355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Генри Лайон Олди » Любви все роботы покорны (сборник) » Текст книги (страница 12)
Любви все роботы покорны (сборник)
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 01:37

Текст книги "Любви все роботы покорны (сборник)"


Автор книги: Генри Лайон Олди


Соавторы: Святослав Логинов,Евгений Лукин,Далия Трускиновская,Юлия Зонис,Сергей Чекмаев,Татьяна Богатырева,Алла Гореликова,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Максим Хорсун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Очень мало таких, у кого все это может совпасть. Строго говоря, вообще только один такой человек есть.

Ой. Теть Тань, ты даешь. В реале мне этот секрет сообщить не могла?

А вот и ниша у подножия скалы. Проникнуть туда можно, только встав на четвереньки, что благонравной девице никак не подобает… но и труда не составит, если целью такой всерьез задаться.

Действительно, темно внутри.

Трут занялся после второго удара, огонек перескочил на фитиль свечи – и полость маленькой пещерки озарилась. Она готовила себя ко всяким странностям, поэтому неожиданнее всего оказалось увидеть маленький ларец, кованый, явно не индейской работы… впрочем, что тут такого: это Ньютауна тогда в помине не было, а здешние индейцы, оджибве-шигенбиса, с поселенцами в какие только контакты не вступали, пускай для этого приходилось и в дальние походы отправляться.

Чем, интересно, писать можно было в индейском стойбище… И на чем…

Оказалось – чернилами и на хорошей бумаге, за шесть десятилетий не утратившей белизну. Можно бы догадаться, раз уж ларец был в наличии.

А языку, на котором было написано это послание, она уже не удивлялась.

«Посмотри направо» – первая строчка.

Посмотрела. Ничего не увидела. Стена пещерки как стена пещерки. Хотя…

Отставив в сторону свечу, подползла на животе вплотную. Заметила блеск прожилок. Все-таки ничего не поняла. Тронула пальцем. Металл? Ну и что?

Может, следующие строки прояснят?

Но больше о том, ради чего следовало посмотреть направо, в записке не было ни слова. А было такое, от чего кровь жарко бросилась ей в лицо:

«Прутья можешь нарезать прямо здесь. Лучше красные, чем желтые. Замочи их сразу, как вернешься: иначе пожалеешь.

В малом отделении – еще один листок, свернутый. Возьми с собой. Развернешь и прочтешь между «Источником всех благ» и «Благодатью во грехе».

Ну, тё!!!

При наказании обычно полагалось читать молитвы. Чаще всего что-то из обыденных – ну да, прежде всего «Источник всех благ», а если он закончится быстрее, чем положенное наказание – то почему бы и не «Благодатью во грехе» следом. В особо богомольных домах, вроде Перкинсов или того Пека, который Джедадия, могут и что-то посложней читать, возвышенней, с комментариями главы семьи, а за перепутанную строчку заставят повторять молитву с самого-самого начала. У Кортлендов принято просто вести счет ударам: «Раз, сэр!.. Два, сэр!.. Тридцать пять, сэр!» – ну или «мэм», если наказывала мать. Доктор Леннокс, скептик и вольнодумец (из-за этого его через шесть лет вынудят покинуть Ньютаун), младшей дочери предписывает читать вслух таблицу умножения, до пятью пять или до семью десять, в зависимости от вины. Старшей же – латинские вирши, причем за каждую ошибку добавляет по одному удару; на семейную педагогику его вольнодумство не распространяется.

Об этом девушки друг с другом сплетничали совершенно беззастенчиво. Она даже удивлялась: отчего так, пуританское воспитание все-таки никуда не должно же деться? Потом поняла. Бедные цыплята, им только это и отведено из телесной чувственности, и то на краткий срок пробуждения девичьих соков: почти тотчас же замуж – кого в шестнадцать, кого в девятнадцать, редко позже – и все…

Вот где точно нет ничего телесного, так это в пуританском супружестве. Одна только плотская, грешная, подневольная необходимость. Всю оставшуюся жизнь – в полной темноте, при потушенных свечах и закрытых ставнях. И никогда в постели не поднять брачную рубашку выше пупка. Даже в свадебную ночь – кровь должна остаться на рубашке, не на простыне.

