Текст книги "Секретная служба в тылу немцев (1914 - 1918 гг.)"
Автор книги: Генри Ландау
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
«Датчанин» – разведчик союзников
Я знал его как «Датчанина». Как его звали, и откуда он был родом, я не знал, хотя и встречался с ним несколько раз. Он имел вид сдержанного, воспитанного, культурного скандинава. Во всяком случае, ничто не изобличало в нем выдающегося разведчика, каким он на самом деле был. Когда я лучше узнал его, я понял, чем объясняется его успех. Он был высококвалифицированным инженером-кораблестроителем. Он не знал, что такое нервы, всегда оставался выдержанным, прекрасно владеющим собой. [68]
Ничто не ускользало от его компетентного глаза. Кроме того, он обладал поразительной памятью на мельчайшие детали морских сооружений.
Время от времени я читал его донесения и поражался им. По моему мнению, это был самый ценный агент, которым располагала союзники в Германии. Заслуга привлечения к работе такого агента принадлежит начальнику в Англии, по крайней мере, мне так кажется. Он был единственным агентом в Германии, которым располагал каш морской отдел. Его наблюдение охватывало все германские судостроительные верфи и все ангары цеппелинов. Я могу только дать самый общий обзор его деятельности, так как его донесения касались главным образом морских вопросов, которыми интересовался морской отдел. Но «Датчанин» оказывал выдающиеся услуги также и нашему военному отделу.
Причина его успеха заключалась в том, что он убедил немцев, будто он работает на них. В качестве представителя датской судостроительной верфи, которая время от времени снабжала немцев буксирными пароходами и морским оборудованием, он пользовался правом ездить и Киль, Вильгельмсхафен, Гамбург, Бремен, Эмден, Любек, Фленсбург и другие кораблестроительные пункты. Он так умело вел дела своей фирмы, что последовал поток заказов, с которыми фирма не в силах была справиться. Его популярность у немецких клиентов и их вера в него были безграничны. Когда он в нужный момент обратился за разрешением проехать в Голландию через Германию, то ему охотно его выдали, особенно ввиду того, что он предложил германским властям приобрести в Голландии нужное сырье, а также буксирные пароходы и мелкие суда якобы для своей фирмы, но в действительности для Германии. Его покупки были столь удачны, что ему было разрешено регулярно, раз в три недели, ездить в Голландию.
Немцы не подозревали, что удачные приобретения «Датчанина» – дело наших рук. Т., благодаря своим связям, давал ему ценные сведения о возможностях покупки материалов и буксирных пароходов. Британские власти могли протестовать против подобных торговых сделок, но наше невмешательство позволяло ему возвращаться в Германию и завоёвывать расположение властей рассказами о том, как ему удалось скрыть свои покупки от англичан. Таким образом, он стал важной персоной в глазах германских властей, а привозя незначительные подарки – что-либо из одежды, продукты или предметы роскоши, [69] которых в Германии в то время нельзя было получить, агент сумел приобрести расположение начальников судостроительных верфей и других должностных лиц.
Пользуясь своей необыкновенной памятью, он мог по приезде в Голландию сесть и подробно описать строящиеся и находящиеся в ремонте корабли и дать ценную морскую информацию, которая пользовалась абсолютным доверием адмиралтейства.
От него мы получали подробные технические данные о подводных лодках, которые немцы строили в короткие сроки. Мы знали количество строящихся и ремонтирующихся подлодок и, что было весьма важно, – число пропавших. В борьбе союзников против подлодок при использовании глубинных авиабомб, мин и орудийного огня не всегда можно было сказать, была ли подлодка потоплена, или она погрузилась по собственному желанию.
Задолго до того, как германская подлодка «Дейчланд» была готова к своему Путешествию в Америку, мы получили от «Датчанина» её подробное описание. От него мы узнали также о военных кораблях, замаскированных под пароходы торгового флота. Он сообщил о благополучном возвращении «Мёве», когда мы думали, что она всё ещё находится в открытом море. Благодаря ему британское адмиралтейство получило точные сведения о германских потерях в сражении при Ютланде, а также подробнейший отчет о повреждениях, полученных некоторыми из тех кораблей, которым удалось вернуться.
