Текст книги "Секретная служба в тылу немцев (1914 - 1918 гг.)"
Автор книги: Генри Ландау
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Первая разведывательная ячейка
По прибытии в Голландию в мае 1916 г. я, ввиду полного отсутствия сведений из оккупированной территории, решил начать с опроса всех беженцев, переходивших через границу. Некоторые из них, невзирая на электрический провод, время от времени переходили границу. Это делалось глубокой ночью с помощью проводников, которые, хорошо зная границу и располагая запасом резиновых перчаток, получали с каждого эмигранта от 500 до 1 000 франков.
Моя цель заключалась не только в собирании военной информации, какой бы скудной она ни была, но и в вербовке агентов для службы на оккупированной территории, а также в том, чтоб узнавать адреса людей, которые согласились бы работать с нами, если бы удалось установить о ними связь.
Нужно было быть очень храбрым человеком и настоящим патриотом, чтобы вернуться в Бельгию или во Францию после того, как удалось благополучно миновать электрический провод. Сотни фотокарточек, распространявшихся немцами, красноречиво доказывали, что эмигрантов, пытавшихся тайком пробраться через границу, неизменно убивало током высокого напряжения. Помимо того, возвращающимся угрожал несомненный расстрел. Даже того, кто был схвачен при попытке бегства в Голландию, ожидало длительное тюремное заключение или отправка в Германию в гражданский концентрационный лагерь. К этому следует прибавить опасность огласки. Когда человек [15] бежал в Голландию, то его соседи сплошь и рядом знали об этом; если он возвращался, соседи сразу же начинали подозревать, что он вернулся как шпион, и своими разговорами, даже сами того не желая, могли погубить его. Кроме того, среди населения имелись состоявшие на службе у немцев. Эти люди всегда могли обнаружить подозрительную, с их точки зрения, деятельность граждан, вернувшихся на оккупированную территорию.
Мы не могли избежать подобного риска, но старались, доставить агентов обратно на оккупированную территорию так скоро после их отъезда, чтобы они могли своевременно явиться в местную комендатуру (каждому жителю оккупированной территории полагалось это делать раз в месяц). Неявка в срок влекла за собой розыски преступника, и если у него не имелось хорошей отговорки, то всё, что ему оставалось делать, – это скрываться, что, конечно, значительно уменьшало его ценность как агента.
Генри ван Берген, уроженец Лувена, был первым завербованным нами агентом. Он перешёл границу к северу от Антверпена с помощью проводника. Через двадцать четыре часа я опрашивал его в нашей конторе на Боомпье. Первое, что поразило меня, были его шляпа и костюм, которые он надел, прежде чем двинуться в опасный путь. Безукоризненно одетый, он выглядел так, точно только что сошел с парохода или поезда, а не перебрался через электрический провод. Я видел перед собой человека лет сорока пяти, по профессии юриста, смелого и бодрого, который производил прекрасное впечатление. Так как я уже получал отказы в оказании нам содействия со стороны других эмигрантов, то удивился готовности, с какой он согласился работать на нас, после того как я убедил его в том, что он может оказать больше услуг союзникам возвращением в Бельгию, чем поступлением во французскую армию в качестве солдата.
Ораму было приказано немедленно позаботиться о переправе Бергена через границу, а я в это время спешно инструктировал его относительно нужной нам информации, подчёркивая, главным образом, необходимость организации постов наблюдения за поездами. Я подробно объяснил ему функционирование этих постов и характер требуемой информации: состав каждого воинского поезда, время его прохождения и т. д. Повторений не требовалось: короткий решительный кивок и сосредоточенный взгляд показали мне, что его дисциплинированный ум воспринимает всё сразу. Избегая компрометирующих записей, он заучил [16] на память имя и адрес хозяина одного кафе в Антверпене, которому он должен был передавать или пересылать свои донесения. Сам должен был именоваться М-60, цифра, которая одновременно являлась опознавательным знаком и паролем. Он сразу понял необходимость скрыть свое настоящее имя от антверпенского «почтового ящика».