И ласковых прикосновений не будет, это грех. А в случае чего наказаний не будет тоже – будут просто побои.

Походов с подругами на реку тем более не будет. Мыться надлежит в стенах дома, в лохани, иногда – опять же не снимая рубахи.

…А пока что она в лохани замочила принесенные прутья, связав из них три пучка. И хмыкнула, осознав, что слишком уж самонадеянно рассуждала о сверстницах из этого синхрона как старшая, сведущая, раскрепощенная. Ага, куда там дальше.

Вот уж дура, право слово.

До темноты глава семейства действительно не пришел. Она поднялась было в свою девичью каморку, затушила свечи, легла – и, уже накрывшись с головой одеялом, прислушалась к подсознанию Дженни, оно в такие моменты, меж сном и явью, позволяло проникнуть куда глубже обычных пластов. Очень удивилась. Встала, затеплив свечу, спустилась в общую комнату – босиком, в спальной рубахе. Внутри дома так ходить не считалось зазорным, при всей пуританской морали. Впрочем, рубашка эта – даже не до пола, а длиннее, ее при ходьбе поддергивать надо. Из плотного полотна, застегнута под горлом, и рукава застегнуты тоже – у самых запястий. Настоящая палатка. Нескромному взгляду скользнуть абсолютно некуда.

(Гордячка Гвенделин, придя на берег со служанкой, для купания облачилась в такую же вот рубаху, словно замужняя дама. И когда остальные девушки от изумления не нашлись что сказать – начала корить их бесстыдством, причем получалось так, что скорее словно бедностью корила. В особенности Мойре досталось, даже не понять, почему: как видно, были меж их семьями какие-то счеты.

Ну и получила. Пускай и не от оробевшей Мойры.)

Одну за другой зажгла масляные лампы, а потом и свечи в тройном канделябре, по-гостевому щедро.

Должно хватить света, чтобы можно было прочитать второе послание, хранившееся в малом ящичке ларца. Из странного упрямства она этого пока не делала, не разворачивала его даже. Так и сидела на лавке, скрыв сложенную записку в ладони.

Тут и скрипнула чуть слышно входная дверь. Томас Гриффитс, глава семейства, опекун и троюродный дядя, стоял на пороге. В дом он входил бесшумно, с сапогами в левой руке (за плечом правой было ружье): явно надеялся на цыпочках пройти в свою спальню, не разбудив Дженни.

Окинул взглядом горящие светильники (покачал головой от такой расточительности), переставленную в центр комнаты длинную скамью, лохань с мокнущими розгами рядом с ней, встающую ему навстречу троюродную племянницу – и сразу все понял. Опустил глаза в пол.

– Значит, ждешь… – сказал он с непонятной интонацией.

– Приказа не было поступить иначе, дядюшка, – ответила она таким смиренным тоном, который для Дженни был свойствен лишь в самых исключительных случаях… а по правде сказать, вообще впервые. – Благоволите мне искупить провинность.

Кажется, она все-таки переоценила естественность ситуации в рамках отношений «опекун – воспитанница». Томасу уже ничего и не оставалось, как принять предложенные, прямо-таки навязанные ему правила, но он все еще смотрел в пол, играл желваками на скулах. Затем поднял взгляд – и жестом указал на скамью: ложись, мол.

Ткань с шелестом скользнула по телу: одним движением его воспитанница высоко вскинула рубаху – открывшись от пяток до лопаток – и легла ничком.

Подол опустился на голову, накрыв ее как одеялом. Все: она под одеялом, она «в домике», можно сказать – «я не играю». Это не ее наказание, не ее тело, оно умерло и превратилось в прах за века до ее рождения.

А ты смотри, смотри, ты ведь тоже совсем мальчишка, пускай и считаешься здесь мужчиной средних лет, где тебе еще такое увидеть… И не долго тебе видеть еще хоть что-то, ведь прожил ты уже почти весь свой срок, неполных три года осталось.

В этот миг опекун, доселе все еще колебавшийся, взмахнул рукой – прутья со свистом прорезали воздух – и ожег ей седалище хлестким, звонким ударом.

– Ай! О, Источник всех благ, – торопливо начала она, – отверзи во мне ключ покаянных слез…

Уже на третьем ударе окончательно стало ясно, что это все-таки ее тело. Никак не иначе.

