Текст книги "Так ли плохи сегодняшние времена?"
Автор книги: Генри Филдинг
Жанры:
Классическая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
ПАМФЛЕТЫ
«ТАК ЛИ ПЛОХИ СЕГОДНЯШНИЕ ВРЕМЕНА?»
«Ковент-Гарденский журнал», № 2, четверг,7 января 1752.
Мне думается, испокон веку было обычном делом сетовать на современную порчу, вознося с тем же рвением хвалы добродетели и праведности предков. Таким образом, можно остановиться на нескольких эпохах, побывавших предметом как сатиры, так и восхваления. Последующие века превозносили те или иные эпохи и полагали их образцом для потомков; эпохи же эти, если верить жившим тогда историкам или сатирикам, были полны всякого рода пороков и беззакония.
Наш век с его совершенствованием в добродетели и равно в искусстве и науке не избежал этой осудительной склонности; имея все основания ценить себя предпочтительно немалому числу иных эпох и народов, находятся в наше время и в нашей стране такие, кто будут убеждать нас в том, что добродетель, вкус, ученость, вообще все достойное доброго слова никогда еще не было в таком упадке, как в наши дни.
Поскольку я придерживаюсь иного мнения, нежели эти господа, и моя душа при всякой возможности сама склоняется к восхвалению, я попытаюсь показать, что мы вовсе не оправдываем такой репутации; что сравнение нас со множеством эпох и народов окажется весьма в нашу пользу.
По правде говоря, люди зачастую скорбят над скверностью своего времени, как и над своими скверными обстоятельствами, вследствие необдуманного сопоставления. Во втором случае они всегда взирают снизу вверх на тех, кто сияет в лучах великого богатства и роскоши; в первом же у них всегда на уме пара-тройка государственных мужей, прославивших свое имя в истории; тогда как поступи они наоборот, попробуй в обоих случаях провести самые выгодные сравнения, какие утешительные примеры предложил бы им их жизненный опыт в одном случае и история – в другом.
Применим сию методу к нынешнему положению, и первым моим примером будут Содом и Гоморра. Пусть о грехах этих городов в Писании говорится не слишком внятно, но, исходя из их дальнейшей судьбы, я нахожу более чем справедливым заключить, что они были, по крайней мере, в чем-то хуженас сегодняшних.
Моавитяне, по свидетельству Моисея, и египтяне, если верить некоторым историкам, также располагают к выгодному для нас сравнению.
Также и коринфянам должно считаться хуже нас, если доверять отчету Страбона о пышном храме Венеры в нашем городе, где свыше тысячи шлюх отправляли обязанности жриц. У других авторов мы читаем, что они поклонялись дьяволице по имени Котис, покровительнице всяческого распутства. Потому о самых развратных и закоснелых в грехе говорили, что они «коринфствуют», они «беспутники, как коринфяне» [54]54
Известны две гетеры Лайды (Старшая и Младшая), подвизавшиеся в храме Венеры (V–IV вв. до н. э.). Разнузданность культа фригийской богини плодородия Котис (Котито) осуждалась уже в Античности. «Настоящим коринфянином» аттестует себя веселый прожигатель жизни (в ту пору) шекспировский принц Гарри («Генрих IV», ч. I, акт II, сц.4). Выше: моавитяне – семитские племена на восточном берегу Мертвого моря, пошедшие от кровосмесительной связи праведного Лота с дочерьми, брак и сожительство с моавитянками, «чужеземными женами», считались тяжким грехом; а египтяне порицались за жречество.
[Закрыть]; к нам, я полагаю, такое неприложимо: ибо много лучше вовсе обходиться без религии, как мы сейчас, чем исповедовать такие вот религии.
Дабы избежать многословия, упомяну еще лишь об одном народе, а именно о тех самых римлянах времен Нерона, относительно которых привожу краткий отчет, предлагаемый нам Тацитом в качестве свидетельства невообразимой безнравственности тех времен. «На пруду Агриппы по повелению Тигеллина был сооружен плот, на котором и происходил пир и который двигался, влекомый другими судами, и эти суда были богато отделаны золотом и слоновою костью, и гребли на них распутные юноши, рассаженные по возрасту и сообразно изощренности в разврате. Птиц и диких зверей Тигеллин распорядился доставить из дальних стран, а морских рыб – от самого Океана. На берегах пруда были расположены лупанары [55]55
Лупанарий – публичный дом. Частый эпитет «волчицы» (lupa) – «похотливая».