Так как луна была на ущербе, он через три дня был «а пути к границе вблизи Эйндховена, порученный заботам Шарля Виллекенса, который был одним из наших лучших агентов-проводников. Проползая на животе под электрическим проводом, Виллекенс, благодаря резиновым перчаткам и сапогам, благополучно переправил Бергена через границу. Позже мы узнали, что он довёл его до маленькой деревушки Молль, откуда Берген продолжал путь один.
Мы с беспокойством ожидали новостей. Мы каждую неделю получали сообщения от владельца кафе, или «почтового ящика» в Антверпене, который с помощью курьера посылал их нашему агенту на границе. К концу третьей недели Орам принес нам первое донесение о движении поездов с поста, расположенного в Херенте, за Лувеном, на линии Лувен – Брюссель. Оно было написано тушью на тончайшей бумаге, так, чтобы курьер мог его спрятать под лентой своей шляпы, в подкладке, башмаках или ещё где-либо на случай, если его остановят и обыщут на пути от «почтового ящика» до границы. В дополнение к этому донесению Берген просил передать, что он работает над организацией других постов, но это весьма трудно, так как ему недостаточно того, что нашлись подходящие люди. Эти люди, кроме того, должны жить в домах, расположенных непосредственно у железнодорожной линии. Вскоре он организовал другой наблюдательный пост на линии Лувен – Льеж. Теперь мы были осведомлены обо всём движении через Лувен, так как путем вычисления могли получать данные о движении по относительно менее важной линии Лувен – Малин.
Донесения поступали регулярно в течение четырёх месяцев. Бергер писал, что возлагает большие надежды на друзей в Генте, обещавших организовать там наблюдательные посты. Я был очень доволен, так как и некоторые другие наши ячейки начали посылать нам свои первые донесения, и наша сеть постепенно расширялась.
Неожиданно мы узнали, что наш курьер, доставлявший донесения из Антверпена к границе, арестован. Позже от другого антверпенского агента, которому мы поручили расследовать эхо дело, мы узнали, что владелец кафе, который [17] выполнял функции «почтового ящика» или связующего звена, также был арестован. Мы больше ничего не слыхали о Бергене. По прибытии в Брюссель после перемирия я узнал, что он был расстрелян вместе с двумя другими антверпенскими агентами, которые работали на него в Льеже.
Мне так и не удалось узнать, что привело его к аресту. Однако было совершенно ясно, что раз «почтовому ящику» не было известно ни имя Бергена, ни имя курьера, причем имя курьера не знал и сам Берген, то немецкая контрразведка подождала с арестом до тех пор, пока не проследила всех нитей организации. Я думаю, что Берген провалился первым. Хорошо одетый и явный джентльмен по внешности, он возбудил подозрения своим общением с железнодорожниками, которые работали в качестве наблюдателей, и с владельцем кафе, расположенного в самом бедном квартале и посещаемого, главным образом, лодочниками. Мы советовали ему пользоваться услугами посредника для сношений с этими людьми и удовольствоваться руководством их работой, самому оставаясь в тени, но он, по всей вероятности, не обратил внимания на наше предупреждение. Германский агент мог проследить за ним или его курьером до «почтового ящика» и увидеть, как он передает им донесения. Немцы, по своему обычному методу, схватили всех, кто только имел какое-либо соприкосновение с подозреваемым ими агентом.
Наша задача была достаточно трудной. Всё, что мы могли сделать, чтобы избежать катастрофы, подобной той, которая постигла Франкиньуля, и полного прекращения поступления сообщений из Бельгии, это – следовать нашему громоздкому плану и работать с дюжиной одновременно функционирующих организаций, каждая из которых совершенно независима от других в каждом своем звене, начиная от наблюдательного поста и кончая агентом связи с Голландией.