Тогда, значит, и стыд – ее? Но ей же не стыдно – и Дженни не стыдно тоже!

– Разбей гордыню в душе моей и развей ее… Посели во мне истинное смирение… А-ай! Сокруши меня и затем исцели… Уничтожь…

– Уничижи.

– Ай! Да, простите, дядюшка: уничижи меня так, чтобы я возгнушалась собой паче гордыни… Ай! Бо-ольно… Уничтожь-во-мне-нечестивые-помыслы…

– Не части́.

– Сотвори во мне Свою обитель… Прикоснись ко мне исцеляющей рукой…

Казалось, прошла вечность, пока она добралась до последней строки: «И снизойди на меня в Своей священной благодати». Тут же, словно соблюдая неведомо кому данное слово, прямо в «домике» развернула маленький листок бумаги, поднесла его к глазам…

Да, ткань рубахи оказалась не настолько плотна – и света вполне хватило.

Она на какой-то миг словно бы исчезла, растворилась в Нигде и Никогда. Потом накатила горячая волна – и вынесла на поверхность, повлекла, перевернула, вновь накрыла с головой… Но все это происходило с ней, а Дженни тем временем продолжала читать следующую молитву, вздрагивая и извиваясь под ударами, но уже не вскрикивая:

– Дай мне найти… Твою благодать в моем грехе… Твою радость в моей скорби…Твой свет в моем мраке…

– Будет с тебя. Вставай.

– Твою жизнь в моей смерти… – по инерции договорила она следующую строку. И поднялась со скамьи.

С бесслезными, но блестящими, разгоревшимися глазами шагнула к Томасу. Он попятился. Она сделала еще шаг – и припала к его груди.

Опекун стоял как столб. Уже не отстранялся – но и не обнял ее, не попытался утешить. Убрал руки за спину:

– Деточка… Так нельзя, понимаешь? У меня… У меня есть невеста – и…

– Это я, – сказала она.

– Что?!

– Это я, Лешенька. Я, твоя Светка. Которая поругалась с тобой, прежде чем отправиться на практику – насмерть поругалась, как считала тогда… А ты, значит, все равно считаешь меня своей невестой?

Она уже расстегнула пуговицы у горловины, а теперь справилась и с одной из застежек на рукаве – но вторая все еще сопротивлялась с пуританской стойкостью.

– Света?!

– Да. И Дженни тоже, хоть ты от нее шарахаешься. Ты, значит, тоже вызвался в эту лазейку? Саранчу искать собрался, да?!

Последняя из пуговиц сдалась – и холщовая палатка спальной рубахи комом осела наземь.

– Тё, – сказала она , – давай, рассказывай уж, а то я с ума сойду. Как ты отправила мне весточку через синхрон – это понятно. Восхищаюсь и молчу. Потому что за такое дело победителей все-таки могут судить. Даже на радостях от находки этого кибермеха.

– Уже определили? – удивилась женщина.

– Что это не гром-птица, а нечто роботизированное – точно определили, а с прочим будут возиться еще полвека и так и не запустят – или запустят… Не важно. В общем, мы с Лешкой, так и быть, милостиво принимаем на себя славу первооткрывателей доподлинно ЧУЖОГО артефакта. Я о другом. Что он там появился позже, чем схлопнулся первый из синхронов, сомнений никогда не было, а сейчас тем более нет. Значит, ты его видела в молодости. Когда, как и я, проходила практику в…

– Да не видела я его! – с досадой произнесла женщина. – Точнее – не распознала. Дура была еще хуже тебя. Ты-то хоть со свечой туда полезла…

– Ага. Вот сама догадалась и взяла свечу, без чьей-либо подсказки.

– Не важно.

– А вот и нет. Важно, теть Тань.

– Не важно, – это женщина сказала уже не просто досадливым голосом, но с отчетливым нажимом. – Какие-то жилки, какие-то то ли камушки, то ли керамика… А вот в предшествующем синхроне, правильно, пещера пустовала. Тогда-то я и увидела, насколько она, пустующая, больше, чем тот грот, который мне по студенческим годам запомнился. И задумалась о том, что же именно заняло это пространство как раз между синхронами. Заползло туда и сдохло… или выключилось, не знаю. А поскольку в следующем синхроне как раз работает моя любимая племянница, Светик-семицветик… которая, от большого ума, поссорилась со своим мальчиком, и надо их выручать…

– А ты, тё? – вдруг тихо спросила она . – Ты на своей студенческой практике тоже поссорилась с…

– Молчи.