[Закрыть], заполненные знатными женщинами, а напротив виднелись нагие гетеры. Началось с непристойных телодвижений и плясок, а с наступлением сумерек роща возле пруда и окрестные дома огласились пением и засияли огнями. Сам Нерон предавался разгулу, не различая дозволенного и недозволенного; казалось, что не остается такой гнусности, в которой он мог бы выказать себя еще развращеннее; но спустя несколько дней он вступил в замужество, обставив его торжественными брачными обрядами, с одним из толпы этих грязных распутников (звали его Пифагором); на императоре было огненно-красное брачное покрывало, присутствовали присланные женихом распорядители; тут можно было увидеть приданое, брачное ложе, свадебные факелы, наконец, все, что прикрывает ночная тьма в любовных утехах с женщиной» [56]56
Тацит. Анналы, кн. XV, 37. Пер. А. С. Бобовича.
[Закрыть].
Я столь пространно передал эту картину, поскольку она кажется мне наиболее любопытной из тех, что предоставляет нам история; и мои читатели, по крайней мере те, кому она внове, останутся, вне всякого сомнения, ею довольны.
Множество картин такого рода могут дать последние века Римской империи, но я выбрал эту, из правления Нерона, так как оно лишь на несколько лет отстоит от последних дней Тиберия, когда славные римляне, по-видимому, явным образом походили на достопочтенных нас.
Из сказанного выше можно заключить о несправедливости общих и оскорбительных заявлений относительно испорченности нашего времени, которые мы часто слышим из уст людей невежественных и пустых, и повторением их я не стану досаждать моему любезному читателю.
Теперь же со всей определенностью можно признать, что мы живем не в худшее время; но я не удовлетворюсь этим допущением. Я попытаюсь доказать, что мы живем в лучшее, иными словами, что наш век – один из самых добродетельных, когда-либо случавшихся в этом мире.
Прежде всего если свобода почитается – безусловно, по праву – величайшим благом для всякого народа, то ничто не может быть показательнее того обстоятельства, что мы вкушаем ее плоды в наичистейшем виде. Разве не всякий обитатель королевства говорит, пишет и даже действует, как ему заблагорассудится? Верно, впрочем, и то, что есть исключения (только подтверждающие правило), отчасти эту естественную свободу ограничивающие, и должен признать, что существуют некие мертвые буквы (ведь как точно их назвали!) закона, посредством которых это непорочное состояние свободы в некоторых отношениях нарушается; но «de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio» [57]57
«Чего не видно, равносильно тому, чего нет» (лат.).
[Закрыть].
Далее, величайшая людская добродетель (согласно заветам религии, которую некогда исповедовали в этой стране и, если память меня не подводит, она звалась христианством) есть милосердие; его повсеместное присутствие я подтвержу весьма веским аргументом, а именно огромным числом нищих, наводняющих наши улицы и обивающих наши пороги. Это столь явное подтверждение нашего милосердия, что было бы оскорблением читателя пытаться растолковать это. Нищий, ожидающий у двери, столь же свидетельствует в пользу милосердия хозяина дома, сколь настырный кредитор или судебный пристав убеждают соседей в том, что хозяин залез в долги.
Есть и более высокая степень этой добродетели, нежели та, что тяготеет к таким вот материям; она явлена благосклонностью к заслугам в искусстве и науках. Сюда же относится почитание вкуса; и, весьма высоко ставя нынешний век, она особо выделяет тех, кого мы зовем великими людьми. Былые века отбирали одного-двух наиболее достойных представителей искусства и наук и осыпали их милостями, отмечая их чрезвычайные заслуги; но я не могу не отметить в этом некоторой черствости – ведь признания удостаивается человек, а не само искусство или наука. Более благородная метода – та, которой мы пользуемся сегодня: либо без разбора вознаграждать всех в равной степени, одаривая пригоршней мелочи из собственного кармана; либо, если делать какое-либо различие, то делать его, как сейчас и принято, в пользу слабейших и ничтожнейших ученых мужей, которых должно предпочитать лучшим, подобно тому, как милосердием старого английского обычая старшему сыну предпочитался младший, ибо, как заключает милорд Коук [58]58
Эдвард Коук, Кок (1552–1634) – английский законовед, в одиннадцати томах «Отчетов» и «Установлений» толковавший гражданское право. Филдинг высоко ценил его.
