Текст книги "Побег из коридоров МИДа. Судьба перебежчика века"

Автор книги: Геннадий Шевченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

По моему мнению, Громыко был крупным государственным деятелем и выдающимся дипломатом. Но к сожалению, как некоторые другие талантливые люди, он не смог навести порядок в своей собственной семье. Его супруга оказывала большое влияние на министра не только в личной жизни, но и определяла кадровую политику МИДа.

В конце 1972 года моя мама подарила Лидии Дмитриевне Громыко брошь с 56 бриллиантами, привезенную бабушкой в 1948 году из Австрии. После этого жена Громыко спросила маму: «Какой же пост хочет ваш муж?» Мама ответила: «Должность заместителя Генерального секретаря ООН».

И.К. Перетрухин пишет: «…по свидетельству очевидцев, многие десятилетия Лидия Дмитриевна оказывала серьезное влияние на расстановку дипломатических кадров в министерстве своего мужа. К тому же она была большой любительницей принимать различного рода подношения, особенно при поездках за границу». В документальном фильме «Роковое решение», показанном по Государственному телевизионному каналу «Россия» 6 марта 2004 года, Перетрухин сказал буквально следующее: «Леонгийа подарила Громыко какой-то сувенир, в котором были бриллианты». А генерал КГБ в отставке В.Е. Кеворков в своей книге «Тайный канал» отмечал с юмором: «Ее (жены Громыко. – Г.Ш.) нашествия на советские посольства – главным образом в индустриально развитых странах – воспринимались сотрудниками этих представительств и их главами как стихийное бедствие, сравнимое только с многолетней засухой и неурожаем в среднеразвитой аграрной стране».

А.Е. Бовин подчеркивал в своих воспоминаниях «XX век как жизнь», что, когда он попросил должность посла в Люксембурге, Громыко криво усмехнулся: «Вам там тесно будет», а Брежнев сказал: «Тебе еще работать надо!» Бовин продолжал, что знающие люди потом ему разъяснили, что «подарочный фонд» министра был Бовину никак не по зубам.

Мой отец отметил следующий разговор со своей женой (моей мамой) в книге «Разрыв с Москвой: «Все начальники за границей используют любые возможности, чтобы обогатиться, приобрести вещи. Когда мы впервые приехали в Нью-Йорк, это делал Федоренко. Сейчас это делает Малик (тогда он был Постоянным представителем СССР при ООН. – Г.Ш.}. А как ты думаешь, чем мы с Лидией Дмитриевной занимаемся, когда Громыко привозит ее в Нью-Йорк? По музеям, что ли, бегаем? Нет, мы ходим в магазины, и я покупаю ей вещи. Я ей даю деньги, наши деньги. И ты пользуешься протекцией Громыко, а я пользуюсь ее протекцией. Нас никто пальцем не посмеет тронуть, даже КГБ. С Громыко за спиной ты сможешь сделать фантастическую карьеру. Ты мог бы заменить Малика в Нью-Йорке или Добрынина в Вашингтоне. Ну а потом – кто знает…»

Мой отец ответил: «Лина, на Вашингтон рассчитывать нечего. Анатолий Федорович пробудет там еще долго. Громыко его боится. Я уверен, что Андрея Андреевича очень раздражают разговоры в Москве, будто Добрынин может заменить его на посту министра иностранных дел. Так что он будет держать Добрынина как можно дальше от Москвы, так долго, как это удастся». – «Может быть», – согласилась моя мама. Будучи приятельницей жены Громыко, она не меньше отца знала о симпатиях и антипатиях министра.

Любовь Брежнева пишет, что ее первый раз пригласили в гости к министру иностранных дел в середине 60-х годов. Кушали в семье Громыко основательно и долго. Перед уходом Лидия Дмитриевна вдруг, раздобрившись, кинулась в спальню и принесла племяннице генсека старый тюбик губной помады. Любовь Брежнева стала решительно отказываться от подношения. Жена Громыко тогда взяла ее руку и насильно вложила в нее помаду. Тогда племянница размахнулась и швырнула тюбик прямо под ноги министерши. Л.И. Брежнев тогда сказал своей племяннице следующее: «Хорошо ты ее, однако, отделала. Она тут мне как-то при всех заявила, что у ее Андрюши такие ветры, бывают, что боже мой, хоть святых выноси. Громыко сидел как кипятком ошпаренный». – «Давно бы поменял на какую-нибудь приличную бабу, не позорился бы», – сказала племянница. «Ты, милая, таких Лидий Громык не знаешь. Она такую вонь разведет, что похлеще Андрюшиных газов будет», – сказал дядя, однозначно намекая на свою ситуацию. Племянница Брежнева отмечает в своих мемуарах, что генсек не любил свою жену. Он даже не брал ее в загранкомандировки. В частности, во время визита в США в 1973 году вместе с ним два дня провела стюардесса его личного самолета, и Брежнев представил ее президенту Р. Никсону, который вежливо улыбнулся.

Я вспоминаю, что Лидия Дмитриевна и моей маме делала «богатые» подарки. Один раз моя мама дала мне большой торт из кремлевского пайка с просроченным сроком годности (женившись, я жил уже отдельно). Мама сказала, что этот торт принесла ей Лидия Дмитриевна во время своего очередного визита к нам в квартиру на Фрунзенской набережной.

В.М. Суходрев отмечает в своих мемуарах, что покупками для своих многочисленных домочадцев занималась в основном Лидия Дмитриевна, сопровождавшая мужа почти во всех поездках за границу. При этом материальные возможности четы Громыко были не безграничны. Поэтому жена министра целыми днями колесила по Нью-Йорку с женой какого-нибудь из наших дипломатов, досконально изучившей рыночную конъюнктуру города и его окрестностей. Суходрев рассказывает, что как-то он сам покупал рубашки для семьи Громыко. «А я видела такие же рубашки намного дешевле!» – сказала жена Громыко своим тихим назойливым голосом, которым она могла любого вывести из себя, а мужа – завести. Громыко также обрушил на переводчика свою досаду и стал обвинять его, что он ходит не по тем магазинам и его просто обманывают евреи в своих дорогущих лавках. Суходрев был также свидетелем того, как министру позвонила раздраженная жена и стала жаловаться, что дочери ее дальних родственников поступали на курсы, где готовили стенографисток-машинисток для МИДа. Но их не приняли, потому что они получили по двойке. Тогда Громыко вызвал своего старшего помощника, который был в курсе дела, и спросил:

– В чем дело? Почему девочки получили двойки за диктант? Это безобразие! Просто возмутительно!

Помощник стал объяснять:

– Андрей Андреевич! Но ведь они наделали массу ошибок, поэтому им и поставили двойки.

Громыко раздраженно сказал:

– Я сейчас вам такой диктант задам! И вы у меня тоже двойку получите! Немедленно займитесь этим делом.

Кстати, как отмечает племянница Брежнева, и жена генсека Виктория Петровна тоже была поражена вирусом стяжательства. В Москве у нее была даже специальная однокомнатная квартира, где в коробках хранились подарки, полученные Л.И. Брежневым от разных стран и народов. Виктория Петровна иногда наведывалась туда: проветрить, протереть пыль, пересчитать, а также распределить подарки между различными родственниками.

История «вхождения» Шевченко в семью Громыко датируется серединой 50-х годов, когда отец подружился с его сыном Анатолием, который также в то время учился в МГИМО. В 1955 году они написали совместную статью для журнала «Международная жизнь» о роли парламентов в борьбе за мир и разоружение. Министр вплоть до своего ухода из МИДа в 1985 году являлся главным редактором этого журнала. Анатолий предложил сначала показать статью своему отцу. Шевченко описывает первую встречу с Громыко следующим образом: «Он принял нас в своей просторной квартире в одном из зданий в центре Москвы, где живут правительственные работники и высшие партийные чины. При всей огромности квартира была настолько безлика, что казалась скромной: тяжелая, темная лакированная мебель, темные ковры. Однако Громыко выделялся на этом невыразительном фоне. Он выглядел в жизни точно так же, как на фотографиях, – сильный, хорошо сложенный, чуть выше среднего роста, с тонкими, плотно сжатыми губами, густыми бровями и черными волосами. В пристальном взгляде карих глаз, во всем его облике ощущались уверенность и сила. У него был звучный, довольно низкий голос, говорил он очень четко, взвешивая каждое слово». Громыко сказал тогда моему отцу, что заниматься наукой всегда полезно и вполне возможно сочетать это с дипломатической работой. В 1956 году отец поступил на работу в Отдел международных организаций МИДа СССР. Он продолжал дружить с сыном Громыко. Интересно, что Анатолий Громыко очень следил за своей внешностью. Я вспоминаю, как один раз он пришел к нам в гости с молоденькой женой. У него был большой угреватый нос, и Громыко-младший регулярно ходил к косметологу, чтобы очищать его от угрей. «Вот, видишь, как нужно следить за своей внешностью», – сказала моя мама и посоветовала мне делать то же самое. Однако я не последовал ее совету.

В дальнейшем установились дружеские и деловые контакты между моей мамой и женой Громыко. Кроме того, и министр испытывал симпатии к моей маме. Она обладала сильным обаянием и привлекательностью, что обычно называют магнетизмом. Видимо, это и было причиной того, что она всегда была центром внимания любой компании и общества. Яркая, эффектная, несколько взбалмошная, она любила красивые и дорогие вещи. Старинные украшения, антикварная мебель, нежные фарфоровые русские, немецкие и французские статуэтки и предметы, бриллианты восторгали ее и рано или поздно становились ее собственностью. Возможно, именно это сблизило ее с женой Громыко. Еще в 1969 году мама показывала мне старинную малахитовую шкатулку стоимостью 700 рублей (в то время – месячный оклад министра), которую она планировала подарить Лидии Дмитриевне. Так что те высокие должности, предлагавшиеся отцу в 1970 году, просто так в МИДе не занимались, будь претенденты семи пядей во лбу.

Отец писал в своей книге, что «Лидии Дмитриевне удалось вывезти из особняка в Гленкове два антикварных трюмо, которые теперь, видимо, служат украшением ее дачи во Внукове, но она почему-то пренебрегла двумя бронзовыми канделябрами, чем немедленно воспользовались супруги Федоренко. Когда жена министра спохватилась, их и след простыл». Н.Т. Федоренко был Постоянным представителем СССР при ООН и заместителем Громыко, видным китаеведом, членом-корреспондентом Академии наук СССР, автором многих интересных книг о Китае, Японии и ООН, а в свое время переводчиком И.В. Сталина. Громыко очень не любил своего зама и в некоторой степени даже завидовал его учености и не только этому. Ему претил весь облик Федоренко и его стиль жизни – длинные волосы, изысканные костюмы, галстуки-бабочки, презентабельная внешность. Кроме того, у него была красивая блондинка жена, с которой было не стыдно появиться на любом приеме. У Громыко таких возможностей не было. В 1970 году, когда Федоренко вернулся из Нью-Йорка в Москву, Громыко предложил ему должность начальника отдела. Но Федоренко гордо отказался, ведь он был заместителем министра. В дальнейшем он занимал пост главного редактора журнала «Иностранная литература» (1970–1988), а затем избрал в качестве постоянного места жительства Болгарию. Его зять, Сергей Федоренко (Ниц), взявший фамилию тестя, устроился на работу в секретариат ООН в середине 70-х годов (Н.Т. Федоренко по старой дружбе попросил об этом моего отца), а будучи членом делегации СССР на переговорах об ограничении стратегических вооружений, работал на ЦРУ. Подозревая, что КГБ может его разоблачить, Сергей Федоренко, как пишет Пит Эрли, «поехал в Подмосковье на дачу к своему влиятельному тестю. От имени зятя Николай Федоренко задал несколько вопросов своему старому другу Борису Соломатину (бывший резидент КГБ в Нью-Йорке. – Г.Ш.) и получил тревожный сигнал. «Генерал говорит, что в твое досье забралась проститутка». Сергей понял это выражение: кто-то в КГБ стал интересоваться его связями с американцами и его подозревают в шпионаже. После очередной командировки за границу он не возвратился в СССР и сейчас проживает в США.

Следует отметить, что и высокие международные чиновники не гнушались принимать дорогие подарки. Мне, например, известно, что отец, в частности, подарил дорогой старинный русский серебряный самовар (его купила бабушка за тысячу рублей (месячный оклад члена Политбюро ЦК КПСС) в комиссионном магазине в Москве) Генеральному секретарю ООН К. Вальдхайму, который, уйдя с этого поста, стал федеральным президентом Австрии (1986–1992), несмотря на то что он служил во время Второй мировой войны в немецком вермахте.

Не случайно поэтому у отца были очень хорошие отношения с Генеральным секретарем ООН. После побега отца Вальдхайм попал в деликатную ситуацию и был весьма благодарен своему заму, что тот добровольно покинул свою должность, ибо формальных причин для его увольнения не возникло (контракт был продлен), а ссориться с великой державой (СССР) генсеку не хотелось. Отцу даже была выплачена довольно внушительная сумма в качестве компенсации после его отставки.

Должность заместителя генсека ООН была высокой и «хлебной». Например, с 1957-го по 1960 год, этот пост занимал А.Ф. Добрынин, ставший затем членом коллегии МИДа, послом СССР в США, секретарем ЦК КПСС. Добрынин пишет, что сотрудники секретариата ООН, получавшие гораздо больше дипломатов Постоянного представительства СССР при ООН, были вынуждены негласно сдавать разницу в кассу представительства, и лишь в 1990 году они отказались от сего ежемесячного оброка.

Кроме того, сотрудники секретариата ООН после окончания контракта имели право на довольно значительную пенсию. Например, глава отделения ООН в Москве Чечеткин получал пенсию около 500 долларов США и отказался сдавать ее. Так же поступил еще один высокопоставленный чиновник ООН в советское время. Самым большим наказанием за этот «проступок» могло быть исключение из партии. Отец же после своего увольнения из ООН получил более 76 тысяч долларов США единовременно и до самой смерти получал от пенсионного фонда ООН пенсию 965 долларов 73 цента США в месяц, хотя он проработал на своем посту всего пять лет. Кроме того, как писал отец в своей книге, у него на банковском счете лежала солидная сумма накоплений от его ооновской зарплаты, которую он не отдавал с 1976 года в советское представительство.

Кстати, Чечеткин достал мне в 1975 году супердефицитную книгу М.А. Булгакова (три романа – «Мастер и Маргарита», «Белая гвардия» и «Театральный роман»), а взамен я передал ему дефицитные лекарства из Кремлевки. Говорят, что писатели чуть ли не дрались за эту книгу. Ее стоимость на черном рынке доходила до 100 рублей. Племянница Брежнева также интересовалась данной книгой, но, как она описывает в своих мемуарах, ее отец, не имея лишних экземпляров, «позаимствовал» книгу у своего брата, сказав дочери, что Леонид Ильич не заметит пропажи.

До моего отца пост замгенсека ООН занимал Л.М. Кутаков, проживавший в нашем доме, пытавшийся всеми силами и средствами остаться на своем «хлебном» месте. Отец рассказывал, что за месяц перед назначением в ООН его вызывал первый заместитель начальника Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) генерал Б.С. Иванов. Он сказал, что КГБ очень рассчитывает на помощь моего отца, ибо ООН была лучшей «сторожевой башней» для советских спецслужб. Именно там они собирали важнейшую информацию, касающуюся США и других стран. На вашей работе, продолжал генерал, у вас будет редкая возможность знакомиться с американцами и представителями других западных стран. «Вы также сможете способствовать назначению в секретариат наших людей. И если вдруг ЦРУ или ФБР проявят к ним интерес, вы сможете помочь им, оказав свое покровительство». Генерал говорил с Шевченко так, как будто бы вопрос о его сотрудничестве был уже решен.

Обдумывая каждое слово, мой отец сказал следующее: «Моя главная задача по прибытии в Нью-Йорк – наладить работу в моем департаменте. Его престиж должен быть повышен, если я хочу приобрести некоторое влияние на Вальдхайма». Круглое лицо Иванова сморщилось в пренебрежительной ухмылке. Разлив коньяк по рюмкам, он вытащил из кармана и показал моему отцу два анонимных письма, адресованных в ЦК КПСС. Об этих доносах отцу также рассказывал генерал О.Д. Калугин, с которым отец встречался перед поездкой в ООН. Однако, учитывая высокие связи отца, анонимки не смогли помешать его поездке на работу в ООН. Кроме того, КГБ считал, что, показав их Шевченко, чекисты заставят его на себя работать.

В одном письме говорилось, что Шевченко живет не по средствам, имеет иконы (членам партии это запрещалось), сообщалось, сколько отец тратит денег и сколько получает. Уведомлялось, что его квартира украшена антиквариатом, а жена и дочь постоянно проявляют антисоветские настроения, восхваляя жизнь в Америке и критикуя советскую систему. Сам же дипломат заводил несанкционированные дружеские связи с иностранцами, в частности с американцами, когда работал в Нью-Йорке.

Во втором письме, напечатанном на английском языке, один американец напоминал отцу, что тот обещал помочь советской еврейке по имени Тамара добиться разрешения на эмиграцию. Дальше речь шла о тысяче долларов, якобы полученной отцом за обещанную помощь. Называлось даже имя официального лица – американца, будто бы игравшего роль посредника в этом деле. Данное письмо, якобы по ошибке, было опущено в почтовый ящик нашего дома на Фрунзенской набережной в квартиру 32, где проживал работник КГБ. Отец же жил в квартире 52.

Видно, что человек, написавший последнее письмо, знал нашу семью и об американских знакомых отца. «Может быть, это работа ФБР? И они задумали скомпрометировать вас?» – вкрадчивым голосом осведомился Иванов. Естественно, центральный аппарат КГБ и не собирался расследовать данное дело. Тогда мой отец потребовал, чтобы резидент КГБ в Нью-Йорке генерал Б.А. Соломатин расследовал указанный случай. В результате он сообщил отцу, что его люди узнали, что письмо по-английски было напечатано на машинке, принадлежавшей секретарше Кутакова, и она призналась в участии в этом деле. Шевченко требовал официальную бумагу, в которой было бы четко сказано, что анонимный автор незаслуженно поливал его грязью. Но Соломатин заявил, что мой отец хотел слишком много. Резидент сказал следующее: «Все знают, что вы невиновны. Против вас не выдвигается никаких обвинений. Зачем разводить бумажную канитель по поводу того, что не существует? Послушайте моего совета, Аркадий, оставьте все, как есть. Дело закончено. Никто не пострадал, а значит, все в порядке».

Кстати, отец мне рассказывал, что Кутаков имел очень большие связи. В конце 60-х – начале 70-х годов он приобрел автомобиль «мерседес», ухитрившись не заплатить 200 процентов пошлину, которая полагалась в то время за ввоз в СССР иномарок. Однако позднее машина попала в аварию и не подлежала ремонту. По иронии судьбы, когда мы разменяли нашу квартиру, я стал проживать на один этаж ниже Кутакова и даже один раз был в его четырехкомнатной квартире на четвертом этаже, обставленной дорогим антиквариатом. Мы часто встречались во дворе и делились воспоминаниями. Как-то в конце 80-х годов я спросил его, как поживает начальник службы безопасности МИДа СССР М.И. Курышев. Кутаков мне сказал: «Умер Михаил Иванович. Это ваш отец довел его до смерти». «Ну ничего себе. При чем тут мой отец?» – подумал я про себя. Как же все-таки Кутаков «любил» А.Н. Шевченко… Если бы Курышев в какой-либо степени отвечал за побег моего отца, то полковник не стал бы генералом через несколько лет после данного события.

Начальник Отдела международных организаций, член коллегии МИДа СССР, Чрезвычайный и Полномочный посол СССР, доктор исторических наук, профессор В.Л. Исраэлян (он также имел диплом врача-гинеколога) два года не отпускал меня в загранкомандировки, так как я помогал ему редактировать некоторые статьи по разоружению. Пришлось попросить мою бабушку позвонить жене (она бывала у нас в гостях на Фрунзенской набережной) первого заместителя министра, видного политического деятеля В.В. Кузнецова (мидовские работники прозвали его «мудрый Васвас»), который курировал в МИДе наш отдел. Это было сделано для того, чтобы Исраэлян разрешил мне поехать в командировку в Женеву. Данный телефонный звонок сыграл свою роль. Однако мой шеф не стал сам подписывать мои документы (видимо, из принципа), а дал соответствующее указание своему заму Г.С. Сташевскому.

В.В. Кузнецов играл очень большую роль в МИДе, будучи заместителем и первым заместителем Громыко в течение двадцати четырех лет. Он пришел в МИД с государственной и профсоюзной работы, пользовался в стране большим авторитетом. Скромнейший и добрейший интеллигент, великий труженик, он всегда находился на посту, решал любые вопросы, которые возникали, не отсылая к другим заместителям министра. И от своих подчиненных он требовал четкости, оперативности и надежности в работе. Особенно расстраивался, когда не находил сотрудника, который был ему нужен, – все должны были находиться в пределах досягаемости. М.С. Капица рассказывал, что как-то он уехал с друзьями на охоту в подмосковный район Петушки и вдруг понадобился Кузнецову. Тот договорился с дежурным по КГБ, Капицу разыскали на опушке леса и на вертолете доставили в Москву. Если кто-то обращался к Кузнецову с просьбой о помощи, например в получении квартиры, он поднимал трубку, и вопрос решался незамедлительно. Однако, когда к нему обратилась его дочь, проживавшая в однокомнатной квартире, он ей отказал в улучшении жилищных условий, сказав, что ему делать это неудобно.

Исраэлян часто доверял мне дежурить в его кабинете в период его отсутствия и отвечать на звонки по правительственной связи КГБ СССР (ее также называли «вертушкой» или «кремлевкой»). Один раз позвонил заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС. Я взял трубку. Он спросил: «Кто говорит?» Я ответил: «Шевченко». – «Здравствуй, Аркадий!» – сказал он и начал консультироваться со мной по какому-то вопросу. «Я Геннадий», – подчеркнул я. Мы посмеялись, но я в какой-то степени ответил на тот вопрос, который его интересовал. Исраэлян мне потом рассказал, что этот чиновник постоянно звонит всем мидовским начальникам и просит консультации по какой-нибудь проблеме. «Ему ничего говорить по нашим делам не следует», – сказал мой шеф. После того как Громыко стал членом Политбюро ЦК КПСС, он дал указание не особо делиться внешнеполитической информацией с Международным отделом ЦК КПСС. Я также для интереса позвонил по «вертушке» своему тестю генерал-лейтенанту Б.И. Смирнову, который имел подобную связь.

Итак, весной 1977 года я поехал поездом в первую загранкомандировку и должен был прожить в Женеве три месяца. Я находился в купе с шофером делегации И.И. Рыбкиным, который был заядлым охотником, и его иногда брал с собой на охоту А.А. Громыко. Последний, как писал мой отец в своей книге, укреплял свои связи с Брежневым и по чисто личной линии. Министр занялся охотой, так что мог теперь составить компанию партийному вождю, когда тот совершал вылазки за город, чтобы заняться любимым спортом. Далее отец пишет: «Вначале он смотрел на охоту как на способ убить время, но потом основательно увлекся ею. Никогда не приходилось мне видеть его в таком отменном настроении, как в одно из воскресений в 1972 году, когда он явился на свою внуковскую дачу незадолго до обеда, гордо неся в руке изрешеченную дробью утку, подстреленную этим утром. Он довольно улыбался и был совсем не похож на того угрюмого субъекта, каким знал его весь мир».

По дороге в Женеву я впервые в жизни попробовал мясо марала (оленина), и оно оказалось необыкновенно вкусным. У нас была пересадка с остановкой в Вене. Город поразил меня своими грандиозными старинными зданиями и тем, что чуть ли не каждые 500 метров стояли автоматы, выдававшие, словно пепси-колу или жвачку, противозачаточные средства. Пуританская Женева резко отличалась от Вены. Подобные товары там не выставлялись даже на прилавках в аптеках – их нужно было спрашивать.

К роскоши я не привык. С 1974 года я жил в малогабаритной однокомнатной квартире моей первой жены вместе с сыном Алексеем (1975 г. рождения) с полезной площадью 16 метров и кухней 6 метров на улице Руставели. До ближайшего метро тогда надо было ехать около сорока минут в битком набитом троллейбусе. В Женеве мне выделили двухкомнатный номер с цветным телевизором (тогда я впервые в жизни понял, насколько он лучше черно-белого, который был у нас в Москве) и кухней. Правда, скоро нас переселили в более дешевые одноместные номера, но также с цветными телевизорами фирмы «Филипс» с большим экраном и кухнями, где можно было готовить пищу и тем самым экономить суточные.

Жизнь в Женеве показалась мне райской. У меня была любимая работа, я готовил материалы и документы для представителя СССР в Комитете по разоружению посла В.И. Лихачева, проекты его речей, переводил различные документы с русского языка на английский, присутствовал на заседаниях комитета в Женевском Дворце наций и на различных приемах и обедах с иностранными дипломатами, был также шефом протокола делегации, следил за правильной организацией различных встреч посла. Режим работы был весьма вольготным – два часа обеденный перерыв, во время которого нас на машине, выделенной для делегации, отвозили в отель, где можно было не только пообедать, но и поспать.

Конференция (Комитет) по разоружению – постоянно действующий многосторонний переговорный форум в области разоружения и контроля над вооружениями. Он был создан в соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН в 1961 году под наименованием Комитета по разоружению в составе 18 государств. В 1969 году число стран – членов Комитета возросло до 26, в 1975-м – до 31, а в 1978-м – до 40 государств. С 1984 года комитет был переименован в Конференцию по разоружению, в состав которой позднее вошли 66 государств, включая пять официальных ядерных держав – Россию, США, Великобританию, Францию и Китай.

После моей первой командировки в Женеву отец пригласил к себе в гости посла В.И. Лихачева, когда тот осенью 1977 года приехал на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Теперь мне была гарантирована следующая поездка, ибо в отделе царила сильная заинтересованность «заслужить» поездку в Женеву, и все сотрудники предпринимали все от них зависящее, чтобы их включили в состав делегации (в период временной командировки полностью сохранялся мидовский оклад и выплачивались суточные в размере 750 долларов в месяц).

15 сентября 1977 года я был назначен на должность старшего референта.

В начале февраля 1978 года меня стали оформлять для очередной поездки в Женеву. Однако меня смутил следующий факт. Первый раз я выезжал в Женеву в качестве эксперта делегации, имевшего 15-процентную надбавку к суточным. Теперь же этой ' надбавки меня лишили. Я узнал от П.Х. Абдуллаева, что приказ о составе делегации подписал новый первый заместитель министра В.Ф. Мальцев, который считал, что младших дипломатов не следует оформлять в качестве экспертов. Однако сейчас я думаю, что Мальцев был в курсе телеграмм резидента КГБ в Нью-Йорке о моем отце, и это послужило дополнительной причиной лишения меня вышеуказанной надбавки. Тогда мне было обидно, ибо такое правило не распространялось на С.Б. Бацанова, который, так же как и я, имел дипломатический ранг атташе. Я решил обратиться за помощью к заместителю министра И.Н. Земскову, который был весьма влиятелен и отец его хорошо знал. В частности, в 1977 году Земсков подписал мне письмо к профессору С.Н. Федорову, чтобы он принял меня для консультации в связи с моей высокой близорукостью.

Однако потом я передумал обращаться к Земскову – ведь приказ уже подписан. Интересно мнение о Земскове бывшею заместителя министра М.С. Капицы. Он считал, что «Земсков выполнял функции обслуживания семьи Громыко, прислуживал его жене и имел связи с КГБ. Он был «домашним замминистра». Лидия Дмитриевна Громыко давала ему поручения, если нужно было кого-нибудь устроить в МГИМО, получить квартиру и т. д.». И.К. Перетрухин пишет в своей книге, что связь начальника службы безопасности МИДа М.И. Курышева с министром по всем вопросам осуществлялась через Земскова. Один из его друзей, который проживает в нашем доме, сообщил мне в 2003 году, что Земсков якобы даже имел воинское звание генерал-лейтенант КГБ. Кстати, мой отец также дружил с Земсковым и разрешил мне обращаться к нему за помощью по любым вопросам. Я не исключаю того, что Земсков мог посоветовать резиденту КГБ в Нью-Йорке прекратить наблюдение за моим отцом или не реагировал на жалобы генерала Дроздова. Перетрухин отмечает, что, будучи неизлечимо больным (у него был рак легких) и хорошо понимая, что катастрофа может наступить в любой момент, Земсков оставил своей матери конверт, который должен был быть вскрыт в случае его внезапной смерти. В находившейся там записке было сказано, что ключи от его личного сейфа должны быть незамедлительно переданы только М.И. Курышеву, что и было сделано. Следовательно, Земсков доверял информацию, которой он владел, только КГБ, а не Громыко, хотя и был к нему близок.

По совету друзей в МИДе и тещи, чтобы сэкономить валюту в Женеве на нужные, дефицитные вещи, я закупил в Москве много продуктов, в том числе в спецбуфете (его называли «посольским») на седьмом этаже министерства, где «столовались» послы и заместители министра иностранных дел. На девятом этаже был также спецбуфет для дипломатов рангом пониже. Однако я туда не ходил, ибо там не было особо дефицитных продуктов. Сначала заведующая «посольским» буфетом прогнала меня, но после того, как она обслуживала Громыко с женой на квартире моего отца в Нью-Йорке в 1976 году, мнение заведующей буфетом изменилось. Я стал регулярно покупать там дефицитные продукты (с разрешения отца). Некоторые послы смотрели на меня, молодого дипломата, осмелившегося часто заходить в «святая святых», с большим удивлением. Один раз я увидел, как заведующая буфетом положила на тарелку бутерброд, намазанный толстым слоем черной икры. Я поинтересовался, для кого он предназначается. Она ответила, что для министра. «А не вредно ли ему в таком возрасте?» – спросил я. «Не вредно», – сказала она, улыбаясь.

Пользуясь положением отца и его близостью к министру, я никого не боялся и не заискивал перед мидовским начальством (однажды меня вызвал к себе грозный заместитель министра Я.А. Малик, которого дико боялись все подчиненные. Я вел себя абсолютно спокойно и не раболепствовал перед ним, как другие дипломаты), рассказывал сослуживцам политические анекдоты, иногда играл в шахматы с С.Д. Чувахиным в рабочее время. Кстати, Малик, рыкающий как лев на своих подчиненных, вел себя как мышонок в присутствии Громыко. Во время своей последней поездки в Москву осенью 1977 года отец даже сделал мне замечание. Он отметил, что я слишком много болтаю, и предупредил меня о более осторожном поведении. Не знаю, заботился ли он обо мне или о себе. Ведь отец уже как два года сотрудничал с ЦРУ.