– И он тоже? – всхлипнула она . – Только вам некому было подсказать…

– Да. Нам некому было подсказать – и он продолжал поиск до последнего. Думал, наверно, что сумеет уйти и в последний момент, что риск не так и велик… Но, в общем, никто не узнает уже, что он думал.

Они лежали, прижавшись друг к другу во всю длину, не в силах расцепить объятия. Лежали поверх рубахи, теперь уже расправленной, огромной, как постельная простыня. И на рубахе была кровь.

Все как положено в свадебную ночь.

Тускло мерцал фитиль всего одной из масляных ламп. Свечи оплавились и погасли уже давно.

– А девчонка тебе все наврала, – сказала наконец она. Это были вообще первые слова с тех пор, как они стали принадлежать друг другу.

– Ты о чем? – он тряхнул головой.

– О том, что ей бы дали ножницы. В отцовском доме ее ни разу в жизни пальцем никто не тронул, не то что пороть!

– Значит…

– Вот это и значит. Так же, наверно, вцепились друг в друга, как мы с тобой. Или чуть иначе, не важно.

– Да, такие мелочи нивелируются. А в мемуарах своих она об этом, выходит, не написала…

– Ну, еще бы! Как о таком напишешь. Но после твоей гибели так и не вышла замуж…

Парень улыбнулся. Девушка стремительно села, в ужасе прижав ладони к щекам:

– Ты… Ты собирался ждать до самого конца?! Идиот!!! Ты что, не знаешь, какой это риск: когда выходишь из лазейки в момент телесной смерти носителя?

– Я же думал, что потерял тебя. Насовсем. – Он виновато развел руками. – А носитель пустует, нет на него добровольцев, все знают, что опасно… Вот я и… Ты не думай, я не самоубийца какой-то: постарался бы оттянуть до самого предела – но совсем уж последних минут дожидаться не хотел, что ты…

– Идиот, – повторила она плачущим голосом. – Дурак. Ты хоть подумал, что со мной было бы, когда… Если… Нашла я твою Саранчу, нашла! Завтра покажу! А ты… ты…

Неизвестно, поверил ли он этим словам – во всяком случае, именно в тот миг, – но потянулся к ней, обнял, запечатал ей рот поцелуем…

И то, что происходило дальше, не имело к Саранче уже никакого отношения.

Дэн Шорин
Все углы треугольника

Шампанское было с той благородной горчинкой, которая так нравилась Виктору. Он отщипнул от грозди большую виноградину и закусил.

– А мне? – капризно попросила Верочка.

Он оторвал еще одну виноградину и поднес ко рту девушки. Верочка с удовольствием втянула ее и облизала пальцы Виктора.

– Вкусно? – Виктор чуть придвинулся и положил левую руку Верочке на талию.

– Ахха, – согласилась девушка. – Еще хочу.

Виктор заботливо скормил девушке еще три виноградины. Ее глаза сияли, как два маленьких блюдца. На какой-то миг Виктор утонул в них, а потом плавно привлек девушку к себе. Верочка не сопротивлялась, ее губы были мягки и податливы. Целоваться она умела. Ее язычок дразнил Виктора, так что юноша уже не мог сдерживаться. Его рука скользнула по спине Верочки, отыскивая застежку платья. Девушка привстала, и шелковое платье соскользнуло на пол. Виктор провел указательным пальцем по плечу Верочки, вдоль ключицы, по подбородку. Потом рука плавно опустилась на упругую девичью грудь, прикрытую розовым кружевным бюстгальтером.

– Верочка, – прошептал он.

– Аюшки.

– Ты веришь в любовь?

– Не-а. Не трынди, целуйся.

Виктор с упоением отдался порыву страсти, одновременно нащупывая оказавшуюся спереди застежку лифчика. Спустя мгновение бюстгальтер с легким хлопком сдался, обнажая Верочкину изящную грудь. Она была среднего размера, правильной каплевидной формы с маленькими светло-коричневыми ободочками ареол. Ладонь Виктора тут же накрыла заветный бугорок, ощутив, как затвердели соски девушки. Губы Виктора опустились на шею Верочки, потом на ключицу, добрались до груди и стали упоенно теребить напряженную горошину.