[Закрыть], таким было труднее позаботиться о себе.
Другой пример добродетельности нашего века – изъявляемая всеми горячая готовность служить своей стране и брать на себя самые тяжелые обязанности.
Этой добродетели не знало государство Платона, что явствует из нижеследующих слов, которые этот философ вкладывает в уста Сократа: «Похоже, – говорит он, – что если бы существовал город из добрых людей, то спорили бы они о том, кто не должен править,а не о том, кто должен,как спорят сейчас. Очевидно, что настоящий судья сотворен таким образом, что не может печься о собственном благе, но радеет о благе своего подопечного. И потому всякий, зная об этом, предпочтет, чтобы другие трудились на его благо, нежели станет пожинать плоды собственных усилий». А в нашей славной стране, напротив, едва ли сыщется хоть один, кто не вылезет вон из кожи, только бы встать на путь служения обществу.
Опять же, с какой благородной и нелицеприятной избирательностью наши великие мужи, получив власть, дарят прочих своею милостью! Дабы избежать малейшего подозрения в пристрастности, они обычно назначают на все свободные должности таких личностей, про которых было бы в высшей степени нелепо вообразить, что они могут являться предметом чьей бы то ни было симпатии или расположения; нет, щедрость этих великих мужей такова, что зачастую весьма видные назначения получают их лакеи. Сколь это выше невзрачной вольной грамоты, которую древний римлянин почел бы великой наградой! Сей обычай, должен признать, возник не в наше время, но бытует уже так долго, что, похоже, сохранится, пока мы остаемся людьми.
Таковы, в двух словах, добродетели нашего века; говоря словами Цицерона, si vellem omnia percurrere dies deficeret [59]59
«Если бы я хотел рассказать обо всем, не хватило бы дня». Цицерон.
[Закрыть]; потому опущу все прочее, пребывая в полной убежденности, что ни одного примера, сопоставимого с приведенными мною, не найти в истории ни одной страны в целом мире.
«ДУРНАЯ ЛИТЕРАТУРА ПОРТИТ НРАВЫ И ВКУС» [60]60
Под названием «Правильный выбор книг» этот памфлет вошел в сборник «Красоты Филдинга», оставленный Алфредом Хауардом: «The beauties of Fielding», by Alfred Howard, Esq. London (1829).
[Закрыть]
«Ковент-Гарденский журнал», № 10, 4 февраля 1752
At nostri proavi Plautinos et numeros, et Laudavere sales; nimium patienter utrumque, Ne dicam stulte, mirati [61]61
«Если же ваши отцы хвалили и ритмы и шутки
Даже у Плавта, – ну что ж, такое в них было терпенье,
Можно даже сказать – их глупость».
Гораций. Наука поэзии, ст. 270–272. Пер. М. Гаспарова.
[Закрыть].На современный лад:
В сем городе – ни вкуса, ни ума,
И слава к Дэрфи с Брауном шла сама [62]62
Томас Браун (1663–1704), поэт-сатирик, памфлетист, переводчик. Образцовый продукт Граб-стрита. «Его сатирические произведения, – отмечал его биограф, – замечательны больше грубостью, чем остроумием». Отчисленный деканом Д. Феллом из Оксфордского университета, написал четверостишие «I do not like thee, Dr. Fell», ставшее хрестоматийным:
Я не люблю вас, доктор Трам.
За что? Того не знаю сам.
И все же я признаюсь вам,
Что не люблю вас, доктор Трам.
Переводчик В. Лунин правомерно пожертвовал здесь фамилией декана, оставшегося в истории только благодаря этой эпиграмме.
Томас Дэрфи (1653–1723), автор сатир, мелодрам и фарсов, по происхождению француз. Популярен был его сборник песен и баллад «Остроумие и веселье, или Таблетки от меланхолии» (1720).
[Закрыть].
В наш век, похоже, никто не станет оспаривать мнения, согласно которому важнейший смысл и предназначение чтения суть развлечение и только; и в самом деле, нынче пользующиеся признанием книги таковы, что читатель может рассчитывать лишь на развлечение, и то порой бывает счастлив найти в своих Занятиях хотя бы это.
Изящная же словесность безусловно предназначалась для цели несравнимо более возвышенной и благотворной. Сочинителей, я думаю, не следует держать за немудрящих шутов, чья прямая обязанность – возбуждать смех, каковой, впрочем, позволительно иной раз сочетать и подавать с более серьезной снедью, дабы подразнить вкус и предложить уму здоровую пищу; и с этой вот целью к нему обращались многие превосходные авторы: «Ибо отчего, – говорит Гораций, – не возглашать истину с улыбкою на лице? Воистину, насмешка, – указывает он, – обычно более верное оружие против порока, чем самая свирепая сатира».
Когда остроумие и юмор употреблены для столь благого дела, когда приятное соединено с полезным, тогда про сочинителя говорят, что он преуспел во всех отношениях. Забавное (говорит о рассказе искусный создатель Клариссы [63]63
С. Ричардсон.
[Закрыть]должно лишь облечь назидание, и тогда романы заодно с эпическими поэмами могут стать достойными вдумчивого чтения величайшими из людей; но если читателю не предлагается ни морали, ни урока, ни назидания, если все сочинение рассчитано на то, чтобы рассмешить нас, то автор делается сродни паяцу, а что до его почитателей, то, если справедливо древнее латинское присловье, мудрость их не заслуживает громких похвал.
Полагаю, после всего сказанного вряд ли во мне можно видеть ненавистника смеха и всех тех разного рода сочинений, что имеют свойство поощрять его. Напротив, мало кто, мне кажется, сильнее восхищается трудами тех великих мастеров, которые, смеясь, если будет позволено выразиться таким образом, запустили в свет свои сатирические стрелы. Таков великий триумвират: Лукиан, Сервантес и Свифт. Перед этими авторами я вечно благоговею, и даже не за остроумие и юмор, которыми они обладали сполна, но за то, что всеми силами юмора и остроумия они стремились обнажить и искоренить зло и пороки, торжествовавшие в их странах.
Да не сочтут, будто я полагаю остроумие и юмор исключительно принадлежностью этих авторов. Шекспира, Мольера и еще некоторых Бог не обидел теми же дарованиями, и употребили они их с теми же целями. Но есть и такие, не совсем лишенные тех же дарований, кто распорядился ими столь подлым образом, что, будь их усилия освящены рукою палача, ни один добрый человек не скорбел бы об их утрате; и я не побоюсь назвать в этом ряду Рабле и самого Аристофана. Ибо если мне будет позволено свободно высказать свое мнение касательно этих двух авторов и их сочинений, их замыслом, совершенно ясным для меня, было высмеять все умеренное, скромное, благопристойное, самую добродетель и религию [64]64
Столь же строгий взгляд на предосудительное «осмеяние» (например, Софокла в «Облаках» Аристофана, 423 г. до н. э.) Филдинг доверил доктору Гаррисону в своей «Амелии». При этом Филдинг высоко ценил древнегреческого комедиографа как образец общественного служения, переводил его вместе с другом, У. Янгом, у которого многие свои черты заимствовал пастор Адамс в «Джозефе Эндрюсе». (См. также примеч. 45 к «Шамеле».)
[Закрыть]. Тот же, кто читал пятерых великих сочинителей, чьи имена упомянуты раньше, и не сделался и мудрее, и лучше, располагает или чрезвычайно дурной головой, или чрезвычайно дурным сердцем.
Для упражнения ума, как и для упражнения тела, забава не составляет первейшей необходимости и потребна лишь для того, чтобы сделать приятным полезное для столь благородных целей, как здоровье и мудрость. Но что мы скажем человеку, который единственно потехи ради гарцует на своем коньке или сражается с собственною тенью? Каким же нелепым и слабым предстанет тот, кто выпил яд, потому что он был сладок?
И насколько иначе, по сравнению с нынешними читателями, думал на сей счет Гораций!
«Истина и благопристойность суть первостепенная моя забота и уяснение. Это занятие целиком поглощает меня; я все складываю в копилку, причем в таком порядке, что в любое время извлеку из моих запасов самое нужное». Вся эпистола, из которой я пересказал своими словами две строчки, развивает эту мысль и с пользой наставляет уму-разуму.
Когда мы заняты чтением крупного славного сочинителя, мы должны воображать себя искателями сокровищ, кои, умело и правильно сложенные в уме, пригодятся нам в нашей превратной жизни. Если некто, к примеру, станет изнемогать под бременем удачи или напастей (и то и другое вполне может случиться с нами), то будь он мудрец либо последний глупец, но, располагая знанием Сенеки или Плутарха, разве не найдет он великого утешения и пользы в их наставлениях? Я называю их, а не Платона и Аристотеля, оттого, что труды последних, как мне кажется, еще не вполне привились на английской почве и соответственно менее доступны большинству моих соотечественников.
Но быть может, спросят: а рассмешат ли нас Сенека или Плутарх? Возможно, нет; но если вы, мой достойный друг, не глупец, чего я как человек вежливый не могу допустить, они оба (особенно последний) доставят вам больше удовольствия, чем если бы смешили. Со своей же стороны, заявляю, что даже самого Лукиана я не читал с большим наслаждением, чем Плутарха; но поистине удивительно то, что такие бумагомаратели, как Том Браун, Том Дэрфи и острословы нашего века, находят читателя, а писания столь превосходного, занимательного и плодовитого автора, как Плутарх, пребывают среди нас, и, как я могу заключить, весьма мало известны.
Правда, боюсь, состоит в том, что настоящий вкус это такое свойство, каким человеческая природа одарена очень скудно. Он редкость и плохо изучен, и хорошо, если двое авторов сойдутся в представлении о нем; пытавшиеся же растолковать его другим преуспели, кажется, лишь в том, что обнаружили свое неведение сего предмета. Если будет позволено высказать мое собственное мнение, я вывожу вкус из дивной гармонии между воображением и суждением; потому-то, может быть, столь немногие и обладали этим даром в сколько-нибудь значительной степени. Ни одно из двух само по себе никого им не наделит; ведь нет дела более обыкновенного, чем встречать людей, обладающих весьма живым воображением, весьма основательным образованием (каковое едва ли возможно приобрести, не располагая способностью к суждению) – и совершенно лишенных вкуса; и Лонгин, из всех людей обладающий, кажется, вкусом наиболее утонченным, изрядно озадачит своего читателя, буде тот попробует решить, воображение или суждение сей неподражаемый критик излучает ярче [66]66
Древнегреческий ритор и философ (III в. н. э.). Под его именем сохранилось сочинение I в. н. э. «Трактат о возвышенном». Переводы его в XVIII в. (во Франции его перевел Н. Буало) закрепили в западноевропейской эстетике термин «sublime».
[Закрыть].
Но что до большей части рода человеческого, она явно лишена любых признаков вкуса. В отношении этого свойства она едва покидает младенческое состояние. Первое, чему дитя радуется в книге, это картинка; второе – сюжет и третье – шутка. Вот он, истинный pons asinorum [67]67
Камень преткновения, букв. – мост для ослов (лат.).
[Закрыть], который одолеет весьма малочисленный читатель.
Наверное, из сказанного можно было бы сделать вывод, что настоящий вкус есть поистине дар одной лишь природы; а ежели так, спросят иные, во имя чего я старался показать, что люди лишены благословения и добиться его не в их силах?
И все же, хотя и очевидно, что наивысшая исполненность вкуса, подобно всякому другому совершенству, требует немалой помощи со стороны природы, сила искусства велика и сама по себе, а всего лучше, когда природа оказывает ему помощь, пусть и незначительную; по правде-то говоря, очень немногим не заронены в умы зернышки вкуса. «Всякому, – говорит Цицерон, – присуща способность смутно чувствовать, что в искусствах и науках хорошо, а что плохо, – даже безо всякой помощи искусства». Эту способность искусство, безусловно, в силах развить. Виною тому, что большинство людей не продвинулись далее обозначенного мною предела, либо недостаточность образования, либо (что, быть может, похуже) образование дурное.
Возможно, когда-нибудь в следующий раз я постараюсь вывести некоторые правила, следуя которым каждый сможет приобрести, по меньшей мере, какой-никакой вкус. Пока же я (сообразуясь с методою прививок) предпишу читателям, приуготавливая их к восприятию моих поучений, полное воздержание от всяких дурных книг. Со всею серьезностью прошу моих юных читателей всячески избегать прочтения любой современной книги, покуда она не получит сперва одобрения человека мудрого и ученого; и то же предостережение я адресую всем отцам, матерям и опекунам. «Худые сообщества развращают добрые нравы», – вслед за Менандром говорит апостол Павел [68]68
Первое Послание Коринфянам святого апостола Павла (гл. XV, 33). У Менандра этот стих содержится в пьесе «Таис». Дж. Мильтон (со ссылкой на которого обычно цитируют эту сентенцию) ошибочно считал его принадлежащим Еврипиду.
[Закрыть].
Дурные книги развращают разом и нравы, и вкус.
О ДОБРОДЕТЕЛИ И ПОРОКЕ
«Борец», четверг, 24 января 1739–1740
Я не припомню более достойного мнения из всех дошедших до нас из древности, чем заключенное в краткой сентенции Платона, которую, я знаю, нередко цитировали: «Если бы люди могли созерцать добродетель нагой, каждый был бы в нее влюблен» [70]70
В диалоге «Пир» Платон (в другом диалоге сказавший: «…зрение – самое острое из наших чувств») выражает эту мысль «идеально», возвышенным образом: «божественная красота», «высшая красота», «красота насущных дел и обычаев» (то есть добродетель, как ее понимает Филдинг), «увидеть воочию в цельности ее идеи», и это последнее Филдинг «воплощает» в соблазнительный образ нагой прекрасной девы.
[Закрыть].
Некоторые философы, а раньше первоотцы, и кое-кто из нынешних богословов облекли ее в столь отталкивающие цвета, приписали ей столь суровый нрав и такую недоступность, что отпугнули слабейшую и праздную часть человечества от ее объятий, сами же либо отчаялись добиться успеха в своих собственных притязаниях, либо вобрали себе в голову столь непереносимое раскаяние, что были уже не в силах передаться в ее подчинение.
Некая секта, я упоминал ее ранее, воспользовалась этим пугающим образом, в который была обращена добродетель, и глумливо ополчилась на нее, пытаясь убедить человечество в том, будто эта внешне малопривлекательная дама и внутренних достоинств имеет немного. Будто какой бы безобразной она ни казалась в платье, в которое ее вырядили заступники, то был ее лучший вид; будто те потаенные красоты, о которых они столько говорили, были не более чем химерами их разума или, по меньшей мере, плутовством, предназначенным для того, чтобы надувать и дурачить толпу. В соперницы ей они разрядили и разукрасили со всей возможной пышностью и блеском смазливую юную девицу, прельстительную, уверяли они, и внешне, и внутренне, являющую собою в десять раз более ценный трофей, нежели та дама, по которой они так долго томились.
Некоторые из этих господ действовали в более скрытной манере, не называя имени девицы, которую они так расхваливали; другие же осмелели, отбросили ее маску и не постыдились объявить, что для всякого мудрого человека порок бесконечно предпочтительнее добродетели. Что всякий, кто намеревается преуспеть в жизни или достигнуть величия и счастья, должен обратиться к первому; что жажда и голод, плети и цепи суть единственные блага, какие добродетель сулит своим сторонникам. Что ее расположение – это верный путь к страданию и что тех, кого она возлюбила, она делала всего несчастнее.
Вследствие этого было написано некоторое количество научных трудов, наставлявших, как обладать первой девицей; или, оставив аллегории, были предписаны правила, как нам сделаться совершенными разбойниками.
И тем не менее, если мы обстоятельно изучим предмет, если совлечем с добродетели и порока их наружные украшения и покровы и увидим их нагими, в их чистой, природной безыскусности, мы, я верю, найдем, что добродетель содержит в себе все истинно ценное, что она может быть постоянной возлюбленной, верным другом и приятным попутчиком; порок же предстанет расфуфыренной лживой шлюхой, насквозь гнилой и испорченной, прельстительной лишь издали, обладанию которой неизбежно сопутствуют тревога, страдание, болезнь, нищета и бесчестие.
Добродетель – она ни жеманница, ни та суровая дама, какой ее представляют. Не обладает она и тем мрачным и непреклонным нравом, какой ей ошибочно приписывают. Если она и любит уединение, в каковом состоянии лучше сохраняет себя, она все равно не оставит вас в городах, при дворах и в казармах. Даже честолюбие – умеренное – она поощрит, но ни при каких обстоятельствах не позволит вам возвыситься и выделиться; между тем известно, что иных она восставила блюстителями Власти, Армии и Закона. Так что мы не найдем добродетель и выгоду враждебными друг другу, подобно огню и воде, как это полагал Потин у Лукана [71]71
Припоминая (а не цитируя, как обычно) античный источник, Филдинг чуть переиначивает слова Потина в контексте своих рассуждений. У Марка Аннея Лукана («Фарсалия», Книга восьмая. Пер. Л. Е. Остроумова):
«Как пламя от моря
Или земля от светил – отличается право от пользы».
[Закрыть]. К тому же сколь желаннее положение, приобретенное средствами добродетельными, а не безнравственными. Добродетельный человек, по большей части, пользуется своим положением с душевным спокойствием, без опаски и достойно. Тогда как человек, низкими и бесчестными средствами добившийся власти, словно стоит на зубце скалы, открытый всем ветрам, в душе полный страха и тревоги, ненавидимый и преследуемый извне. Власть его редко продолжительна, всегда шатка, и оканчивается обычно крахом и позором.
Не меньше преимуществ у добродетельного человека и в средствах ублажить себя. Добродетель не воспрещает удовлетворять желания, добродетель воспрещает портить их излишествами. Умеренный человек умеет наслаждаться неизмеримо лучше сладострастника. Тело сладострастника вскоре хиреет, вкус притупляется, нервы расстраиваются и делаются не способны отправлять свою службу; а у знающего меру тело пребывает в добром здравии, нервы крепкие и чуткие, они передают мозгу самые утонченные ощущения. Пьяница вскоре перестает получать удовольствие от вина, обжора – от лакомств, распутник – от женщин. Умеренный человек наслаждается всем в наивысшей степени и во всем разнообразии, ибо не в природе человеческой доходить до предела во всех страстях, и стоит какой-либо одной завладеть человеком, как он жертвует всеми прочими ради этой одной. Добродетельный и умеренный человек имеет склонности, но он выдержан, и да будет мне позволено сказать: он имеет счастливую возможность удовлетворить все свои страсти.
Добродетель далеко не обязывает нас к нищете, и бережливость, на которой она усиленно настаивает, есть только известный путь к преуспеянию. В самом деле, она не дозволит нам низкими и подлыми средствами, обманывая и обирая окружающих, сколотить, так сказать, несметные богатства. Следствием, как это можно видеть, всегда оказывается либо разбазаривание оных манером столь же отвратительным, как и тот, которым они были приобретены, либо утрата оных во имя той справедливости, что мы попрали, их добывая, либо попадание к ним в рабство. Последний из всех случаев есть самый скверный. Едва ли существует ремесло или занятие, которое не обеспечило бы с избытком усердного труженика. Докопавшись до сути дела, мы обнаружим, что скромные приобретения, добытые трудолюбием и честностью, приносят более счастья, чем вся та пожива, какой могут облагодетельствовать нас обман, грабеж и насилие.
Нет нужды множить примеры, везде мы видим, что добродетель потакает нам в угождении нашим страстям и остерегает от их извращения. Что она всегда следствие мудрости, подобно тому, как счастье всегда пребудет следствием добродетели.
Порок обманывает нас видимостью блага, добродетель же предоставляет его на деле. Доброе имя, услады, богатство объявляются единственно под ее водительством. Порок расшаркивается перед нами, как царедворец, он льстит, сулит и предает. Добродетель сдержаннее, она не обольщается нами при шапочном знакомстве; но если мы покажем себя достойными ее благосклонности, она всегда будет щедра на нее.
И собственные ее защитники вывели ее злой каргой! Изобразили каким-то тираном, требующим почти невозможного, и возбраняющим все то, от чего почти невозможно удержаться. Ту-то самую добродетель, что развратные умы силились высмеять, а злонравные софисты – представить столь противной нашей житейской выгоде; тогда как наказы ее просты, и бремя ее легко; она велит нам быть счастливыми, и не более того, и не воспрещает ничего, кроме погибели. Коротко говоря, ее пути – это пути радости, и они для жизни мирной [72]72
Это высказывание почти буквально перекликается с названием проповеди Р. Саута «Пути мудрости – пути приятные». В «Путешествии в загробный мир и прочее» (оно писалось примерно в это время) по дороге, ведущей к Добродетели, дороге приветливой и «привлекательной своими красотами», идет совсем немного народу, все толпами ломятся на «скверную дорогу», что ведет к Величию (разумелось ложное величие – погоня за преходящей славой, коварной властью, непрочным богатством). Просветителю Филдингу такой выбор представлялся извращением ума и воли. Положительный взгляд на величие он высказал в поэме «О подлинном величии» (непременно включающем добродетель), напечатанной в трехтомнике его сочинений (1743).
[Закрыть].