Он следил за всеми ангарами цеппелинов! От него мы получали отчёты о повреждениях, нанесённых этим дирижаблям во время налётов их на Англию.
Самым сенсационным из его донесений было подробное описание сверхдальнобойных пушек, которые несколько месяцев спустя обстреливали Париж трехсотфунтовыми снарядами из леса Сен-Гобен, находящегося на расстоянии 110–120 километров. Мы получили от «Датчанина» полный отчёт об испытаниях этих пушек, производившихся на Гельголанде.
В дополнение к технической информации он сообщал нам ценные сведения о политическом и экономическом положении Германии. Соприкасаясь с высшими должностными лицами и военными кругами, он имел возможность осведомлять нас о точке зрения людей, знавших, что происходит на самом деле, – а не людей с улицы, которыми говорилось то, в чем их хотело уверить германское высшее командование. [70] Самым опасным моментом для «Датчанина» были его встречи с нами. Но он никогда не имел при себе никаких компрометирующих документов – заметок, списков, писем или специальной бумаги и чернил. Для встреч с ним мы пользовались теми же способами, какими мы пользовались для встреч со всеми агентами, работавшими на территории противника. Мы располагали несколькими домами в Роттердаме и Гааге, которые мы постоянно меняли. Для того чтобы добраться до них со службу, мы пользовались всевозможными приёмами, пока не убеждались в том, что за нами нет слежки. Поскольку возможно, мы всегда встречались с этими агентами вечером не только для того, чтобы их не узнали, но и для того, чтобы их не сфотографировали, на что немцы большие мастера. Фотография человека, входящего в наш дом, являлась достаточной причиной для того, чтоб немцы расстреляли этого человека.
Как только «Датчанин» приезжал в Голландию, он вызывал нас по телефону, объявляя о своем приезде, и называл себя заранее условленным вымышленным именем. Мы назначали время встречи в одном из наших домов: А, Б, В, или Г, адреса которых ему были известны. Этим способом устранялись опасности, которые могли бы возникнуть в случае, если этот разговор был перехвачен. Одна из телефонисток на телефонной станции могла быть германским агентом, или же немцы могли устроить отвод линий и перехватить наши разговоры, как это делали мы до тех пор, пока один голландский линейный надсмотрщик не обнаружил этого.
По приходе к нам «Датчанин» немедленно садился писать донесение. Он писал на немецком языке, и иногда это продолжалось три-четыре часа. Он давал точные сведения о всех германских судостроительных верфях, как-то: Блом и Фосс в Гамбурге, «Вулкан» в Бредове близ Штеттина, верфи Шихау в Эльбинге и Данциге, фирма Везер в Бремене, верфи «Германия», Данцигская верфь.
Когда я в первый раз увидел его пишущим донесение без всяких заметок, то у меня мелькнула мысль, что он некоторые факты выдумывает. Но после произведённых нами проверок, подтвердивших достоверность сведений, переданных нам «Датчанином», эти подозрения у меня рассеялись. Как только он кончал писать, донесение спешно доставлялось ко мне на службу где оно переводилось, зашифровывалось и передавалось по телеграфу в Лондон. Обычно «Датчанин» оставался в Голландии два-три дня, для того чтобы адмиралтейство могло прислать по телеграфу [71] какие-либо вопросы, возникшие в связи с донесением, или сообщить ему, что он должен узнать по возвращении в Германию.
«Датчанин» продолжал работать до самого перемирия. Ему платили громадные деньги, значительно превышавшие те суммы, которые получали другие наши агенты.
Наблюдение за береговой обороной и радиоминоносцами
Базы германских подводных лодок и миноносцев были расположены в гаванях Остенде, Зеебрюгге и Бланкенберге, причём первые две были самыми важными, так как были соединены каналами с Брюгге, куда корабли небольших размеров могли скрыться в случае нападения союзников и где можно было собирать подводные лодки из частей, присланных из Германии. Понимая значение фландрского побережья, немцы делали всё для его укрепления. Для этого они имели там батареи тяжёлых пушек и большое количество самолётов, которые использовались также для налётов на Англию.