– В каждом мужчине дремлет младенец, – фыркнула Верочка, замирая каждый раз, когда Виктор чуть сжимал зубы.

– Я люблю тебя, – прошептал Виктор, поднимая глаза вверх. Правая рука его осторожно проскользнула под тонкую полоску трусиков.

– Смелее, – девушка ободряюще кивнула.

Виктор подхватил Верочку на руки и отнес ее на кровать. Джинсы он потерял где-то по дороге. В тусклом дрожании светильников она казалась русалкой, загадочной нимфой, пришедшей из глубины веков. Загорелая кожа, голубые глаза, белые волосы с запахом каштана и ванили. Верочка была натуральной блондинкой – просвечивающийся сквозь прозрачную ткань белья светлый треугольник слегка вьющихся волос притягивал взгляд Виктора. Он одним движением сорвал трусики и раздвинул девушке колени. Та тихонько пискнула. Виктор вошел в Верочку резким толчком, взвинтив темп с самого начала. Она сначала подмахивала ему, потом, сраженная диким мужским напором, просто расслабилась в опытных руках, получая удовольствие. Виктор был слегка пьян, и скорая развязка ему не грозила.

Когда все кончилось, они долго лежали, обнявшись. Виктор смотрел в потолок, а Верочка тихо сопела, пристроив голову ему на грудь. Он слушал ее дыхание, и, казалось, во вселенной нет ничего более приятного и волнующего.

– Вить. – Верочка открыла один глаз и внимательно посмотрела на юношу. – Ответишь мне на один вопрос? Только честно.

– Все, что угодно!

– Кто такая Ника?

Виктор слегка вздрогнул, и Верочка это почувствовала.

– Понятия не имею, любимая.

– Обманываешь.

– На Земле несколько миллионов женщин носят это имя. Скажи, кого ты имеешь в виду, а я скажу, знаю я ее или нет.

– Она здесь, на корабле, – Верочка надула губки. – Ты обещал честно.

– Это называется паранойя, милая. – Виктор натянуто рассмеялся. – Мы три месяца дрейфуем в двух парсеках от Солнца с убитым двигателем. Двигатель был экспериментальным, неэйнштейновским, следовательно, починке в походных условиях не подлежит. Сигнал бедствия до Земли дойдет не раньше, чем через шесть лет. В парсеке три с небольшим световых года, любимая. Нас на корабле трое, ты, я и Коля. Никакой загадочной Ники здесь нет и быть не может. Ну хочешь, завтра мы обойдем все каюты? Тогда ты убедишься? Я понимаю, тяжело проторчать лучшие годы жизни на этом корыте, так и не долетев до звезд, но сходить-то с ума зачем? Мне, например, ничуть не легче.

– Обманываешь.

– С чего ты вообще взяла, что на корабле есть какая-то Ника?

– Знаю.

– Давай поговорим об этом? Ты расскажешь про свою мифическую Нику, а я тебя внимательно выслушаю.

Верочка перелезла через Виктора, спрыгнула с кровати, раздавив босой ступней виноградину, отправилась к шкафу и вынула из кармана халата лист бумаги.

– Вот, – протянула она бумажку Виктору.

На клочке бумаги было написано: «Коля, приходи ко мне вечером, я хочу тебя до дрожи в коленках. Твоя Ника». Почерк был незнакомым. Внизу стояла вчерашняя дата.

– Хм. – Виктор внимательно изучил бумажку. – Это не ты писала.

– Не я, – согласилась Верочка. – И не ты. И не Николай. На корабле еще кто-то есть.

– Конечно, в лаборатории есть оборудование, способное подделать любой почерк, – задумчиво произнес Виктор. – Но проверить, кто использовал его, – минутное дело. И если это не ты, то готов признать, в твоих рассуждениях присутствует логика.

– Думаешь, фальшивка? – Верочка захлопала ресницами.

– Где ты ее нашла?

– На палубе, возле Колиной каюты.

Виктор свернул записку, поднял с пола джинсы, аккуратно расправил их и убрал записку в карман.