После войны я познакомился в Брюсселе со священником из Гента, принадлежавшим к ордену францисканцев; последний рассказал мне, что именно он был тем другом, о котором нам писал Берген. Он уже организовал два наблюдательных поста, которые были готовы начать функционировать, too в это время связь с Лувеном была прервана. Он условился с Бергеном, что завербует других членов своего ордена в различных частях Бельгии, но после ареста «почтового ящика» он не; имел больше никаких способов связи и был вынужден отказаться от своих планов. [18]
В ячейках, которые мы организовали, позже, мы использовали многих священников. Они были превосходными агентами. Для них не существовало пропасти, отделявшей бельгийских деловых людей от людей свободных профессий и рабочих. Они могли посещать все слои населения, не возбуждая подозрений. Нам нужны были интеллигентные люди, но все же мы не могли обойтись без рабочих-железнодорожников, контрабандистов, владельцев маленьких кафе, лодочников и крестьян, работавших в пограничной полосе. Ясно, что часто бывало очень трудно создавать между ними связь.
В течение значительного времени, пока нам не удалось организовать второй пост, один только пост Бергена давал союзникам информацию о движении войск по этой важной артерии. Войска, присылавшиеся из Германии в качестве подкреплений для всех секторов германского фронта между Верденом и морем, должны были проезжать через Льеж или Трир. В Льеже железнодорожная линия разветвлялась на две артерии: одна шла через Брюссель, другая – через Намюр. Действительно, IV германская армия под командованием герцога Альбрехта Вюртембергского поддерживала связь с Германией исключительно по линии Брюссель – Льеж. Неудивительно поэтому, что немецкая контрразведка так тщательно расставляла свои западни.
Наблюдатели за поездами и «фланёры»
Стоять у пересечения железнодорожных путей и смотреть на проходящий поезд легко, но вести регулярное наблюдение за всеми поездами, проходящими через данный пункт, и отмечать время прохождения и состав поезда – дело совершенно иное. Оно не должно было прерываться ни днём, ни ночью, причём надо было отмечать все подробности. Совершенно очевидно, что подобное наблюдение могло вестись только из дома, расположенного у железнодорожной линии.
Немцы знали, что мы это делаем, так как они захватили всю организацию Франкиньуля, так же как и многие другие организации. Ввиду этого дозоры их контрразведки постоянно обходили пути и следили за каждым домом, в котором мог бы найти себе приют наблюдатель.
Когда такой агент, как Берген, приступал к организации ячейки, то главное затруднение заключалось в том, чтобы найти помощников среди живущих возле железнодорожных путей. Поместить в подобный дом новое лицо – значит [19] вызвать подозрение немцев. Поэтому, как правило, приходилось убеждать одного из постоянных жильцов нести эту службу. Для того чтобы это сделать, нужно было либо самому быть достаточно знакомым с данным лицом, чтобы существовало взаимное доверие, либо приходилось вести переговоры через общих друзей. В этом отношении нам был очень полезен Моро, так как служащие железных дорог живут обычно вблизи железнодорожных путей, и письма от их бывшего начальника было достаточно, чтобы установить полное доверие.
Наблюдение должно было вестись двумя сменами, и очень часто эта работа выполнялась мужем и женой. Им приходилось думать о том, чтобы ночью у них не было видно света и чтобы днем их не заметили у окна в момент наблюдения за путями. Работа была монотонна, и для того чтобы ночи и дни следить за проходящими поездами, отмечая состав каждого поезда, даже в тех случаях, когда перевозился только провиант или военное имущество, требовалась величайшая преданность делу и честность.
Состав поездов отмечался с помощью сокращений: «пл.» – означало обычный товарный вагон для скота или теплушку, «в.» – пассажирский вагон, «плоск. пл.» – платформы, «высокие пл.» – открытые платформы со стенками, «крытые пл.» – платформы, крытые брезентом. Поезд, перевозивший пехоту, обозначался следующим образом: «10: 15, 1 в. офиц., 33 пл. солдат, 3 пл. лошадей и 6 плоск. пл.». Артиллерийская часть могла иметь следующий состав: «1 в. офиц., 10 пл. солдат, 20 пл. лошадей, 4 плоск. пл. пушек и 8 плоск. пл. зарядных ящиков».
Таким образом, эшелоны дивизии всегда можно было отличить от эшелонов пополнений или от эшелонов отпускников или возвращающихся из отпуска.
Поезда, перевозившие боевые части, неизменно шли один за другим непрерывным потоком, так как дивизии обычно перевозились как единое целое. В начале войны для перевозки пехотной дивизии требовалось пятьдесят два поезда, но с течением времени батальоны часто сокращались с 1 000 до 600 человек, и для перевозки одной дивизии хватало тридцати-сорока поездов. Как правило, при перевозке одной дивизии в сутки проходило от восьми до двенадцати поездов, но при подготовке к наступлению через один наблюдательный пост проходило в сутки до двадцати поездов. В промежутках проходили отдельные эшелоны с тяжёлыми пушками, понтонами или какими-либо другими частями усиления. [20]
Прохождение через узловую станцию дивизии, перевозимой с востока на запад, или с запада на восток, или же е одного сектора западного фронта на другой, требовало обычно от четырёх до шести суток. Чем больше было расстояние, которое дивизии надлежало проехать, тем больше был промежуток времени между отдельными поездами.
Пробег воинского поезда с западного фронта на восточный продолжался 106 часов, в то время как для пробега поезда в обратном направлении требовалось 127 часов. Лишние часы для войск, едущих с русского фронта, уходили на дезинфекцию на специальных дезинфекционных станциях на русско-германской границе. Передвижение отдельных эшелонов интересовало нас мало, но если продвижение эшелонов продолжалось без перерыва в течение двух или трех недель и если к тому же выяснялось, что едут строевые части, то это являлось явным признаком сосредоточения к готовящемуся наступлению.
Поезда с отпускниками также представляли для нас интерес: при подготовке к наступлению поезда с отпускниками прекращали движение. По этому признаку мы всегда знали, что что-то готовится.
Поезда с пополнениями служили ценным указанием на понесённые немцами потери. Агенты всегда тщательно отмечали приблизительный возраст людей, так как это давало нам возможность учитывать людские резервы, которыми располагала Германия. С течением времени в качестве пополнений подвозились люди старше и моложе установленных пределов, причём число их постоянно возрастало.
В дополнение к воинским поездам были также поезда, перевозившие провиант и военное имущество. Сведения о составе этих поездов нас не интересовали, но мы требовали их от агентов, так как это заставляло людей всё время быть начеку.
В тех случаях, когда организация была крупной, донесения отбирались у наблюдателей ежедневно, затем переписывались на тонкой бумаге на пишущей машинке или писались тушью чертёжным пером. Удивительно, что мы находили очень мало ошибок, и я не помню ни одного случая, когда нам пришлось бы отказаться от агента на оккупированной территории Франции или Бельгии из-за неправильности донесений.
Очень важно было, чтобы наблюдатели опознавали проезжающие части; это затруднялось тем, что немцы сняли или прикрыли шифровку на петлицах и погонах, а эти знаки являлись единственными для опознавания при непосредственном наблюдении. [21]
Для этой информация нам все более и более приходилось полагаться на добросовестность и ловкость агентов, которые могли вступать в беседу с солдатами на железнодорожных станциях, или на наших «фланёров», которые могли наблюдать за частями, когда они выгружались из поездов в зонах отдыха.
В задачу «фланёров» входило – переходить из одного населённого пункта в другой, не привлекая к себе внимания немецкой контрразведки. Фланёры являлись нашим единственным средством для установления нумерации и категорий германских полков и дивизий в различных зонах отдыха. Эти зоны были чётко разграничены, так как все они входили в этапный район, включавший в себя всю Фландрию и часть Бельгии, граничившую с Францией. В населённых пунктах все дома, в которых могли быть размещены войска, были занесены в особые списки. Поэтому, когда одна дивизия уходила, другой дивизии было легче занять её место, чем искать новые квартиры. Офицеры могли направляться прямо на свои квартиры, артиллеристы знали, где найти самые удобные помещения для зарядных ящиков, и пр.
Наличие определённых зон отдыха германских дивизий облегчало работу наших агентов, но в то же время и затрудняло её, так как это давало немцам возможность иметь постоянный полицейский персонал, который, зная всех местных жителей, сразу отмечал появление нового лица или какие-либо необычные для постоянного жителя занятия. За гражданским населением в этих зонах велось более тщательное наблюдение, чем в других местах.
В начале войны установить нумерацию немецких полков было легко, так как номер полка имелся на погонах. Пехотинцы носили погоны с красным кантом, артиллеристы – с чёрным и т. д.
В последние годы войны погоны были прикрыты или сняты, но наши агенты, имевшие доступ к немецким войскам, продолжали с легкостью определять номера дивизий и полков; солдаты, особенно саксонцы, были дружелюбны и разговорчивы. Солдаты из разных частей Германии, как, например, из Баварии, Саксонии и т. д., различались по кокардам на фуражках. Нам было хорошо известно, в какой части Германии формировался каждый полк. Так, мы знали, что 25-й пехотный полк входил в состав 8-го корпуса (15-я и 16-я дивизии) и что округ 8-го корпуса расположен в Прирейнской области. [22]
Когда мы встречали один батальон 25-го полка, то и без поисков знали, что остальные два находятся в том же районе. В британской армии пришлось бы разыскивать каждый отдельный батальон, так как три батальона одного полка часто входили в состав трёх совершенно различных дивизий.
Состав постоянной армии или довоенных дивизий, подобных тем, о которых я только что упоминал, был нам известен еще до войны, но с самого начала войны немцы начали формировать новые дивизии. Ввиду этого необходимо было собирать дополнительную информацию либо посредством опроса пленных, либо с помощью агентов секретной службы. Этим путем британская Главная квартира постепенно составила свою «Коричневую книгу», в которой был указан состав каждой дивизии германской армии.
Располагая этими сведениями, требовалось только узнать номер одного немецкого пехотного полка, расположенного в определенной зоне, чтобы обнаружить всю дивизию. Нам было легко инструктировать «фланёров» в том, какие им следовало искать части, так как организация немецкой дивизии была чрезвычайно проста. В начале войны германский армейский корпус состоял из двух дивизий, каждая дивизия – из четырёх пехотных полков, двух полков полевой артиллерии (состоявших, в; свою очередь, из девяти пушечных и трёх гаубичных батарей), трёх кавалерийских эскадронов, одной или двух сапёрных рот, мостового парка и одной или двух рот санитаров-носильщиков. Каждый пехотный полк состоял из трех батальонов и каждый полк полевой артиллерии – из двух или трёх дивизионов, состоявших, в свою очередь, из двух или трёх шестипушечных батарей. Общая численность дивизии равнялась 20 тыс. человек, но с течением времени это число постепенно падало, пока не дошло до 12 тыс. человек, и состав пехотной дивизии уменьшился с четырёх полков до трёх.
Толковый «фланёр» работал систематически, не успокаиваясь до тех пор, пока ему не удавалось опознать все части. Мы, в свою очередь, сверяли полученные данные с «Коричневой книгой», которая не только обеспечивала контроль, но и давала часто возможность устанавливать происходившие иногда в составе дивизии изменения. В нашей обширной организации донесения «фланёров» собирались по два раза в неделю, перепечатывались на машинке и затем передавались нам вместе с донесениями наблюдателей за поездами. В Роттердаме, следя за движением [23] войск через различные узловые станции, мы одновременно изучали донесения «фланёров» и нередко могли следовать за дивизией до её зоны отдыха и там уже узнавать её номер.
Сенатор-разведчик
Я должен признаться, что до личного знакомства с бельгийской социалистической партией и её руководителями у меня было очень слабое и превратное представление о ней. Партия имела тысячи приверженцев в валлонской части Бельгии, но её оплотом была Фландрия, главным образом Антверпен. Вследствие этого нередко даже сами бельгийцы смешивали социалистов с фламандскими активистами – радикальной группой, которая стремилась к отделению Фландрии от Бельгии. Они создавали большие затруднения для социалистов и для громадного большинства патриотически настроенных фламандцев и являлись орудием в руках немцев, которые поддерживали каждое движение, способствовавшее расколу между фламандской и валлонской частями Бельгии. Официальным языком Фландрии был объявлен вместо французского фламандский, Гентский университет принял ярко выраженный фламандский характер, и начала печататься руководимая немцами, широко распространенная фламандская газета, пропагандирующая сепаратистские и пораженческие идеи. Активисты пытались создать независимое фламандское государство, а немцы рассчитывали, что восстание создаст ряд затруднений для Бельгии.
Надеясь вовлечь социалистическую партию в подобную работу, немцы, несомненно, пытались привлечь на свою сторону бельгийских социалистов. Немецкие власти смотрели сквозь пальцы или старались не замечать деятельности социалистов, которую рассматривали бы как тяжкое преступление, если бы она исходила от более консервативно настроенных бельгийцев. Социалистические лидеры пользовались рядом привилегий, как, например, правом неограниченного передвижения по всей стране, которым не пользовались другие бельгийцы. Поэтому многие бельгийцы, главным образом валлонцы и члены католической партии, были яростными противниками социалистов и пользовались всяким случаем, чтобы поносить их как «германофилов».
Под влиянием рассказов бельгийских беженцев я был настроен против социалистов, но всё же согласился встретиться [24] с Камиллом Гюисманс, который считался «пацифистом» и который, наряду с Вандервельде, был одним из самых крупных лидеров социалистической партии. Он только что вернулся из Гавра и по каким-то причинам находился в Голландии.
Когда я встретился с ним в Гааге, его сопровождал какой-то человек, недавно прибывший из Бельгии, которого он мне представил как сенатора Колло. Он был сенатором в довоенное время, а сейчас занимал высокий пост в социалистической партии. Он получил от немцев паспорт на три дня для переговоров с Гюисмансом.
Представьте себе мое удивление, когда Колло в присутствии Гюисманса предложил организовать в Бельгии наблюдение за поездами, если я смогу организовать сбор донесений в Антверпене или Льеже. Он сообщил мне, что стоит во главе всех бельгийских социалистических кооперативных обществ и что, благодаря этому, располагает связями почти во всех городах и местечках. Громадное значение имело ещё то обстоятельство, что он имел разрешение свободно передвигаться по всей стране. Открытое лицо этого пожилого сенатора мгновенно рассеяло все сомнения, вызванные моим предубеждением против социалистов. Я понял, что это был превосходный случай, и ухватился за него. На следующий день мы встретились с ним в одном частном доме, где в обстановке строжайшей тайны я проинструктировал Колло относительно характера требуемой нами информации и дал ему адрес одного антверпенского «почтового ящика», которому он мог передавать свои донесения.
Однако вскоре после свидания с Колло я получил донесение из Антверпена. Антверпенский «почтовый ящик», имя и адрес которого я только что сообщил Колло, был арестован. Между тем сенатор должен был вернуться в Бельгию. Срок его паспорта истекал на следующий день, и он должен был ехать поездом, отходящим рано утром. Мы расстались с ним восемь или девять часов тому назад, и он мог находиться в любом месте от Маастрихта до Гааги.
Было одиннадцать часов вечера, и я немедленно выехал в Гаагу. У меня был адрес дома, в котором жил с несколькими приятелями Камилл Гюисманс. К счастью, электрический поезд, соединяющий Роттердам с Гаагой, ещё ходил, и в полночь я уже стоял у дверей дома и неистово звонил.
