избирался в Государственную думу, был там одним из наиболее ярких ораторов фракции националистов-прогрессистов. В 1915 г. Шульгин вышел из фракции националистов и вступил в Прогрессивный блок, сблизившись со своими бывшими противниками – либералами (кадетами). И все же не дореволюционной общественной и политической деятельностью имя В. В. Шульгина оказалось навсегда вписано в русскую историю. Именно А. Гучков и В. Шульгин приняли у Государя Николая II отречение от престола. Всю Гражданскую войну Шульгин провел с Добровольческой армией. Идеологически он занимал правые позиции, выступал как монархист, пропагандируя свои идеи в издаваемых им газетах «Россия» и «Великая Россия».

Размышляя над причинами краха Белого дела, Шульгин пришел к оригинальному выводу. На смену Ленину, считал он, «придет Некто». Этот «Некто» будет красным по волевой силе, но белым по преследуемым целям. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям… «Весь этот ужас, который сейчас навис над Россией, – полагал Шульгин, – это только страшные, ужасно мучительные… роды самодержца».[23]

В эмиграции Шульгин был близок к Врангелю, хотя между ними существовали и разногласия. Шульгин, как уже отмечалось, открыто пропагандировал монархизм, Врангель, тоже бывший монархистом, считал, однако, что армия должна быть вне партий и не торопился с поднятием монархического флага. А вскоре к этому разногласию добавилось и еще одно. Шульгин был одним из первых белых идеологов, с кем встретился «трестовец» Якушев. Напомним, что на этой встрече, кроме Шульгина, присутствовали Н. Чебышев, Е. Климович и др. Но если, например, Чебышев заподозрил в Якушеве и представляемом им «Тресте» что-то неладное, то Шульгин, похоже, поверил в «Трест», поверил Якушеву, который сказал ему: «Вы знаете, что такое ‘Трест?’ ‘Трест’ – это измена Советской власти, измена, которая поднялась так высоко, что вы не можете себе представить».

Но Шульгин как раз мог себе представить, как с течением времени многие революционные завоевания будут постепенно изживаться, а исконные исторические корни – давать все больше ростков. Судя по многим высказываниям Шульгина, он не был партийным монархистом, т. е. сторонником государственности обязательно в форме монархии. Скорее он был государственником-монархистом. Еще накануне Октября, выступая в собрании думцев и обращаясь к левым депутатам, Шульгин говорил: «Мы предпочитаем быть нищими в этой стране. Если вы можете нам сохранить эту страну и спасти ее, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем!»

«Трест» привлекал Шульгина по трем причинам. Во-первых, как идеолога и политика. Во-вторых, Шульгин сам, собственными глазами рассчитывал убедиться в действительной монархичности «Треста». Ведь сомнения таких людей, как Врангель, Чебышев, Климович и др., не могли пройти мимо него. Наконец, была и еще одна причина, притягивавшая Шульгина к «Тресту» – его старший сын Вениамин, пропавший во время Гражданской войны. Шульгин и раньше прилагал все возможные усилия к его розыску. Наконец, дошли сведения, что Вениамин – в Виннице, будто бы в одной из больниц. В разговоре с Якушевым Шульгин поинтересовался, не может ли «Трест» оказать ему содействие в этом важном для него деле. Якушев пообещал.

Шульгин, естественно, хотел, чтобы его поздка в Россию при поддержке «Треста» проходила в полной тайне. Но сделать это не удалось. В Сремских Карловцах, где он жил, пошли слухи о том, что Шульгин-де собирается нелегально проникнуть в Россию и благополучно вернуться. Люди, близкие к Шульгину, пытались отговорить его от рискованной поездки. Чебышев уверял в том, что Шульгин попадет в руки большевиков и ему «припишут различного рода политические отречения», как это произошло с Б. Савинковым. Шульгин был спокоен за себя. В то, что «Трест» – это учреждение ГПУ, он не верит. Но если даже так, то «Тресту» есть смысл «выбросить» Шульгина обратно, т. к. его возвращение лишь укрепит доверие к «трестовцам». Не убедил его и сам Врангель, прямо указавший, что Якушев – провокатор.

Не забывая об участи Савинкова, Шульгин оставил генералу Л. Артифексову письмо, в котором писал, что хотя и едет он в Россию по личным мотивам, но в случае ареста все должны знать, что он – Шульгин – был и остается непримиримым врагом большевизма. «Поэтому, – писал он, – каким бы то ни было их (большевиков – Г. И.) заявлениям о моем ‘раскаянии’ или с ними ‘примирении’, прошу не придавать никакой веры».[24] Итак, прямая заинтересованность Шульгина побывать в России очевидна. Но какую цель мог преследовать «Трест», стремясь «вывезти» Шульгина на территорию Советской России? Одно дело Савинков или Рейли. Савинков концентрировал вокруг себя боевые силы. Рейли имел тесные связи с разведками и контрразведками многих стран. А Шульгин? В эмиграции он был известен и даже знаменит не как террорист, боевик или разведчик, а как идеолог, талантливый писатель, публицист, автор нескольких книг о революции и Гражданской войне, множества статей по политическим вопросам. Шульгина читали во всех эмигрантских кругах. Его слово было значимо. Книги Шульгина – «Дни» и «20-й год» были хорошо известны и в Советском Союзе. Были они и в ленинской библиотеке. Шульгин – монархист по убеждению – был все же лишен партийных шор. Так, например, рассказывая о Белом движении, он не обошел тему его разложения в конце Гражданской войны. Литератор, писатель часто брал в нем верх над человеком политики, человеком партии. И именно такой писатель, по расчетам советских властей и руководства ОГПУ, не чуждый сменовеховства, понимания эволюции событий, мог увидеть в СССР черты роста и развития, показать их в своей книге, если он ее напишет. Неизвестно, кто и где принял решение через «Трест» «пригласить» Шульгина в Россию, имея в виду дать ему возможность ознакомиться с ситуацией в СССР и порекомендовать написать книгу обо всем увиденном. Без ОГПУ и, скорее всего, лично без Дзержинского, это решение, конечно, не обошлось…

Осенью 1925 г. Шульгин выехал из Сремских Карловиц в Польшу. В Варшаве обсудил с Ю. Артамоновым «нелегальный переход» в Россию через «трестовское» окно близ станции Столбцы и получил паспорт на имя Иосифа Карловича Шварца. Сопровождал «Шварца» некий Иван Иванович, в действительности чекист М. Криницкий. Шульгин прибыл в СССР 6 февраля 1926 г. В сопровождении сотрудников КРО ОГПУ он побывал в Киеве, Москве и Ленинграде. В Винницу его не пустили: сказали, что сами займутся поисками Вениамина. 26 января 1926 г. Шульгин в сопровождении того же Кривицкого выехал обратно. Через то же «окно» возле Столбцов они перешли границу и прибыли в Варшаву, где Шульгин вновь встретился с Ю. Артамоновым. От своей поездки он был прямо-таки в восторге: мысли «контрабандистов» (так он называл «трестовцев») во многом совпадали с мыслями некоторых правых кругов эмиграции и его, Шульгина. В конце марта Шульгин прибыл в Париж, где полным ходом под руководством П. Струве шла подготовка к Зарубежному съезду, который, как предполагалось, определит политическую линию монархической эмиграции. Вдохновленный своими радужными наблюдениями, Шульгин полагал, что они так или иначе должны быть отражены в съездовских резолюциях. Он знал, что на съезде будут бороться различные направления монархизма и считал, что те выводы, к которым он пришел в России, могут и должны объединить съезд, тем более в вопросе о стратегии и тактике борьбы с большевизмом на новом этапе. Действительно, если в своей объединительской работе Зарубежный съезд не достиг цели, другая часть его деятельности, заключавшаяся в «подготовке к активной борьбе с большевиками», завершилась при почти полном согласии. Делегат Ю. Семенов заявил, что борьба с Советской властью «должна вестись всякими способами и не должна исходить из единых выступлений». «Зарубежная Россия, – говорил он, – войну с коммунистическим интернационалом приняла и от нее не откажется».[25]

Но это и было как раз то, от чего «Трест» всеми имеющимися средствами должен был помешать эмигрантским боевым центрам и в чем, видимо, «трестовцы» сумели убедить Шульгина. Предвидя выступления, подобные Семенову, Шульгин заранее писал П. Струве из Варшавы: «Для меня центр тяжести переместился после того, что я видел ipsissimus oculis. Я боюсь, что съезд возьмет неверную ноту, трактуя беспомощным и бесплодным то, что полно сока жизни. Во мне возродилась добрая вера Алексея Константиновича Толстого: ‘…А если над нею беда и стряслась, / Потомки беду перемогут’. Потомки? Что-то мне сдается, что дело будет скорее. Во всяком случае трактовать, как quantitй nйgligeable нашу метрополию совершенно невозможно… Будем помнить старину: ‘что город решит, на том и пригороды станут’».[26]

Однако шульгинские замечания и рекомендации не были учтены в резолюциях Зарубежного съезда. Прежде всего потому, что фактический организатор и руководитель съезда Струве в большей мере склонялся к кутеповским мерам борьбы с большевизмом, чем к «трестовским». Он вообще считал, что борьба эта требует разных методов и способов, в том числе и кутеповского террора, и изживания большевиков внутренними силами. Не обязательно, что город решит, на том пригород и станет. Может случиться и наоборот. Пригород (т. е. эмиграция) начнет, а город его всеми своими силами поддержит…

Поездка Шульгина в Россию и его благополучное возвращение, когда об этом стало известно из печати, выступлений и вышедших позднее «Трех столиц», произвело в эмиграции сенсацию. «Я был в совершенном восторге от моих ‘контрабандистов’» – писал сам Шульгин. Однако далеко не все разделяли радужную позицию Шульгина (он даже согласился послать текст книги на просмотр в Москву). Чебышев задавал ему вопрос: не считает ли он, что его поездка и возвращение связаны с некой большевистской организацией? Разве тезис о том, что не следует спешить со свержением Советской власти, пока не созреют для того соответствующие условия, не повторяет то, что настойчиво проводит в своих беседах Якушев, Потапов и др.? На подобного рода вопросы Шульгин давал ответ в «Трех столицах». «То, что казалось мне совершенно невероятным в эмиграции, удивительно просто формулировалось здесь. Ибо какой же выход? Злобно сидеть в подполье и ничего не делать? Или же делать все то, что позволяют обстоятельства? Первый выход – ни к чему. Второй есть что-то. Конечно, самый лучший выход – третий. Это одной рукой участвовать в жизни страны, делая все, что можно, а другой, понимая бренность советской власти, готовить ей, в подполье, преемников. Идеал – ‘коварно-приспособившиеся’. Впрочем, это еще вопрос: коварно ли это? Или просто знание того, что неизбежное неизбежно?»[27] Из этой логики следовал ответ на вопрос, что же делать после падения большевиков?

Шульгин передавал совет Якушева, с которым, как видно, полностью соглашался. «Поменьше ломки, не повторять ошибок революции 1917 года, сохранить следует все, что можно сохранить… Не надо углублять революцию, а локализовать ломку. Даже Советская конституция не так уж плоха; достаточно убрать из нее все глупости и модифицировать».

В «Трех столицах» Шульгин писал: «Когда Ленин голосом Чингиз-хана, стегающего нагайкой племена и расы, крикнул 6-ой части суши апокалиптическое слово ‘НЭП’ и в развитие сего прибавил издевательское, гениальное: ‘Учитесь торговать!’, – он сжег все то, чему поклонялся и поклонился тому, что сжигал. Так поступают или великие преступники или герои. Пусть Ленин герой! Так повернуть руль корабля мог только человек, который властвует над стихией!»

Как впоследствии показывал Шульгин допрашивавшим его смершевцам при аресте в 1945 г., за время пребывания в СССР он трижды встречался с Якушевым. Первый раз с Якушевым его свел Шульц (Радкевич). На встрече присутствовали еще двое, «по виду представлявшие собою солидных людей». Их интересовало положение эмиграции, но особенно – фигуры Врангеля и Кутепова и взаимоотношения между ними. Вторая встреча состоялась в январе 1926 г. Кроме Якушева, присутствовал некий «Антон Антонович», которого Шульгин счел за Опперпута, впоследствии разоблачившего «Трест». Во время этой встречи Якушев много говорил о программных установках «Треста», о его ориентации на Великого князя Николая Николаевича, предполагаемого в Верховные правители России. Говорил о крестьянском вопросе, причем предлагал решать его в духе столыпинской реформы. Любопытно, что Якушев в ходе этой встречи выразил сожаление, что не может связать Шульгина с Л. Троцким, которого назвал «государственным деятелем большого ума».

В феврале состоялась третья встреча с Якушевым. Тут Якушев высказал два «напутственных пожелания». Он выразил удовлетворение контактами с Кутеповым и, напротив, некоторое недовольство слабыми связями с Врангелем. И Якушев просил Шульгина посодействовать улучшению отношений Врангеля с «Трестом», что Шульгин принял с удовольствием. Второе напутствие имело литературный характер. Якушев просил Шульгина «отразить» в его литературной деятельности свои впечатления о поездке в СССР. Речь шла о будущей книге.

Напутствие относительно Врангеля Шульгину выполнить не удалось. Ни Шульгин, ни Климович не поколебали его отношение к «Тресту». Врангель был непримирим к Кутепову. В письме к Шатилову он писал о Кутепове: «Много сложнее вопрос о работе его в порученной ему Великим князем области. Как показал опыт, работа эта гибельна для тех, кто там в России творит то же дело, что и мы… Говорить с Великим князем, как показал опыт, бесполезно. Остается, быть может, одно – потребовать от А. П. или неопровержимые доказательства его утверждений, что работа его не потерпела краха, или потребовать от него от этой работы отойти… Удар по А. П. был бы ударом по В. К. Мы стоим перед заколдованным кругом».[28] Зато вокруг другого напутствия – написания книги – в эмиграции, когда книга вышла, разразилась настоящая шумиха. Книгу Шульгин хотел назвать «Контрабандисты», но в издательстве «Медный всадник» ее переименовали в «Три столицы». Под этим заголовком она и получила сенсационную известность.

Любовь и политика

К тому времени, когда в Москве побывал С. Рейли, а затем Василий Шульгин, в «Тресте» наметился раскол. Противостояние шло по линии активизации боевых и террористических действий. По одну сторону находились супруги Красноштановы – действительные кутеповцы в «Тресте», – где главную роль играла Мария Владиславовна Захарченко. По заданию ОГПУ Красноштановых курировал «министр финансов» МОЦР Стауниц-Опперпут. Поначалу Мария Владиславовна боготворила Александра Александровича Якушева. В частных разговорах она иногда даже выражала беспокойство по поводу тех радужных дней, когда большевики, наконец, исчезнут. Как уживутся между собой тогда такая крупная личность, как Якушев, и такие вожди, как Врангель или Кутепов?

Однако с течением времени очарование Александром Александровичем у Марии Владиславовны слабело. Причиной стала политика. Уже более 2-х лет Мария Владиславовна со своим Гогой Радкевичем, все чаще тянувшимся к зеленому змию, сидели на Центральном рынке, иногда, правда, выезжали за рубеж, но до террора, к которому так рвалась Мария Владиславовна, дело не доходило. Александр Александрович Якушев считал: рано, ошибочно, бесполезно; надо тщательно готовиться к удару наверняка. Захарченко жаловалась даже В. Шульгину. Он описывал ее так. «По ее карточкам, снятым в молодости, это была хорошенькая женщина, чтобы не сказать красавица. Я ее узнал уже в возрасте увядания, но все-таки кое-что сохранилось в ее чертах… Мне приходилось вести откровенные беседы с Марией Владиславовной. Однажды она мне сказала: ‘Я старею. Чувствую, это мои последние силы. В «Трест» я вложила все свои силы, если это оборвется, я жить не буду’».

Между тем, как раз у Марии Владиславовны и складывалось впечатление, что «это обрывается». Якушев упорно гнул свою «эволюционную линию», линию накапливания и организации сил, железное терпение Марии Владиславовны мало-помалу начинало перерастать в подозрение. Она гнала подозрение, убеждала себя в политической мудрости Александра Александровича, и мучалась. Кому она могла приоткрыть свою душу? Мужу – Гоге Радкевичу? Но он был вполне заурядный человек. Поэтому Мария Владиславовна все больше тянулась к «трестовскому» руководителю, их с Гогой куратору, по заданию ОГПУ следившему за ними, – Эдуарду Опперпуту-Стауницу-Касаткину. За Опперпутом уже было многое: командирство в Красной Армии, нелегальный переход в стан Савинкова, разоблачение савинковцев, арест ГПУ, переход на службу в ГПУ и по его заданию внедрение в «Трест». Вряд ли для такого человека «карьера» должна была закончиться на этом.

Политическое сближение Марии Владиславовны и Стауница закончилось тем, что они сблизились как любовники, причем со стороны обоих проявлялось, кажется, вполне искреннее чувство. Стауниц окружил Марию Владиславовну особым вниманием. Дело доходило до того, что, по некоторым свидетельствам, свою жену он заставлял обслуживать Захарченко. Об отношении Марии Владиславовны к Опперпуту говорит, в частности, ее письмо жене Рейли Пепите Бабадилье в мае 1927 г. (уже после их бегства из Москвы): «Конечно, все прошлое говорит против него. Вся моя душа возмущается против него. Но когда я подумаю о том, что он один из многих тысяч посмел восстать против всемогущества ЧК, нашел в себе силы сбросить величайшее бремя, я чувствую, что подло отворачиваться от него и отказывать ему в помощи в такую минуту… Твердо считаю, что мы должны помочь ему реабилитироваться и искупить прошлое своей собственной кровью или кровью своих недавних хозяев. Он говорит, что такова его собственная цель…»

Сближение Захарченко и Опперпута не осталось, конечно, в тайне от КРО ОГПУ. Решили, по-видимому, так: Стауниц будет получать важные и ценные сведения от Захарченко. Однако, судя по тому, что произошло позднее, когда Стауниц и Красноштановы бежали из Москвы в Финляндию, можно предположить, что Стауниц, каким-то образом узнав о предполагаемом конце «Треста», решился на новый поворот. Сообщив любовнице и Радкевичу все, что знал о «Тресте», это он и уговорил их немедленно уходить, чтобы не оказаться в руках ОГПУ.

* * *

Пожалуй, как раз к 1925 году «Трест» достиг пика своей деятельности. В «евразийское движение» удалось внедрить «трестовца» А. Лангового. Он даже выступил на евразийском съезде в Берлине, доказывая, что идеи евразийства быстро укрепляются в России. «Успехи трестовской легенды» достигли такой степени, что Якушев и др. повели политическую интригу с целью усугубления разногласий между Врангелем и Великим князем Николаем Николаевичем. В письме к Врангелю Якушев критиковал Великого князя за некоторые неверные высказывания и выражал желание установить более близкие связи с Врангелем.

Историки до сих пор спорят о причинах ликвидации легенды «Треста» весной 1927 года. Выдвигается много различных версий. Некоторые считают, что примерно к концу 20-х гг. «Трест» выполнил свою задачу, поскольку российская Белая эмиграция за десятилетие во многом израсходовала боевой запал, почерпнутый в борьбе с революцией. Если, как писал один эмигрант, в компартии становилось меньше «помазанных» и больше «примазавшихся», то и в эмиграции идейная сторона со временем отходила на второй план. Отодвигали ее тяготы эмигрантской жизни прежде всего. Не приходилось эмиграции слишком рассчитывать и на иностранную поддержку: к этому времени «полоса признания» СССР уже завершилась. Другие полагают, что «Трест» не мог больше существовать из-за раскола, который стал выявляться в вопросе тактики борьбы с большевиками. Внедрение в «Трест» Красноштановых (особенно Марии Захарченко-Шульц), выступавших за немедленный террор, могло все больше привлекать к «Тресту» людей, связанных с Кутеповым. В этом случае ОГПУ рисковало утратить контроль над «Трестом».

По мнению третьих, сильный удар по «Тресту» нанесла «эпопея» Шульгина. Даже гибель Рейли не могла настолько подорвать веру в «Трест». Она, в конце концов, воспринималась как нечто неизбежное в тех жестоких обстоятельствах, которые окружали «Трест». И нетрудно было понять, что как бы ни был силен «Трест», срывы и провалы могли быть и у него. Но как было понять историю с Шульгиным? Если «Трест» свободно пропустил его через свое «окно», столь же свободно «возил» затем по России и, наконец, через то же «окно» благополучно выпустил за границу, то не означало ли это, что «Трест» обладал возможностями самого ОГПУ? Ведь трудно было представить, что ОГПУ мог оставить «без присмотра» столь крупную политическую фигуру, какой был Шульгин. Значит, «Трест» почти наверняка действовал по указаниям ОГПУ. Конечно, «Трест» выиграл, получив от Шульгина книгу, в известном смысле даже рекламирующую послереволюционную Россию, но он и проиграл, усилив против себя подозрения у эмиграции. Что касается самого Шульгина, то он после выяснения, что его «возило» по России ГПУ, оказался, по его же словам, «в смешном и глупом положении». Как литератор он надолго замолчал, а позднее и совсем отошел от политической деятельности. Однако, несмотря на, казалось бы, целый ряд соображений в пользу «отработанности» «Треста», руководство ОГПУ не спешило его ликвидировать. На одном из совещаний В. Менжинский говорил, что можно было бы разыграть сценарий провала «Треста» в результате «обнаружения» его ОГПУ, но это способно привести к усилению кутеповского террора. Надо поэтому подождать и посмотреть, как будут развиваться события.

Но Стауниц-Опперпут уже понимал или ощущал надвигающуюся грозу. Он мог скрыться один, но поступил по-другому. О том, что надо «уходить» сообщил своим «кутеповским товарищам». Гога Радкевич пошел через «окно» в польской границе вместе с двумя новыми агентами Кутепова – Каринским и Шориным. А в ночь на 13 апреля 1927 г. в «окно» на финской границе прошли Опперпут (он приехал из Москвы) и Захарченко-Шульц (она была в Ленинграде). Опперпут, уходя, оставил у себя на квартире записку для жены, что скоро она услышит о нем как о международном авантюристе и, скорее всего, из Америки. А в Ленинграде на конспиративной квартире оказалась другая опперпутовская записка. В ней было сказано, что он, Опперпут, покидает СССР, но за сохранение тайн ОГПУ требует 125 тыс. рубл. Когда Артузову показали эту записку, он в сердцах произнес: «Конец ‘Тресту’!»

О бегстве Опперпута было доложено Сталину (если вспомнить сожаления Якушева о невозможности познакомить Шульгина с Троцким, можно сделать вывод о том, что «Трест» курировался высшим советским руководством). Однако, исходя из установки Менжинского сохранять «Трест» по мере возможностей, Н. Потапову, вероятно, было дано указание написать Кутепову «объяснительное письмо» с тем, чтобы попытаться убедить того, что, несмотря на провокаторство «азефа» Опперпута, главные позиции «Треста» целы. «Хладнокровию и распорядительности Рабиновича (А. А. Якушева – Г. И.), – писал Потапов, – мы обязаны тем, что кое-как овладели положением… В настоящий момент Рабинович находится, по-видимому, в относительной безопасности – связь с ним имеем… К счастью, кажется, никаких архивов Правления никогда у Касаткина не было». Письмо Потапова свидетельствует о том, что, несмотря на наличие ряда «объективных причин», основной удар по «Тресту» нанес Опперпут, его бегство в Финляндию.

Конечно, Опперпутом, скорее всего, двигал страх ликвидации «Треста» сверху. Но нужен был толчок, который заставил бы его решиться на побег. Среди ряда факторов наиболее вероятным представляется «фактор Марии Владиславовны». Мария Владиславовна не только не уступала Опперпуту в смелости, решительности и воле, она, пожалуй, даже превосходила его в этом. Ее ненависть к большевизму доходила до фанатизма, а фанатики чаще всего способны оказывать мощное влияние. Вместе Опперпут и Захарченко бежали из «Треста», вместе через некоторое время вернулись в Москву.