– Похоже, он тебя разыграл. – Виктор вздохнул. – В любом треугольнике ровно три угла. Нас на корабле трое. Ты, я, Николай. Поскольку ни ты, ни я этой записки не писали, остается Коля. – Виктор задумчиво почесал затылок. – Хотя, может статься, это и не розыгрыш. Николай мог просто выдумать себе подружку.

– На кой ему это? – Верочка изогнула бровь.

– У меня есть ты. У тебя есть я. А у него никого нет. Совсем никого. Случается, у астронавтов едет крыша, медицина называет это синдромом отшельника.

– Я слышала, синдром отшельника бывает у одиночек. – Верочка изящно потеребила мочку уха. – Нас на корабле трое…

– Возможно, ему не хватает общения. Или он просто мне завидует, не знаю. Я поговорю с ним, не переживай.

Через десять минут Виктор уже храпел. Верочка размышляла, уставившись в скрытый в полумраке потолок. О том, что она на корабле не единственная представительница слабого пола, девушка догадалась давно. Чужая помада на уголке зеркала, следы пудры на раковине, другие мелочи, заметные только женщине. Записка стала последней каплей, подтолкнувшей Верочку к действию. Ночной разговор только укрепил уверенность девушки – Виктор врал. Красиво, уверенно, но допуская в голосе знакомую Верочке фальшь. Девушка не могла уличить его во лжи – логика у Виктора была железобетонная. Действительно, они застряли на задворках космоса. Действительно, на корабле их было только трое. Тот вариант, что Ника – это один из парней, Верочка отмела сразу. И Виктор, и Николай были абсолютно гетеросексуальны, «играть в женщину» они не стали бы ни при каком раскладе. От ситуации отчетливо попахивало мистикой. Верочка тихонько, чтобы не потревожить Виктора, поднялась, натянула джинсы, блузку и, прихватив косметичку, выскользнула в коридор.

Санузел на корабле был один – просторный, с хорошей вытяжкой. Две кабинки с пневмоклозетами приютились в тыльной стороне санузла. Около выхода стояли три раковины, сушилка для рук и большое, во всю стену зеркало. Верочка достала из косметички клочок бумаги и мелким почерком написала записку, которую тут же засунула под зеркало. Потом достала губную помаду и в том месте, где была спрятана записка, провела тонкую линию. Тайник, тщательно скрытый от глаз любого мужчины, но очевидный для женщины, был готов. С осознанием выполненного долга Верочка вернулась в каюту, где тут же скользнула под теплый бок Виктора. Тот заворочался, что-то пробормотал, но не проснулся.

Когда Виктор пришел на камбуз, весь экипаж уже собрался там. Николай одухотворенно наворачивал ветчину, Ника, бросая на возлюбленного ядовитые взгляды, ковыряла вилкой какой-то ужасно полезный салатик.

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Виктор. – Можно к вам присоединиться?

– Садись. – Николай кивнул в сторону стула. – Как настроение?

– Голоден, как дюжина хомячков! – бодро заявил Виктор.

– А почему хомячков? – спросила Ника, оторвавшись от салатика. – Почему не львы-тигры?

– Э, мадемуазель, это вы просто хомячка не видели. Львы и тигры по сравнению с хомячками – сущие лапочки. Хороший хомяк ест все время, разумеется, когда не спит.

– А как это в него умещается? – Ника посмотрела на Виктора с интересом.

– А он, пардон, гадит тоже все время. Непрерывный производственный процесс, так сказать. А еще у него есть специальные мешки, куда он набивает еду, которую не может сразу съесть.

– Ты мою девушку не порть, – грозно сказал Николай, хотя глаза его смеялись. – Она же меня теперь хомяком называть будет, не дает покоя ей мой аппетит.

– Твой аппетит искушает мою диету. – Ника пихнула Николая в бок. – Этот хомяк меня постоянно соблазняет на разные вкусности. А я не железная!

– Ну, что я говорил? – Николай сокрушенно вздохнул. – Теперь я – хомяк.

– Ты хомяк по жизни, – улыбнулся Виктор, набирая заказ на синтезаторе.