Узнав, что Колло всё ещё в Гааге и что Гюисманс [25] должен был увидеться с ним в семь часов утра, я передал ему для сенатора адрес нового «почтового ящика» в Антверпене и весьма неохотно рассказал об аресте нашего агента.
Я начал серьезно сомневаться в том, что Колло выполнит намеченную работу. Я чувствовал, что нужно быть очень смелым человеком, чтобы, получив подобное известие, продолжать идти по этому пути. Он выполнял общественные функции, имел семью, ему было около шестидесяти лет – возраст, в котором большая часть людей скорее избегает приключений, чем ищет их.
Однако недели через две я получил его первое донесение. Оно содержало сообщения о наблюдениях за поездами с четырёх постов, организованных им в Льеже. Они обеспечивали наблюдение круглые сутки и давали подробную картину продвижения войск через Льеж, самую важную узловую станцию в Бельгии.
Из Германии к западному фронту, между Верденом и морем, шли всего две большие железнодорожные артерии: одна через Льеж и другая – через герцогство Люксембург. Эти четыре поста, сообщавшие обо всех движениях по линиям Льеж – Брюссель, Льеж – Намюр, Льеж – Вервье и по линии Урт давали союзникам чрезвычайно важную информацию. Затем было организовано четыре поста в Намюре, охватывавших всё движение через этот узловой пункт, по линиям Намюр – Монс, Намюр – Арлон, Намюр – Динан и Намюр – Брюссель. Следующим центром был Брюссель. Здесь он организовал четыре поста на линиях: Брюссель – Гент, Брюссель – Гель, Брюссель – Намюр и Брюссель – Лувен. Благодаря всем этим постам, постам Бергена « Лувёне и нескольким другим независимым постам, организованным в качестве запасных и контрольных, мы не только могли следить за каждым передвижением войск в Бельгию или из Бельгии в Льеж, но с помощью постов в Брюсселе и Намюре мы могли сказать, на какой участок фронта направляются войска или с какого участка фронта они едут.
Полковник Оппенгейм перестал жаловаться на бездеятельность разведки. В добавление к вышеуказанным документам я посылал ему донесения из Германии и результаты опросов германских дезертиров, – последняя служба была мной организована недавно.
Такое положение дел продолжалось шесть месяцев. Если Колло не увеличивал числа постов, то это была наша вина. Мы проповедовали осторожность, так как под [26] его руководством работало уже около тридцати агентов, а мы знали, что каждый новый пост увеличивал опасность обнаружения. Мы старались создать собственный «почтовый ящик» в Намюре, с нашим собственным курьером к границе у Визэ, и намеревались предоставить эту связь в его распоряжение для абсолютно независимой организации в районе Монса (откуда мы собирались проникнуть в оккупированную часть Франции), когда вся его организация внезапно провалилась.
Это была старая история: сначала был схвачен «почтовый ящик» в Антверпене, а затем немецкая контрразведка устроила засаду курьеру, доставлявшему донесение. Мы узнали, что этот курьер был сам Колло.
Колло не был казнен. Он обязан жизнью вмешательству социалистов. Вандервельде просил шведского премьер-министра, социалиста Брантинга, обратиться к Шейдеману, и немцы отменили смертный приговор и заменили его пожизненным заключением.
Когда я встретил Колло в Брюсселе после заключения мира и спросил его, почему он компрометировал себя, выполняя обязанности курьера, он без всякой аффектации ответил, что это была самая опасная функция в его организации и что поэтому он выполнял её сам. Он прибавил, что представлялось маловероятным, чтобы он выдал своих товарищей в случае, если он будет захвачен, так как немцы, ввиду его связей с социал-демократами, не посмели бы применить к нему пытки. Наконец, он считал, что, имея разрешение на передвижение по всей стране, он меньше, чем кто-либо другой, вызовет подозрения.
За оказанные им услуги бельгийский король Альберт назначил старика статс-секретарем, а британское правительство наградило его орденом Британской империи.
Что касается службы наблюдения за поездами то она продолжала функционировать, так как к этому времени все посты Колло были дублированы.
