Текст книги "Путь Меча"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Кос тоже взглянул на мою находку.

– Бабка выронила, – коротко и без особой приязни заявил он, как будто бы только что не раскланивался перед этой бабкой, словно она была матерью эмира Дауда. – Больше некому.

Я кивнул. Утром надо будет отдать. Но... В последнее время я стал слишком любопытен. Это даже начало входить у меня в привычку. Скорее всего – ерунда. Ничего особенного там не записано. Письмо, купчая или что-нибудь в этом роде.

И все же...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

«...и тогда Имр-уль-Кайс спросил Антару:

– О Абу-ль-Фаварис, скажи мне, сколько ты знаешь названий и прозвищ меча?

И Антара ответил:

– Слушай и запоминай, что я скажу: он называется Меч, Беда, Суровый, Повелитель, Прямой, Гибель, Смерть, Блеск росы, Быстрый, Великий, Острый, Полированный, Блестящий, Благородный, Посланец смерти, Вестник гибели, Ветвь, Покорный, Лезвие, Прекрасный, Бодрствующий, Горделивый, Решающий, Нападающий, Послушный, Ровный, Режущий, Кончина, Судьба, Честный, Верный, Начало, Конец, Разящий, Гнев, Плачущий кровью, Рассеивающий горе, Мужественный, Закаленный, Отсекающий, Синий, Цветущий, Возвеличивающий, Стирающий, Разделяющий, Чудо, Истина, Путь, Разящий героев, Друг, Заостренный, Отточенный, Кровавый, Защитник, Светлый, Услада очей, Уплата долга, Проливающий кровь, Губительный, Товарищ в беде, Владыка змей, Жаждущий – вот немногие имена и прозвания меча, о Имр-уль-Кайс!»

Вот что было записано в свитке Матушки Ци.

И на полях, быстрым летящим почерком:

«Сказители Нижнего Дурбана в “Песне о смерти Антары Абу-ль-Фавариса” поют не встречающийся более нигде бейт о том, что за миг до смерти Антара приподнялся на ложе и воскликнул: “Будь проклят день, когда оружию стали давать имена!”»

И еще:

«Седьмой год эры правления “Спокойствие опор”, Мэйлань – Ю Шикуань, меч “девяти колец” Цзюваньдао по прозвищу Ладонь Судьбы. Ущелье Воющих Псов в Хартуге.

Семнадцатый год эры правления “Спокойствие опор”, Мэйлань – Лян Анкор-Кун, прямой меч Дан Гьен по прозвищу Скользящий Перст».

...Я еще раз перечитал пергамент. Кроме того, что неизвестный Лян Анкор-Кун явно приходился мне родичем – старшим? младшим? – я не понял больше ничего.

Единорог, узнав о свитке, сообщил мне, что Блистающий Цзюваньдао – я отчетливо увидел кривой широкий меч с девятью кольцами на массивном обухе – еще при отъезде Единорога из Мэйланя (то есть сотню лет тому назад!) был старейшиной рода Кривых мечей и входил в Совет Высших Мэйланя.

Более того – он был правителем Мэйланя.

Меч моего неизвестного родича Ляна, прямой Дан Гьен по прозвищу Скользящий Перст, тоже, оказывается, был старейшиной – только уже рода Прямых мечей – и тоже входил в тамошний Совет. Именно он в свое время отослал Единорога – и своего почти что племянника, ибо они были в родстве – в Кабир.

Ссылка состоялась без объяснения причин.

Все это мне ужасно не понравилось. Во-первых, я ничего не мог понять, кроме каких-то крох, а во-вторых, эти крохи разом влетели в сапог моей судьбы и ужасно натирали ногу рассудка. Пока я изощрялся в подобных рассуждениях, Единорог что-то прикинул и сказал, что он не уверен до конца, но седьмой год эры правления «Спокойствие опор» – это, похоже, прошлый год. Как раз прошлым летом и пришло какое-то послание от Совета Высших Мэйланя, и наш двоюродный брат (в смысле Единорогов брат) Большой Да-дао-шу спешно уехал из Кабира в Мэйлань. Может быть, Большой Да был вызван мечом Цзюваньдао, старейшиной рода Кривых мечей и правителем Мэйланя Цзюваньдао?

«Ты у меня спрашиваешь?» – поинтересовался я.

Единорог не отозвался.

Тогда я сказал ему, что это совпадение. А он сказал мне, что когда меч в десятый раз не попадает в собственные ножны, то это не совпадение, а привычка. И не с нашим везением кивать на совпадения. А я сказал ему...

А Кос сказал мне, чтобы я прекратил бормотать себе под нос невесть что, и шел спать.

Ну, мы и пошли спать.

2

Утром в мою отоспавшуюся голову пришли довольно странные мысли; пришли и расположились, как у себя дома.

Я вдруг подумал, что все изменения, происшедшие со мной – железная рука, доспех, опыт потерь и находок, знакомство с насильственной смертью – все это не главное, не единственно важное, отличающее Чэна Анкора Прежнего от Чэна Анкора Настоящего.

Главное, вне всякого сомнения, началось с падения моей отрубленной руки на турнирное поле – но не в потере самой руки было дело. Удар Но-дачи разрубил надвое нить моей судьбы, мой знак в этом мире рассыпался на мелкие кусочки, и я не связал обрывки нити, не склеил знака – я просто подобрал один из этих обрывков, горсть осколков, подобрал и пошел дальше.

Для Чэна Прежнего жизнь состояла из обилия ярких, запоминающихся мелочей, которые, подобно частям мозаики, складывались в рисунок действительности. Чэн Прежний воспринимал жизнь, как множество цветных картинок – золотое шитье халата, пушок на боку перезрелой айвы, узор «следы когтей» на сафьяне ножен, медные скрепы по краям, тень айвана, щербатая пиала в чайхане...

Жизнь была – подробной.

Каким увидел бы Чэн Прежний караван-сарай, выглядывая в окно? Наверное, таким...

«На поверхности хауза – небольшого водоема во внешнем дворе – весело прыгали солнечные зайчики. У коновязи, где стоял чей-то гнедой с выкаченными и налитыми кровью глазами, сидел на корточках рябой мальчик-служка в просторной рубахе до самой земли и чистил песком бронзовый таз. Нижняя ветвь кривой древней джиды бросала тень на его лицо – скуластое, сосредоточенное, с жестким профилем дейлемца-южанина...»

Здорово! Оказывается, еще могу... детали, мелочи, подробности! Видно, Чэн Прежний все-таки не до конца умер, а просто затаился до поры до времени в Чэне Настоящем, Сегодняшнем.

Просто-непросто...

Зато Чэна Настоящего почти совсем перестали интересовать подробности внешние, подвластные точному описанию; мелочи, которые можно потрогать. На первый план вышло непосредственно действие, которое можно только прочувствовать; и чувства, которые можно лишь ощутить, не успевая обдумать; и ощущения, личные ощущения при столкновении с этой стремительной и не всегда понятной для рассудка жизнью.

И отношения между мной и людьми. И Блистающими. И их отношения между собой.

Раньше, глядя на крону дерева бытия, я пытался рассмотреть по очереди каждый листок – как он выглядит. Теперь же я не замечал отдельных листьев, но видел листву – и слышал ее шелест, отдыхал в прохладе ее тени и листья были для меня единым целым.

Не листья, но листва.

Так бывает при Беседе. Все мелкое послушно отступает в сторону; все незначительное и потому способное отвлечь, отметается вихрем происходящего; сознание, память о прошлом, оценка настоящего, мечты о будущем – этого больше нет, а есть нечто сокровенное, поднимающееся из глубин подобно Треххвостому дракону Он-на... и этот дракон способен решать не раздумывая, поступать не сомневаясь и дышать ветром сиюминутного полной грудью.

Возможно, этот дракон и есть душа.

...Я Беседовал с Жизнью – узнав Смерть, я мог себе это позволить.

И мог позволить себе перестать быть мелочным.

Одного я не мог себе позволить – это перестать умываться.

И я пошел умываться.

3

Этим утром Кос, вопреки своей новой привычке, проснулся раньше меня, и, когда я спустился в харчевню, завтрак уже был на столе. Мяса мне с утра не хотелось, но ан-Танья словно предугадал мои желания: сыр, зелень, лепешки и крепкий чай. Как раз то, что надо. Кроме нас с Косом, несмотря на довольно поздний час, никого в харчевне не было – и я принялся жевать.

Закончив трапезу, я жестом подозвал длинноносого хозяина.

– А скажи-ка мне, любезный, здесь ли еще эта старуха... то есть Матушка Ци?

Вопрос был совершенно безобидный, но маленькие глазки нашего караван-сарайщика почему-то тут же забегали – причем в разные стороны.

– Нет, почтеннейший, нет, благородный господин, она на рассвете ушла – рано встала, поела, сказала, что расплатится в другой раз, и ушла.

Что-то непохож был наш хозяин на человека, с которым можно расплатиться в другой раз. Во всяком случае, без воплей и скандалов.

– Не сказала – куда?

– А она никогда не говорит.

– Так ты, любезный, ее знаешь?

– Ну вы спросите, благородный господин! Да эту старую ворожею... то есть Матушку Ци, конечно, каждый караван-сарайщик на Фаррском тракте знает. Раз в полгода непременно объявляется...

– Много путешествует, значит, – то ли спросил, то ли просто заметил Кос.

– Много? Да, почитай, только этим и занимается!

Далее продолжать разговор не имело никакого смысла – хозяин или ничего больше не знал, или не хотел говорить.

– Спасибо, – небрежно кивнул я, а Кос сверкнул монетой – и хозяин, поймав мзду на лету, понятливо исчез.

– Говорила – еще, мол, свидимся, – пробормотал я, ни к кому не обращаясь. – Ну что ж, может, и свидимся... Вот тогда и получишь, Матушка, свои записи обратно.

Потом я повернулся к ан-Танье.

– Мы тут немного задержимся.

– Зачем?

– Да так... выяснить кое-что надо. Пришла пора завязать более тесное знакомство.

Кос непонимающе поглядел на меня. Действительно, о каких выяснениях и знакомствах могла идти речь, если в караван-сарае кроме нас и хозяина, похоже, никого не осталось?

Впрочем, я-то знал – что надо выяснить и, главное, у КОГО!

Я неторопливо поднялся из-за стола – еще бы, после такого завтрака! – и прошел в нашу келью. Все еще недоумевающий Кос проследовал за мной.

Усевшись на низкую кровать, я аккуратно положил рядом с собой Дзюттэ и Сая Второго, и, глубоко вздохнув, взялся правой рукой за рукоять Единорога.

– А ты, Кос, – за миг до того обратился я к усевшемуся было на свою кровать ан-Танье, – бери-ка эсток и поупражняйся. Вон мой доспех на стене развешен – давай коли и представляй, что в доспехе – я. Или не я. И пробуй не останавливаться. Дескать, если я или не я в железе, то ничего страшного ни с кем не случится. Давай, давай, не стесняйся...

И – странное дело! – Кос послушно взял Заррахида и шагнул к стене, на которой висел доспех аль-Мутанабби.

А я тут же забыл о Косе, доспехе и Заррахиде, окунувшись вместе с Единорогом в разговор Блистающих.

На этот раз мои приятели решили сменить тактику, перейдя от кнута к прянику.

– Слушай, Вилорогий! – вещал Обломок. – Да ты у нас молодец! Можешь ведь, если захочешь! Так вчера душевно по-Беседовали, что просто...

Похвалы Саю явно нравились, а на «Вилорогого» он, видимо, решил не обижаться – и правильно, потому что тогда ему пришлось бы обижаться на Дзю через каждое слово.

Как мне в свое время – на Друдла...

– Понятное дело, могу! – хвастливо заявил польщенный Сай, и я неслышно расхохотался. – Если б еще Заррахидову Придатку руку левую, как надо, поставить, мы б вас тут по всему двору гоняли, как хотели! И тебя, Обломок, и Рога Единого, и Придатка вашего железнобокого! И посох этот дурацкий, с бубенцами...

Я чувствовал, что Дан Гьен с трудом сдерживается, чтоб не смазать пряник похвалы чем-то похуже арахисового масла; да и у Дзюттэ наверняка вертелась на кончике клинка очередная колкость, но, взяв определенный тон, надо было держать его до конца.

– Что же вы, все такие... герои? Ну, те, кто Шулму видал? – со скрытой издевкой, которую Сай, похоже, заметил, поинтересовался Единорог.

– Шел бы ты в ножны! – огрызнулся Сай. – Герои... Тебя б туда хоть на денек, небось сразу понял бы...

Он умолк, не докончив фразы.

И тут я не выдержал, а Единорог согласно звякнул, представляя себя в мое распоряжение.

– И вы решили сделать героями нас! – не спросил, а твердо отчеканил Я-Единорог. – Спасая нас от Шулмы, вы принесли ее сюда, чтобы и мы поняли...

– Да! – чуть ли не взвизгнул Сай, и тут до него дошло. – Кто это? Кто это сказал?! Это ты, Заррахид?!

Сай был весьма напуган, и я сообразил, что когда я говорю через Единорога, то у Дан Гьена сильно меняется, так сказать, голос – звучание, интонации, характер и все такое. Неважно, что он говорит он посредством совсем иных звуков, чем я – голос-то все равно меняется.

Как, наверное, и у меня, когда говорю не я, и даже не Я-Единорог, а Единорог-Я.

– Нет, – недоуменно брякнул эсток о мой доспех. – По-моему, это Единорог.

– А почему у него тогда голос такой?! – Сай не на шутку разволновался. – Он чего, перегрелся?

– А потому что это не я – верней, не совсем я – говорю, – сказал уже Единорог-Я. – Это говорит Чэн Анкор, тот, кого ты называешь моим Придатком.

– А я его по-всякому называю, – самодовольно заявил Обломок. – У меня воображение богатое... и нездоровое.

– Вы что тут, с нарезки съехали?! – завопил несчастный Сай. – Как это Придаток может со мной, с Блистающим, разговаривать?! Как он вообще может...

– Может-может, – прервали его мы с Дзю одновременно.

– Мы много чего можем, Сай, – продолжил уже я сам, без Обломка, потому что шуту тоже было не вредно меня послушать, раз у него такое воображение. – Вы, Блистающие, кого мы звали оружием, и мы, люди, кого вы звали своими Придатками – каждый из нас считал (да и считает), что именно их род правит миром, а прочие – не такие – у него, у венца творения, в услужении. Ну что ж... я готов простить Но-дачи и его Придатку... тьфу ты! То есть я хотел сказать – его хозяину... слушай, Единорог, не обижайся!.. Короче, я готов простить им обоим свою отрубленную руку, потому что волей случая я, человек, не раз державший в руке меч – лишь железную, невозможную руку я сумел протянуть Блистающему, как равному! И не все ли равно, в конце концов, кто из нас правит миром?! Тем более что вы привезли из Шулмы зародыш такого мира, которым не то что править – в котором жить не хочется!

– А мне, ты думаешь, хочется?! – запальчиво перебил меня Сай. – Я когда своего первого заколол – мне... я чуть не сломался на этом! Потом, правда, полегче стало, но все равно...

Сай помолчал.

– Мне кажется, – наконец бросил он, – что у меня сейчас боковые усы в узел завяжутся. Или винтом закрутятся. Или еще чего... Как ты сказал, тебя зовут? Если, конечно, ты не Единорог.

– Чэн. Чэн Анкор.

– И ты этот... человек? Который как бы Придаток, но человек?

– Как бы да, – чуть насмешливо ответил я.

– И говорит со мной сейчас не Единорог, а ты? Через эту самую... железную руку?

– И он еще называл меня – меня! – тупым! – не выдержал Дзюттэ. – Да через руку он говорит, через руку – не через ногу же! Ну, кто теперь из нас тупой?!

Впрочем, потрясенный Сай оставил этот выпад без внимания – и, опять же, правильно сделал.

– Наверное, тогда ты должен меня ненавидеть, – едва шелохнулся он.

– Наверное, должен. Но не могу. Во-первых – ты уж прости – я лишь недавно понял, что оружие можно ненавидеть так же, как и человека; а во-вторых, убивать мы с Единорогом уже научились, а вот с ненавистью что-то плохо получается – во всяком случае, если всерьез и надолго. Не готовы мы к этому... хотя уж как нас в последнее время готовили! То, что делал ты и тебе подобные, пускай из самых благих побуждений – это ведь тоже Путь. Путь Меча... к сожалению. И да будет милостив к вам гордый Масуд-оружейник, несчастные Блистающие, побывавшие в прошлом!..

– Спасибо, – еле слышно прошептал Сай. – Нет, Единорог, это и впрямь не ты... ты злой, а этот... этот добрый. Он меня понимает...

«Ну, вот, – рассмеялся Единорог глубоко внутри меня, – Чэн Анкор, любимец заблудших Блистающих. И его злобный меч...»

– Сколько вас осталось? – спросил Единорог у Сая, не дожидаясь меня.

– Шестеро. Если со мной считать. Шесть Блистающих и пять Придат... э-э-э... пять человеков. А зачем вам это? Чтоб ловить проще было, да?! Или перебить поодиночке?!.

Чувствовалось, что Сай огрызается скорее для порядка, сам не очень-то веря в собственные слова.

– Знать хотим, ржа тебя заешь! – лязгнул Дзюттэ. – Делать что-то надо! А то и впрямь Шулма сюда нагрянет, а мы тут все, так сказать, гостеприимные... или мы с вашей помощью гостеприимность свою так исполосуем, что сами, не дожидаясь, в Шулму заявимся, концы света с концами сводить! Думать, думать надо. И вам думать, и нам, и всем...

...Сай боялся. Боялся поверить. Но у него не было выбора. Во-первых, он устал от одиночества и страстно желал снова стать своим, одним из сообщества; более того, у Сая были несомненные виды на Коса. Потеря Придатка – чтоб лишний раз не путаться, я решил принять это слово без обид и глупостей – так вот, потеря Придатка, сами понимаете, дело нешуточное.

Ну а во-вторых, если мы все-таки обманщики и негодяи, то на втором плане размышлений Сая резко возникал образ долговязого немытого Придатка в холщовых штанах, грузившего на арбу при помощи Сая Второго – что бы вы думали? – вот-вот, это самое и грузившего...

И Сай, как говаривали кабирские стражники-айяры, раскололся. Похоже, он и сам давно мечтал этим с кем-нибудь поделиться.

Впрочем, знал он не слишком много.

4

Рассказ Сая о его пребывании в Шулме почти дословно повторял судьбу Но-дачи, рассказанную Единорогу покойным Детским Учителем, или судьбу Асахиро Ли, Придатка Но-дачи, рассказанную мне покойным Друдлом – или уж как хотите, потому что не в этом дело.

Отнюдь не в этом.

А вот после их побега из Шулмы...

Девять их осталось. Девять Блистающих и семь Придатков. Тех, кто сумел придти в Шулму и уйти из Шулмы, оставив там часть своей жизни и часть чужой смерти; девять Блистающих и семь людей, дважды прошедших Кулхан...

Мало их было. Очень мало.

Так и сидела эта малость на границе Мэйланя, перед открытыми дорогами в Кабир, Дурбан, Лоулез, Харзу – и за спинами их незримо оставалась Шулма и встающие над ней Джамуха Восьмирукий и прямой короткий Чинкуэда, Блистающий-убийца не по принуждению, а по призванию.

И еще там были рукоплещущие Джамухе шулмусы и Дикие Лезвия шулмусов.

Девять Блистающих и семь Придатков уже знали, что это такое.

И еще они знали, что дело их неизбежное и безнадежное. И страшное оно, их будущее дело. Страшное именно своей неизбежностью и безнадежностью. Но другого выхода у них не было. Или был – но они не сумели его найти.

Они разделились. Но-дачи, Шото и три Сая отправились в Кабир. Острая до безумия сабля Кунда Вонг, а также ее спутник, очень прямой и очень упрямый двуручник Клейм (почему-то свое полное имя – Клеймора – он считал женским и потому не любил) двинулись в Харзу.

Как я понял, именно Кунда Вонг или Клейм убили друга Эмраха ит-Башшара, прошлого Придатка Пояса Пустыни.

Двулезвийная секира из семьи Лаброс, полного имени или прозвища которой Сай не запомнил, и отчаянный Акинак Джанг свернули западнее, мимо Хаффы к Оразму, намереваясь достичь Лоулеза.

Это были лишь примерные маршруты, которые каждый был волен изменить в случае необходимости.

Они договорились встретиться в Мэйлане через полгода – те, кто переживет эти полгода. Ну, а то, что произошло вскоре в Кабире, мы – Дзюттэ, Единорог и я – уже и так знали, и Сай лишь добавил несколько малозначащих деталей к общей картине. Затем, по словам Сая, Но-дачи отправился первым в Мэйлань, а три Сая и Шото... в общем, понятно.

Собственно, вот и все, что смог поведать нам Сай Второй.

Немного.

Теперь, правда, мы точно знали остальных. И время встречи. И место встречи.

Мэйлань.

5

...Я сидел и молчал, осмысливая услышанное и соображая, какую все-таки пользу можно извлечь из полученного знания. Единорог. Обломок и Сай Второй тоже помалкивали. И тут...

И тут кто-то заговорил.

Поначалу я даже не сразу понял – кто, но после первого удивления до меня дошло, что это не кто иной, как эсток Заррахид.

Мой дворецкий.

В смысле – меч моего дворецкого.

А точнее – дворецкий моего меча и меч моего дворецкого.

А еще точнее – бывший дворецкий... и так далее.

– Ну вы даете! – восхищенно заявил Заррахид, в последний раз звякнув о зерцало доспеха, отчего лоск столичных манер как-то совершенно слетел с эстока. Я еще подумал, что такая перемена вообще невозможна – если сравнить наших дворецких до и после увольнения – но мне ли говорить о невозможном...

– Ну вы даете! Это ж надо было так ему набалдашник заморочить! А он вам все и выложил!.. Молодцы, право слово!

Едва я понял, что практичный эсток убежден, будто все это время хитрый Единорог не своим голосом дурачил легковерного Сая, как еще один голос чуть окончательно не свел меня с ума.

– Может, за лекарем сбегать? – поинтересовался этот голос. – С кем это ты разговариваешь, Чэн? Ушастый демон У привиделся?

– Я? С кем это я разговариваю? – это было первое, что пришло мне в голову.

– Вот об этом я тебя и спрашиваю! Сидишь тут уже битый час и бредишь с открытыми глазами... Бормочешь что-то о каких-то Блестящих, как ты им зачем-то свою железную руку протягиваешь, от имени человечества!.. Ну и в том же духе. Я, конечно, понимаю – ночью мало спал, бабка эта вредная... Так за лекарем идти или уже не надо?

Ну вот! Оказывается, общаясь с Блистающими, я кое-что проговаривал вслух. И участливый ан-Танья решил, что у меня не все в порядке с головой... Впрочем, еще недавно я и сам бы так решил.

Кажется, опять придется убеждать. Причем обоих одновременно. Та еще парочка – Кос с Заррахидом... один другого доверчивей.

И я заговорил, тяжело вздохнув. Вслух – для ан-Таньи; и через Единорога – для Заррахида. Я часто запинался, пытаясь говорить то попеременно, то сразу для обоих; очень хотелось раздвоиться. Может, выпить жбан-другой и глянуть в зеркало – а вдруг раздвоюсь?

Чего на свете не бывает!

Выглядел наш разговор примерно так...

– Кос, не надо лекаря. С головой у меня все в порядке. И то, что ты слышал – это не бред. Я действительно разговаривал с Блистающими. Кто это такие? Это наше оружие... ( – Нет, Заррахид, это не Единорог. Верней, не только Единорог. И вообще – завей гарду веревочкой и слушай, не перебивая, когда тобой люди говорят! Лю-ди! Кто такие? Ну, Придатки ваши...) Нет, говорю, лекаря не надо! Да, и твой эсток – тоже! И нечего на меня так сочувственно смотреть! Ох, зря я тебя уволил, зря... так бы просто приказал – и ты бы поверил!.. ( – Тьфу ты пропасть, легче троих Саев убедить, чем одного такого недокованного эстока... и не надо только начинать про кузницу, где можно без хлопот подлечиться! Никому твоя кузница...)

– Еще бы! – вмешался Обломок. – А все потому, что он тупой!

– Это я тупой? – возмутился Заррахид. – Это ты тупой!

– А вот и нетушки! – возрадовался Обломок. – Я с первого раза понял. А ты – нет! Так что все вы тут тупее меня! Кроме, разве что, Единорога. Он такой же. Как я. Острый!..

– ...да нет, Кос, не пил я тайком! Вместе ж чай хлестали! Ох, в священный водоем тебя! – не пил, говорю! Мне, чтоб до видений допиться, сам знаешь, сколько надо! Правда, меньше, чем Коблану – тому вообще... ладно, не о том речь. Живые они, говорю тебе, живые, хоть и железные! Дался тебе этот лекарь!.. ( – Эй, Зарра, это я, Чэн! Да плевать мне, что ты не веришь... я и сам уже ничему не верю. Ты знаешь, твой Кос и впрямь – Придаток! Давай я тебе другого подыщу, не такого упрямого... Не хочешь? Ну как угодно...) Не веришь, Кос-упрямец?! Ну я сейчас тебе докажу! ( – Заррахид, а вот он говорит, что ты – железо! Да, и все. Правильно, я бы тоже обиделся. Слушай, а ты про Коса что-нибудь такое знаешь, чего никто больше не знает? Нет, про его дедушку не надо, давай про Коса... ага, сойдет... так... ну да?! Прямо тобой и лупил?! Молодец, Зарра, так их, Придатков этих недоверчивых!..) Вот ты, Кос, помнишь, как в детстве, лет эдак в восемь, ты чуть эсток свой не сломал?! А вот знаю-знаю... ну и что, что меня тогда на свете не было? Мне твой эсток и рассказал! Ты еще загнал Заррахида в щель в каменном заборе, вытащить не мог и полчаса рыдал на весь двор, пока отец твой не пришел и по заднице тебе не надавал! Вытащенным эстоком. Плашмя... (Слушай, Зарра, а какой Придаток был лучше – Кос наш, отец его или дед? Ну понимаю, что смотря в чем... Это хорошо, что Кос. Ах, он на деда похож!.. вот и я было решил, что на деда, только на моего. Ты помнишь, как он во дворе ночью и с Саем в левой руке прыгал? Еще бы не помнишь... говоришь, что иначе неудобно было бы... ладно, давай об этом после...) Ну что, Кос, съел?!. Лекаря случаем позвать не надо?!

– Бросьте меня в священный водоем! – только и смог произнести потрясенный Кос.

И с неподдельным страхом посмотрел на собственный меч.

6

Последним неверующим в нашем обществе оказался Заррахид. Его убеждали уже все вместе. К этому делу присоединился даже новообращенный Сай Второй, а Кос – дослушав историю Сая в моем вольном пересказе – воспылал к Саю необоримым сочувствием и сообщил через Меня-Единорога своему несгибаемому эстоку несколько таких интимных подробностей их совместной жизни, что упрямый Заррахид мигом отказался от идеи ржавых гард и мозгов, и понял, что никто над ним смеяться не собирается.

Хотя смеяться-то как раз смеялись. Особенно Обломок, чьи язвительные замечания сыграли не последнюю роль в деле приобщения Заррахида.

Признаться, нелегкое это дело – убедить хоть человека, хоть Блистающего в чем-то, во что он упорно не хочет верить. Особенно, когда все используют тебя, как переводчика, а ты еще норовишь и от себя пару слов вставить. Хорошо шулмусам – у них, говорят, оружие безмозглое...

В конце концов я от них сбежал – ужинать, поскольку обед мы давно пропустили – а Кос вскоре присоединился ко мне, оставив Заррахида с его собратьями-Блистающими. У него (у Коса, а не у Заррахида) голова шла кругом, и он в течение ужина основательно прикладывался к кувшину для восстановления душевного равновесия. У меня в мозгу тоже непрерывно звенели голоса перебивающих друг друга Блистающих, так что по части кувшинов я не отставал от ан-Таньи, и в итоге у нас головы снова пошли кругом – но уже совсем по другой причине.

И мы вернулись в келью, чтобы продолжить разговор, упали на кровати и уснули.

7

По-моему, Кос не человек.

По-моему, он дальний родственник бога виноградной лозы, красноносого Юя. Или ближний родственник. Или даже сам Юй. Во всяком случае, похмелья у него не бывает никогда. Я еще только с трудом разлеплял правый глаз, а Кос за это время успел умыться, одеться, побриться, сходить позавтракать, и теперь носился по комнате, пританцовывая и размахивая руками.

– Вставайте, Высший Чэн! – напевал Кос, как в старые добрые времена. – Вставайте и радуйтесь жизни. Я вот, например, радуюсь, да и хозяин этого свинарника, тоже, небось, радуется, поскольку содрал с меня лишних полтора динара! Ладно, вещь того стоит!.. и какая вещь!

Я скосил на ан-Танью недоразлепленный правый глаз и обнаружил у него в руках что-то зеленое, блестящее и напоминавшее помесь плаща с халатом.

– Что это, Кос? – просипел я.

– Это настоящая оразмская марлотта! – назидательно сообщил Кос. – Так что с тебя полтора динара за одежку и два динара за услуги... Такую замечательную марлотту даже в Кабире днем с огнем не достать, и просто обидно, что носить ее будет такой Придаток, как ты! Вставай, вставай, нечего на меня поглядывать...

Я потянулся и задел лежащего поперек кровати Единорога.

Он был без ножен.

– Кто там орет? – недовольно прозвенел из угла Обломок. – Заррахид, скажи своему Придатку, чтоб замолчал!

– Сам ты Придаток! – обидчиво заявил эсток. – Обломок незаточенный! Это же этот... Кос ан-Танья, человек. Мой личный человек. Понял?

– Понял, – оторопело брякнул Дзю и замолчал.

...А часа через два мы выезжали из караван-сарая. Я был поверх доспеха в новенькой марлотте, зеленой, как молодая листва – это все же оказался плащ с капюшоном, подобием откидных рукавов и хитроумными застежками на груди, так что застегнувшись и накинув капюшон (или обмотав шлем тканью, превратив его в тюрбан), я немедленно превращался в почти что обычного человека, переставая привлекать всеобщее внимание.

Это было очень кстати. А два динара за услуги Кос не взял.

Один – взял.

Блистающие тоже несколько поутихли и теперь не лезли в разговор все сразу, перебивая друг друга – да и я уже, надо сказать, начал понемногу привыкать к двойному общению.

Впрочем, ехать стало намного веселее – как-никак, нас теперь было шестеро.

Добравшись до Хаффы без приключений и не заезжая в город, мы взяли круто на северо-восток и еще через день присоединились к каравану фарузских купцов, идущему в Мэйлань.

«Мэй-лань! – звенели о дорогу копыта моего коня. – Мэй-лань, мэй-лань, мэй-лань, мэй-...»