Николай возмущенно фыркнул и вернулся к трапезе. Ника скосила глаза на Николая и прыснула в кулак. Виктор извлек из синтезатора мелкие пельмени из мяса морской коровы, щедро сдобренные сметаной, салат из креветок под острым женьшеневым соусом, пучок зеленого лука, репу с медом, стакан томатного соуса, два куска душистого ржаного хлеба и холодный эклер с ванильно-ликерным кремом.

– Да ну вас. – Ника выскользнула из-за стола, бросив взгляд на стоящие перед Виктором вкусности. – Пойду поваляюсь в каюте. – Потом подошла к Николаю, обняла его за шею и прошептала: – Если есть желание, навести меня через часок.

Николай согласно кивнул и чмокнул девушку в щеку. Девушка танцующей походкой вышла с камбуза и направилась в санузел. Первым делом она остановилась перед зеркалом, чтобы привести свою внешность в гармонию с внутренним миром. Мазок помады, тянущийся вдоль края зеркала, привлек ее внимание. Через секунду Ника уже читала записку.

Серьезные разговоры не полагается вести на камбузе. Виктор дождался, пока Николай уйдет к себе в каюту, потом неспешно последовал за ним. На секунду задержался у двери, не прислушиваясь – собираясь с духом. Постучал.

Николай развалился за столом и пил коньяк. Увидев Виктора, он молча достал второй стакан и указал кивком на свободный стул. Виктор на одном дыхании проглотил предложенный коньяк и бросил на стол записку.

– Мне ее Верочка отдала.

Николай посмотрел на записку и лениво порвал ее на мелкие клочки.

– Она уже спрашивала, кто из нас Ника?

– Она думает, Ника прячется где-то на корабле.

– Ну и дура. – Николай хмыкнул. – Не понимаю, как ты ее выбирал.

– Как Адам Еву. Из всего многообразия оказавшихся на корабле андроидов.

– Я про личность, а не про тело.

– Личность меня вполне устраивает. – Виктор подвинул стакан к центру стола.

Николай разлил коньяк.

– На вкус и цвет…

– Как скоро она обо всем догадается?

– О чем догадается? – Николай невозмутимо потягивал коньяк.

– Обо всем. – Виктор одним махом осушил стакан и крякнул. – Помнишь, что ты говорил? Мол, лучший выход. Один андроид – две личности, загружаем через день, никакой ревности. Мол, в жизни не догадаются. И что теперь?

– Что ты ей сказал про Нику?

– Это твоя выдуманная подружка. У тебя синдром отшельника.

– Молодец, она это должна съесть. А по почерку что?

– Ты сгенерировал его в лаборатории. Не поленись, сходи, обозначь активность. Она может проверить.

– Сделаю, – Николай улыбнулся.

– Верочка может догадаться, что она андроид? Психопорт нащупать или еще что…

Николай уверенно посмотрел на Виктора.

– Не дрейфь. У нее программный блок стоит, чтобы психопорта не видеть. Если только по косвенным признакам.

– Это как? – Виктор насторожился.

– Например, поймет, что, кроме нее, эту записку написать было некому. Или раскопает устав космической службы, где черным по белому написано, что женщины в космос не летают, их удел сидеть дома и нянчить детей. Или месячные, которые у нее бывают вдвое чаще, чем следовало бы. Но твоей ипостаси это не грозит – умом не вышла. Вот Ника вполне могла бы…

– Мне кажется, мы выбрали неверный подход. Девушка должна быть одна.

– Ревнуешь?

– Нет. То есть да. То есть не в этом дело. Я о Верочке забочусь. Что с ней будет, когда она узнает?

– Перепишем память.

– Нет!!!

– Виктор влюбился в андроида. – Николай усмехнулся.

– А что еще делать, если мы хрен знает сколько лет торчать здесь будем? Я не такой циник, как ты, не могу замыкаться в себе.

– И что? – Николай изогнул бровь.

– Мы используем андроида, чтобы не свихнуться за годы, которые нам предстоит провести в одиночестве. Только любовь может нам помочь продержаться все это время. Твои обвинения не в тему, я просто пытаюсь выжить…

– Ты идеалист, Виктор.

– Это не отменяет приведенных мной аргументов.

– Я пока не услышал разумных аргументов. – Николай поднялся со стула и прошел по комнате. – Ты пытаешься защитить свою женщину. Это понятно. Инстинкт, пришедший из тех далеких времен, когда люди жили в пещерах и охотились на мамонтов.