Наша обязанность заключалась в том, чтобы дополнить работу воздушной разведки, снабжая адмиралтейство всеми возможными сведениями относительно расположения различных береговых батарей и аэродромов. Мы располагали четырьмя источниками информации: разведчики, германские дезертиры, бельгийские беженцы и, наконец, непосредственное наблюдение. Голландская граница проходила всего на расстоянии семи миль от Зеебрюгге, и с помощью хорошей оптической трубы даже в туманный день можно было наблюдать за деятельностью немцев в этом маленьком искусственном порту.
В течение всего периода военных действий один из наших агентов ежедневно наблюдал в подзорную трубу из Кадзанда – ближайшего пункта на голландской территории между Зеебрюгге и границей. Он сообщил о прибытии и отходе двадцати подводных лодок и миноносцев, стоявших в Зеебрюгге, и о деятельности минных заградителей и землечерпалок.
Ввиду того, что все батареи были тщательно замаскированы, расположение их могло быть определено нашим пограничным агентом только приближённо и то только тогда, когда они стреляли. Однако даже такие приблизительные сведения для нас были ценны, так как они позволяли проверять донесения беженцев и дезертиров, особенно [72] последних, указывали Главной квартире и адмиралтейству цели для воздушной разведки и последующей бомбардировки.
Самые ценные сведения о береговых батареях исходили от двух дезертиров из германского морского корпуса, занимавшего все годы войны берем Фландрии. Наш агент, находившийся вблизи Кадзанда, увидел дезертиров в тот момент, когда они переходили границу, и, вопреки инструкциям, сам доставил их ко мне в Роттердам. Опрашивая их в разных комнатах, я смог сопоставить всё, что они говорили, и сравнить сообщенные ими сведения с теми, которые нам уже были известны. Их донесения были вполне правдоподобны. Они указали мне на несколько новых батарей и, кроме того, дали ценную информацию относительно калибра пушек и их дальнобойности. От них я впервые узнал немецкие наименования различных батарей, как, например: «Кайзер Вильгельм», «Гебен», «Дейчланд», «Цецилия», «Тирпитц» и «Гинденбург».
Но больше всего меня взволновало то, что один из этих дезертиров разъяснил тайну, которую нам давно хотелось узнать. Наш пограничный агент в Кадзанде несколько раз сообщал о манёврах гидропланов в Зеебрюгге, причём в этих манёврах участвовала быстроходная моторная лодка, в которой, как это ни странно, он ни разу не видел рулевого. Вначале я не обратил никакого внимания на эти донесения, приписывая это какой-то ошибке наблюдателя, но он так настаивал на том, что моторная лодка никем не управлялась, что, в конце концов, агенту удалось убедить и меня в этом. Оба дезертира, словно сговорившись, заявили сначала, что ничего не знают об этом. Однако вид банкового билета в сто гульденов заставил одного из них заговорить.
– Что означали эти манёвры моторных лодок и гидросамолетов в Зеебрюгге? – спросил я.
– Лодки управлялись по радио с гидросамолётов, – последовал ответ.
Затем я узнал от него, что моторные лодки имели в носовой части мины. Лодки были оборудованы обычными моторами и направлялись на цель по радио с гидросамолётов. Они предназначались для внезапного нападения на английские мониторы, которые периодически появлялись у побережья и обстреливали германские базы и батареи. Не теряя времени, я протелеграфировал эту новость в Лондон. Адмиралтейство запросило о дальнейшей информации. Несколько недель спустя немцы использовали свои новые [73] суда против мониторов, но, к их огорчению, нами своевременно были приняты меры, нейтрализовавшие их действия.
Вследствие того, что большая часть жителей либо покинула побережье из-за разрушения жилищ при бомбардировках с моря и воздуха, либо была эвакуирована немцами, в этой зоне оставалось очень мало бельгийцев. Поэтому было совершенно невозможно отправить туда разведчика, и нам приходилось довольствоваться донесениями бельгийских лодочников, плававших по каналам между Брюгге и Голландией. Когда мы получали эти сведения, они уже теряли свою актуальность, но так как большая часть береговых батарей была установлена на бетонном фундаменте и не могла менять своего места, то время не играло большой роли. Сведения о сооружениях береговой обороны собирались лодочниками от случайных беженцев с побережья, пробиравшихся в Брюгге.
Однако в донесениях лодочников нас больше всего интересовала деятельность немцев в самом Брюгге. В гавани могли стать на якорь около тридцати подводных лодок и такое же количество миноносцев. Нас интересовали данные не только о количестве кораблей противника в гавани, но и о количестве строящихся кораблей. Некоторые из них собирались из частей, присланных из Германии, другие строились на судостроительных верфях в Антверпене, из которых самыми важными были верфи Кокерелль.
Воздушная разведка, аэрофотосъемка, германские дезертиры, наши агенты-лодочники и непрерывное наблюдение Мореско, нашего пограничного агента в Кадзанде, обеспечивали адмиралтейству требуемую информацию.
Помимо наблюдения за Зеебрюгге, мы наблюдали и за Шельдой, для того чтобы воспрепятствовать пароходам, находившимся в Антверпене, проскользнуть в германские порты, где они могли быть переоборудованы для нападений на корабли союзников или использованы для других целей.
Поэтому, когда наш антверпенский агент сообщал, что на каком-нибудь пароходе, стоявшем праздно свыше двух лет, начинали разводить пары, мы, естественно, настораживались и немедленно доносили об этом в адмиралтейство.
Контрразведка
Попасть в Англию для гражданина нейтральной страны было делом нелёгким. Морякам нейтральных судов не разрешалось сходить на берег, и визы выдавались только тем гражданам нейтральных стран, чья благонадежность, прошлое [74] и политические симпатии не вызывали подозрений. В каждой нейтральной стране существовала контрразведка, и многие лица были бы очень удивлены, увидев точные сведения, собранные о них до того, как им была дана виза.
Британская контрразведка, помещавшаяся в конторе Т. в Роттердаме и работавшая под руководством де Мэтра, была типичным образцом подобной организации. Ни один голландец не мог получить визу без того, чтобы его заявление не было просмотрено де Мэтром. Имена подозревавшихся в сношениях с противником или в германофильстве подданных нейтральных стран были занесены в британский «чёрный список», имевшийся во всех консульствах и у всех офицеров, ведавших паспортными делами. Включение в этот список означало автоматическое запрещение въезда в Англию.
Я не знаю, пользовались ли некоторые из граждан нейтральных стран дипломатической почтой, и выяснить это было почти невозможно. Однако мне известно, что Мата Хари подозревалась в этом, Эту опасность приходилось учитывать, но против неё мы были бессильны. По всей вероятности, дело происходило так, что какой-то гражданин «Смит» имел приятеля в посольстве своей страны в Лондоне, которому он передавал письма для «Джонса» – общего их приятеля, оставшегося на родине. При вскрытии дипломатической почты находили это письмо и автоматически отправляли его по назначению. Эта же процедура могла иметь место и в обратном направлении. Маловероятно, чтобы дипломатический представитель сознательно стал бы способствовать передаче донесений, но он мог сделать это, чтобы оказать одолжение красивой женщине или приятелю, который, несомненно, уверил его в том, что единственным мотивом его просьбы является желание избежать ознакомления чиновников британской цензуры с его личными делами.
Агенты де Мэтра следили за всеми известными ему немецкими агентами в Голландии. Наблюдая за их жизнью и встречами, мы часто получали ценные сведения о тех, кто передавал донесения немцам. Самыми лучшими агентами де Мэтра были старый Хаас и его племянница. Никому бы не пришло в голову подозревать этого старика или его простенькую племянницу в том, что они являются агентами английской службы. Они были столь бесцветны, что даже в маленьком обществе не могли привлечь к себе внимание. Они хорошо знали языки, были [75] умны, наблюдательны и обладали неограниченным терпением – качества, бесценные для агентов контрразведки.
Наконец, наши контрразведывательные организации в нейтральных странах могли, по требованию начальника в Англии, проверить любого человека или получить о нем нужные сведения, как, например, выяснение адресата подозрительных писем.
Удивительно, как часто разведчик попадался на какой-нибудь мелочи. Я вспоминаю случай, когда британский цензор заинтересовался письмом, адресованным какому-то человеку в Голландии. Де Мэтр выяснил, что этот человек был немецким разведчиком. В письме, которое, несомненно, было послано с указанием вымышленного адреса в Англии, было сказано, что в дальнейшем все письма должны направляться по номеру две тысячи с чем-то. Только две или три улицы в Лондоне имели столько домов. Предпринятое расследование быстро привело к аресту немецкого агента, служившего «почтовым ящиком».
В Голландии я, естественно, больше соприкасался с бельгийским отделом немецкой разведки, чем с каким-либо другим. Обязанность немецкой контрразведки в Бельгии заключалась в предупреждении там шпионажа. Я постоянно сталкивался и с ней. Немецкая контрразведка работала совершенно отдельно от своей разведки, единственной функцией которой была посылка агентов в союзные страны и сбор присылаемых ими донесений.
Бельгийский отдел немецкой контрразведывательной службы, или тайная полиция, имел свой штаб на улице Берлемон в Брюсселе. Его агенты подстерегали нас на каждом шагу и заслужили наше уважение и восхищение. В начале войны руководителем службы был некто Берган, стоявший ранее во главе немецкой контрразведки в Дюссельдорфе. В его обязанности входило парализовать нашу деятельность и одновременно следить за несколькими миллионами жителей Бельгии. Как ни странно, но Бергэн не знал ни слова по-французски и в переговорах с бельгийцами должен был полагаться на своего помощника Пинкгоффа, работавшего во Франции ещё до войны под видом мясника.
Немецкая разведка в Бельгии работала под руководством одной таинственной женщины, известной под именем «фрейлейн Доктор» и многими другими именами. Это была красивая, полная женщина средних лет, с твёрдым и жестоким характером. Из своего штаба в Антверпене она посылала агентов в Англию и во Францию. О ней рассказывали, [76] что она собственноручно застрелила одного или двух агентов, обманувших её.
Политика этой разведчицы сводилась к запугиванию своих агентов настолько, чтобы они, опасаясь её мести, не решались ей изменить. Большую часть сведений о ней мы получали от одного бельгийца, который в течение короткого времени работал у неё. Его донесение было одним из первых сообщений, прочитанных мною при поступлении в разведку.
Несмотря на усилия «фрейлейн Доктор» и берлинского штаба, из вопросников, которые мы находили у попадавшихся время от времени в наши руки агентов, было ясно, что немцы получала очень мало сведений из Англии. В результате, они мало-помалу сосредоточили свое внимание на России и, по всей вероятности, на Соединенных Штатах.
Подготовка к ликвидации секретной службы
Война окончилась, но моя работа продолжалась.{3}
Я поехал в Льеж в штаб «Белой дамы», самой крупной из секретных организаций союзников. В Льеже я направился по адресу, сообщённому мне устно Сен-Ламбером в Голландии. Когда я в форме британского офицера вошёл в комнату, в которой собрались руководители «Белой дамы», они встретили и приветствовали меня как своего старшего начальника. Трое из них были священники, остальные – преподаватели, инженеры, юристы и лица свободных профессий.
Оба начальника произвели на меня неизгладимое впечатление. Первый из них в довоенное время был одним из главных инженеров крупного бельгийского предприятия, другой – профессор Льежского университета.
Я в кратких словах изложил свой план действий обоим начальникам. Они должны были представить мне подробную историю их организации, выявляющую роль каждого из её членов; дать список всех членов; вручить мне заявление с указанием суммы, которую я разрешил им занять. Я не упомянул ни словом о милитаризации, которую так [77] смело обещал, но когда кончил излагать им все требования по ликвидации, они немедленно привлекли меня к ответу. Я понял, что всё, что мне оставалось сделать, – это сказать им правду. Она их так потрясла и привела в такой ужас, что я обещал сделать всё возможное, чтобы заставить британские власти сдержать данное мной слово, так как все члены этой организации вступали в «Белую даму» в качестве британских солдат и давали присягу.
Я выяснил, для какой цели штаб «Белой дамы» принял основную предосторожность, поставив во главе организации двух начальников. «Белая дама» состояла из двух независимых групп, настолько изолированных одна от другой, что только оба начальника знали об этом. Каждая группа имела не только своего начальника, но и отдельный «штаб», в котором сосредоточивались и печатались донесения. Контакт имелся лишь при передаче сведений в Голландию, причем он выражался в том, что второй начальник лично передавал донесения первому. Если бы одна из групп провалилась, то её начальник был единственным человеком, который мог бы погубить другую группу.
Во избежание крупных арестов «штабы» были весьма хитроумно расположены. Тот, в котором был я, имел пять выходов: первый – на улицу; второй – в садик, расположенный позади дома и сообщающийся с домом одного агента, выходящим на другую отдалённую улицу; третий – на крышу и, наконец, четвёртый и пятый выходы, по одному в каждом этаже, ведущие через стенные шкафы, вид которых не возбуждал ни малейшего подозрения, – в соседний дом. В этом доме жили очень безобидные на вид пожилые супруги, которые в глазах соседей не имели никаких сношений с обитателями нашего дома. Эти чрезвычайные предосторожности были необходимы, так как в «штабах» нельзя было избежать постоянного хождения взад и вперёд. Здесь сосредоточивались донесения, печатались и подготовлялись к отправке в Голландию.
Из Льежа 25 ноября 1918 г. я отправился в Брюссель на автомобиле, предоставленном мне «Белой дамой».
По прибытии в Брюссель я обратился за помощью к руководителю местного отдела «Белой дамы». К моему удивлению, это оказались две сестры – начальницы фешенебельной женской школы. Немцы никогда не могли бы заподозрить этих чопорных женщин, которых каждый день можно было увидеть на прогулке с ученицами в лесу, в каком-либо музее или раз в неделю в опере. Однако они знали всё касающееся наблюдения за поездами и агентов-»фланёров»; [78] два раза в неделю, когда пансионерки были уже в постели, они запечатывали для отправки в Льеж донесения, собранные верной служанкой во время закупки продуктов.
Я немедленно приступил к работе по ликвидации. Моим помощником был назначен капитан Кетбилл – офицер регулярной армии, захваченный немцами в плен в 1914 г. и пробывший всю войну в лагере для военнопленных в Германии. Мы приступили к работе по собиранию требуемых данных, систематически прорабатывая одну организацию за другой. Некоторые, из агентов приезжали в Брюссель, других мы доставляли в Льеж, где «Белая дама» под моим наблюдением открыла бюро по сбору материалов.
Как только работа по ликвидации наладилась, я занялся вопросом милитаризации «Белой дамы», для чего повёл атаку одновременно в Лондоне и Брюсселе.
На основании обещания, данного «Белой даме», и подтверждения того, что именно на этой базе и происходила вербовка новых членов, начальник в Лондоне в конце концов добился согласия британского военного министерства. Однако для получения санкции бельгийского правительства понадобились месяцы. «Белая дама», имевшая среди своих членов много влиятельных лиц, вела непрерывную кампанию во всех направлениях, в то время как британское военное министерство вело официальные переговоры с бельгийским правительством. Я лично представлял это дело двум премьер-министрам, но ничего не добился. Я обратился также к барону де Брокевиллю и обеспечил себе активную поддержку двух влиятельных членов бельгийского сената – маркиза Империали и сенатора Колло. Я даже убедил британского посла сэра Френсиса Вилье начать неофициальные переговоры с бельгийским правительством. Мы обратились также к королю через его личного секретаря Джеральда и через графа де Мерод, камергера двора.
К этому делу были привлечены и мои личные друзья, работавшие в разных министерствах.
Проходили недели. Я был готов отложить это дело как безнадежное, когда внезапно услыхал, что в результате переговоров, которые К. вел через британское посольство в Париже, французское правительство согласилось признать французскими солдатами всех своих граждан, работавших на британской разведывательной службе. Мы снова принялись осаждать бельгийские официальные инстанции, используя аргумент французского прецедента. Наконец, [79] к моему большому облегчению и к радости «Белой дамы», бельгийское правительство дало свою санкцию и распространило милитаризацию на всех, без исключения, бельгийских подданных, которые работали в различных секретных службах союзников в течение войны. Все они были признаны солдатами мировой войны.