– И что? – Виктор машинально скопировал тон Николая.

– Вот только от чего ты защищаешь свою женщину, мне непонятно, – невозмутимо продолжил тот.

– От потери личности. Я завоевал ее, а если ты сотрешь ее воспоминания, мне придется начинать все заново. И еще неизвестно, как сложатся наши отношения.

– Разумные слова разумного человека. – Николай довольно хмыкнул. – А я уж, наслушавшись той чуши, которую ты порол последние десять минут, подумал, что тебя глючит. Итак, ты не хочешь в очередной раз проходить стадию ухаживания, носить Верочку на руках, исполнять ее прихоти. Так?

Виктор молча кивнул.

– Поэтому ты горой будешь стоять за то, чтобы сохранить память Верочки в неприкосновенности?

Виктор кивнул еще раз.

– А теперь попробуй подумать, – вкрадчиво произнес Николай, усаживаясь обратно на стул. – Через день мы сохраняем память Верочки на стационарный носитель. А вместо него записываем память Ники. Если Верочка о чем-нибудь догадается, мы просто запишем в тело ее память недельной давности. Сделаем откат на неделю. Понимаешь? Ты точно так же будешь трахать свою Верочку, минуя стадию ухаживания, просто из ее головы улетучатся все подозрения. А я прослежу, чтобы она не нашла эту записку.

– Это нечестно, – попытался возразить Виктор.

– Предложи другой вариант, который бы всех устроил, – коротко сказал Николай. – Ты будешь жить со своей Верочкой, а я сходить с ума от одиночества? Ты этого хочешь? Подумай хорошо, нужен ли тебе сумасшедший я? Это будет проблема серьезнее чувств андроида.

– Николай, ты циник.

– Знаю. Еще вопросы есть?

– А ее интересы ты принципиально не рассматриваешь?

– Ее – это чьи? Верочки? Или Ники?

– Верочки. Она более чувственная натура.

– Это следует из недостатка интеллекта?

– Не хами.

– Если уж говорить об интересах виртуальных личностей, то не забывай и про Нику. Если Верочка станет постоянной владелицей тела, Ника умрет. Ты хочешь убить мою девушку?

– Я хочу найти решение.

– А нет никакого решения. – Николай улыбнулся. – Перед нами классический любовный треугольник, известный еще с глубокой древности. Двое мужчин и женщина в замкнутом пространстве. Мы сумели справедливо поделить единственную женщину, поочередно загружая в нее два разных сознания. Это не панацея, это всего лишь временное решение. Кризис все равно возник бы рано или поздно. Единственный выход – попытаться подавить в себе ревность и воспитать женщину так, чтобы она со временем все узнала и смирилась со своей участью. Она низшее существо. Женщина. Андроид.

– Я знаю еще один выход, – сказал Виктор и достал миниатюрный пистолет.

– Это не выход, – голос Николая дрогнул.

– Любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

– Я человек, а она женщина! Как ты можешь?

– Женщина – тоже человек. Даже когда она андроид, – холодно сказал Виктор. – Если веришь в Бога – молись. У тебя есть пять минут.

Ника вошла в каюту бесшумно. Виктор слишком поздно почувствовал движение за спиной, чтобы как-то среагировать на удар. Он упал на пол, пистолет отлетел под стол. Извернувшись волчком, Виктор вскочил на ноги, с силой пихнул Нику на встающего из-за стола Николая и бросился к двери. Через секунду он исчез в коридоре.

– Ты не ушиблась? – Николай на лету поймал Нику и нежно ее обнял.

– Что со мной случится, я же андроид, – печально улыбнулась девушка.

– Слышала разговор?

– Сама вычислила.

– Как? – Николай изогнул бровь.

Ника протянула Николаю извлеченную из-под зеркала записку. Николай пробежал ее глазами, нахмурился:

– Существование Верочки еще не доказывает, что ты андроид. Она, например, уверена, что мы тебя где-то прячем.

– На дату и время посмотри, – сказала Ника. – Там сегодняшнее число. Поздний вечер. В отсутствие машины времени это приводит к единственному выводу – две личности используют это тело по очереди, а чтобы мы ничего не заметили, дни повторяются.

– Ты у меня умная. – Николай нежно обнял Нику.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю