Текст книги "Побег из коридоров МИДа. Судьба перебежчика века"

Автор книги: Геннадий Шевченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Дача была кооперативной, и изъять можно было не ее саму, а лишь балансовую стоимость, равную 9 тысячам рублей. Поэтому я сказал М.И. Курышеву, что пусть лучше заберут деньги с двух сберкнижек. Предполагалось вернуть одну из них (на сумму 15 тысяч рублей). «Так будет лучше и вам и нам», – подчеркнул я, а про себя подумал, что дача стоит гораздо дороже, чем 15 тысяч рублей.

И.К. Перетрухин подчеркнул в своей книге, что, как и следовало ожидать, ни обыск, ни беседы с членами семьи Шевченко каких-либо заслуживающих оперативного внимания результатов не дали.

По делу отца меня несколько раз вызывал в Следственный отдел КГБ СССР майор О.А. Добровольский (он вышел на пенсию в начале 90-х годов полковником). Начальник следственной группы занимал отдельный большой кабинет в лефортовском изоляторе (фактически тюрьме), где сидели изменники и диссиденты, а также подозреваемые в совершении крупных экономических преступлений. После расстрела Белого дома в 1993 году туда попал вице-президент А.В. Руцкой, просидевший там недолго, но успевший вырастить за это время представительную бороду, с которой он гордо вышел из тюрьмы. В сталинские времена место «предварительного» заключения находилось в основном здании чекистов на площади Ф.Э. Дзержинского.

Следователь сетовал по поводу того, что против отца не имелось никаких компрометирующих его материалов и улик. Обыск также ничего не прибавил. Добровольский разводил руками и удивлялся, почему Шевченко, имея высокие связи, завидное положение в обществе, ценное имущество, прекрасную квартиру в элитном районе Москвы и дачу в 10 километрах от МКАД, совершил такой поступок. «Что ему еще было нужно?» – восклицал майор КГБ. Я усиленно вспоминал, что мне говорил отец в последние годы, дабы хоть как-то объяснить его поступок. Рассказывал о моей поездке в 1974 году в Нью-Йорк и о том, как мне дал почитать книгу А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» резидент КГБ в этом городе генерал Б.А. Соломатин (Добровольский сказал, что данный факт не нужно фиксировать в свидетельских показаниях), о том, как отец не боялся на своей квартире в США, что его могут прослушивать американцы (лишь бы ничего не слышали кагэбэшники), как он подозревал своего личного шофера в связях с КГБ, о его планах написания и издания книги в США без уведомления советских властей. Я вспомнил, что, приехав осенью 1977 года на такси (от персональной машины он отказался, боясь прослушивания со стороны КГБ) ко мне в гости, в маленькую однокомнатную квартиру моей первой жены на улице Руставели, отец сразу же отключил телефон, и как мы беседовали с ним в 6-метровой кухне. «У тебя очень хорошая квартира. Когда я был молодой, у меня такой не было», – сказал мне отец. Я показал отцу составленную мною памятку о том, что нужно делать советскому дипломату, чтобы стать послом (делать подарки начальству, всячески угождать ему, никогда не говорить плохого о руководстве в присутствии подчиненных и т. д.). Отец побледнел и сразу же порвал эту памятку на мелкие кусочки и спустил их в унитаз. «КГБ знает все. Даже Громыко его боится. Ты думаешь, они не знают, что твоя мать и бабушка продают в Москве вещи, купленные в Нью-Йорке?» – говорил отец.

Через неделю после обыска и немедленной конфискации наиболее ценных вещей знакомый адвокат жены В. Шнеерсон снова посоветовал вывезти оставленные ценные вещи на квартиру моего тестя генерал-лейтенанта Б.И. Смирнова в военном городке в поселке Балашиха. За несколько ездок на военном «газике» были вывезены антиквариат, старинная мебель, семь чемоданов с носильной одеждой мамы на общую сумму приблизительно 300 тысяч рублей по ценам 1978 года.

И действительно, примерно через две недели после этого пришла районный судебный исполнитель, которая стала переписывать все оставшиеся в нашей квартире вещи (не включенные в опись, составленную следователями КГБ). Я сразу же позвонил О.А. Добровольскому и передал телефонную трубку судебному исполнителю. После разговора с руководителем следственной группы КГБ она перестала составлять новую опись имущества. Тогда судебный исполнитель стала сверять список вещей, перечисленных в описи имущества, составленной следователями КГБ, с реальными предметами, которые находились в квартире. Следует отметить, что моя первая жена Марина уговорила меня заменить новую роскошную горжетку (чернобурку с мордой и лапами лисы) на старую, которая принадлежала теще. Последняя также предложила заменить новые большие мохеровые пледы на свои старые. Обнаружив подмену, судебный исполнитель страшно рассердилась и составила соответствующий акт. «Почему пледы меньшего размера и они явно синтетические?» – спрашивала она. «Может быть, они усохли или их неправильно замерили», – отвечал я ей. Через некоторое время мне позвонил М.И. Курышев и потребовал вернуть горжетку, что я и сделал. Замененные пледы так и остались у тещи. А через несколько месяцев мне пришло заказное письмо из прокуратуры Ленинского района о том, что я освобожден от уголовной ответственности по амнистии. Районный судебный исполнитель обратилась в прокуратуру в связи с заменой арестованных вещей, и против меня было возбуждено дело. К сожалению, этот уникальный документ об амнистии я не сохранил на память. Подтверждались слова отца о всевластии КГБ в нашей стране. Я вспомнил еще одну поговорку О.А. Добровольского: «Закон что дышло, куда повернул – туда и вышло».

Многочисленные носильные вещи, отрезы и тюль, которые были включены в опись имущества, и огромный новый холодильник производства американской фирмы «Дженерал электрик» были вывезены по распоряжению районного судебного исполнителя. О холодильнике следует рассказать подробнее. Мы с сестрой решили пользоваться холодильником. Однако, зная заранее о приходе судебного исполнителя нашего района, сестра предложила оставить в нем некоторое количество продуктов и выключить (для «приятного» запаха). Когда судебный исполнитель приехала за холодильником, мы сказали, что он не проходит через дверь на кухне (я специально для этого снимал дверь с петель). «Нужно ломать коробку двери, ибо она делалась позднее, чем сюда поставили холодильник», – наврал я. Коробка двери была сделана из натурального дуба. «Хорошо, тогда выплачивайте тысячу рублей», – ответила судебный исполнитель. В эту сумму оценили следователи КГБ холодильник. «Мы подумаем, займем деньги», – сказал я. После ухода судебного исполнителя я помыл холодильник, включил его, но «проклятая» американская техника не работала, видимо, он испортился от запаха. Это была новая суперсовременная модель. Я позвонил в бюро ремонта импортных холодильников. «У нас уже стоит холодильник производства данной фирмы, сложная техника, и мы никак не можем его починить», – ответили мне. Поэтому, когда судебный исполнитель позвонила через несколько дней, я сказал ей, что сумел вытащить холодильник и она может его забирать.

Таким образом эпопея с обыском и конфискацией имущества была завершена. Осенью 1978 года М.И. Курышев сообщил мне, что мой отец приговорен Верховным судом РСФСР к высшей мере наказания (заочно) – расстрелу с полной конфискацией лично принадлежащего ему имущества. О.Д. Калугин отметил в своем интервью российскому телевидению в ноябре 2003 года, что это было чрезвычайно суровым наказанием для гражданского лица. Так обычно наказывали предателей из КГБ и ГРУ. На закрытом заседании суда допрашивался в качестве свидетеля и Г.С. Сташевский. Перетрухин вспоминает в своей книге, что один из друзей моего отца случайно увидел на столе курировавшего его заместителя министра иностранных дел телеграмму КГБ о Шевченко. Приехав в Нью-Йорк, он сразу рассказал о телеграмме Шевченко. Как известно, отец также получил срочный вызов в Москву, и Сташевский не посоветовал ему туда ехать.

Перетрухин пишет, что выступивший на суде прокурор признался ему по окончании процесса, что был бы весьма удивлен, если бы узнал, что С. (Перетрухин побоялся полностью назвать фамилию дипломата), допрашивавшийся на судебном заседании, остался на работе в системе МИДа. «Вопреки мнению прокурора, его не стали трогать», – заключает полковник КГБ в отставке. О.А. Гриневский отмечает в своей книге «Тайны советской дипломатии»: «Сташевский на десять лет оказался невыездным. Впрочем, отдел ОМО, а потом УПОВРа, где он стал заместителем директора департамента, от этого только выиграл. Прекрасный работник, он практически не вылезал из кабинета, вез на себе все Управление по разоружению. В разгар перестройки друзья стали пробивать ему выезд, для начала хотя бы в какую-нибудь социалистическую страну, но не успели: Сташевский умер – не выдержало сердце». Кстати, незадолго до своей смерти он получил ранг Чрезвычайного и Полномочного посла СССР.

Глава 10
А.А. ГРОМЫКО РАЗРЕШАЕТ ВРЕМЕННО РАБОТАТЬ В МИДЕ. КГБ ВОССТАНАВЛИВАЕТ МОЮ ПРОПИСКУ

В течение длительного вынужденного отпуска я решил попробовать добиться разрешения остаться на любимой работе. Моя бабушка хорошо знала жену Громыко, которая часто навещала моих родителей. К счастью, у бабушки остался домашний телефон министра. Мамину записную книжку со всеми телефонами высокопоставленных чиновников изъяли во время обыска в нашей квартире. Бабушка позвонила Лидии Дмитриевне и спросила ее о следующем: возможно ли мне остаться на работе в невыездном отделе министерства или хотя бы временно поработать в Отделе международных организаций, чтобы успеть сдать кандидатский минимум в МГИМО МИДа СССР. А.А. Громыко сказал, что он не может решить первый вопрос, но позволил мне остаться в течение года у него на службе. Кстати, сразу же после звонка бабушки жене министра у него сменили номер телефона.

В советские времена спецслужбы могли сломать карьеру любому дипломату, если считали, что ему «нецелесообразно» выезжать за границу. Даже руководители МИДа могли только гадать, чем не угодил КГБ тот или иной человек. Отдел кадров министерства также имел большие полномочия в этой связи. Например, когда я работал в МИДе, мне рассказывали об анекдотичном случае, который имел место на самом деле. Супруга одного дипломата купила очень дорогую шубу. Слухи широко распространились, и, когда подходило время для его очередной загранкомандировки, отдел кадров считал его невыездным. О дипломате говорили: «А, это тот с шубой!» В моем же случае временная работа в министерстве сына американского шпиона была беспрецедентным шагом, на который мог пойти только такой влиятельный государственный деятель, как Громыко.

Через несколько дней мне позвонил М.И. Курышев и вызвал к себе в кабинет. Я заметил резкую перемену в его отношении ко мне. Он сказал, что мне разрешили временно остаться на службе в МИДе. Он также попросил меня подумать, где я бы хотел работать. МИД, МГИМО и Дипломатическая академия (то есть система МИДа) исключались. В качестве вариантов предлагались Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) и Международный отдел профсоюзов. Однако мне не хотелось больше быть чиновником, и я решил подумать.

В Отделе международных организаций МИДа СССР отреагировали на мое появление неоднозначно. Тогда же я встретил там сотрудника, занимавшего должность второго секретаря, который два раза в год ездил в Женеву на переговоры по ограничению стратегических вооружений. Это был солидный, дородный и вальяжный мужчина, который весьма гордился своими поездками в Женеву на ответственные переговоры, продолжавшиеся более полугода. А в то время у него были большие неприятности (при советской власти и не знали, откуда они придут): его родная сестра вышла замуж за итальянца, и он не сообщил об этом в КГБ. В результате его выгнали из МИДа раньше меня. Когда он увольнялся, то увидел, что я – сын изменника родины – еще работаю в отделе. Его удивлению не было границ. Другого сотрудника уволили из-за скандала в Женеве. Якобы он попытался украсть в магазине какую-то вещь. Я несколько лет его знал и сомневаюсь, что он мог пойти на такой шаг. Думаю, это было роковое стечение обстоятельств. Одного из способных дипломатов также уволили из нашего отдела из-за скандала в Женеве и перевели в Институт США и Канады, правда, уже на должность старшего научного сотрудника. Якобы он во время одной командировки, выйдя из ресторана, попытался по ошибке открыть чужую машину и был арестован швейцарской полицией. Все эти дипломаты были уволены из министерства, потому что они не имели высоких связей или покровителей.

Способности и трудолюбие тут не учитывались. Исключением являлся, например, сотрудник секретариата ООН Ю. Рагулин, зять посла в ГДР, члена ЦК КПСС П.А. Абрасимова. Будучи на вечеринке у своего приятеля в западной части Манхэттена в 1977 году, Рагулин так напился, что вывалился из окна седьмого этажа. Ему повезло, что он удачно зацепился за крышу церкви и поэтому не разбился насмерть. Американские пожарные сняли его с крыши. Однако ввиду покровительства тестя его не уволили ни из ООН, ни из МИДа.

Я без проблем общался со всеми сотрудниками отдела. Со мной не побоялся поздороваться за руку посол по особым поручениям Л.И. Менделевич – один из самых светлых умов министерства. И это несмотря на то, что Лев Исаакович был очень гордым человеком и к подчиненным относился свысока и некоторым пренебрежением. В МИДе все искренне уважали мудреца Менделе-вича, единственного дипломата, который писал в анкете, что он еврей. Многие другие это не обнародовали или меняли фамилии. Но фактически скрытых евреев в МИДе было немало. В конце 80-х годов Шеварднадзе вызвал его из Дании, где Менделевич был послом, вопреки его протестам, и сделал своим речеписцем. Он написал несколько блестящих текстов, но между ним и новым министром пробежала кошка. Иначе и не могло быть, поскольку Лев Исаакович отвергал авантюризм, был осторожным и реалистически мыслящим дипломатом и не мог участвовать в выработке авантюрной дипломатии Шеварднадзе, в его заигрывании с США. Правда, министр затем назначил его на высокий пост начальника Управления по планированию внешнеполитических мероприятий (во времена Громыко это управление возглавлял заместитель министра А.Г. Ковалев). Однако Менделевич, который любил более активную работу, загрустил, как подчеркнул М.С. Капица, и умер в 1988 году из-за болезни почек. Наставник и друг отца Менделевич. умнейший дипломат, который и мне, начинающему дипломату, давал ценнейшие советы, не отвернулся от меня, когда отец остался в США. Отец и Лев Исаакович часто вместе писали на цековских дачах речи Л.И. Брежнева, А.А. Громыко и других руководителей Советского государства. Менделевии был интеллигентнейшим человеком, обладал прекрасными манерами и чувством языка. Когда я обращался к нему по телефону: «Это вас беспокоит Шевченко», он несколько рассерженно отвечал: «Зачем вы употребляете столь канцелярский язык! Вы меня не беспокоите, по-русски так не говорят, это неправильно».

Однако отдельные сотрудники нашего отдела вели себя иначе. В частности, заместитель заведующего В.В. Лозинский (отец говорил, что он работал на КГБ), увидев меня в коридоре, как будто встретившись со змеей или каким-либо опасным зверем, сразу перебегал в параллельный коридор. Он сразу же забыл, что мы проработали бок о бок более трех лет и неоднократно вместе приходили на службу в выходные дни для подготовки важных документов для руководства. Также поступил и приятель отца, заместитель заведующего отдела США, Чрезвычайный и Полномочный Посланник первого класса К.Г. Федосеев. Но они не были ни в чем виноваты. Это система так их запугала. Как-то я встретил в МИДе и своего бывшего начальника в Женеве посла В.И. Лихачева. Он со мной поздоровался, однако был весьма удивлен, пожалуй, даже шокирован нашей встречей. Видимо, он думал, что я буду работать очень далеко от МИДа. Между прочим, снятие с поста какого-либо крупного чиновника при советской власти вызывало вокруг него полосу отчуждения. В.М. Фалин, например, отмечал о довольно унизительной процедуре его ухода из ЦК КПСС в 1983 году, когда он, выполняя указание Ю.В. Андропова о новом расследовании дела об обнаруженных захоронениях в Катынском лесу (польских офицеров расстреляли не немцы, а советские власти по указанию Сталина), узнал о совершенно секретном досье по Катыни с резолюцией «вскрытию не подлежит». Слишком глубоко Фалин копнул, и Андропов, даже занимая пост генсека, испугался огласки. Вокруг Фалина в ЦК разверзся вакуум. Те, кто вчера старался попасться ему на глаза, прятались за колоннами или делали вид, что его не замечают. Мой же случай был гораздо сложнее и вызывал у большинства коллег скорее удивление, чем испуг.

В отделе я уже не был допущен к секретным и совершенно секретным документам и был занят в основном подготовкой различных справок и других документов для руководства. Заведующим отделом тогда был В.Ф. Петровский, который в дальнейшем, став заместителем министра, сделал своего протеже А.В. Козырева, писавшего для него некоторые научные труды, своим преемником.

Я по-прежнему не оставлял попыток остаться на работе в МИДе и попытался пробиться на прием к Громыко, кабинет которого находился на седьмом этаже, тремя этажами ниже нашего отдела. Это был элитный этаж, где кроме министра располагался его секретариат, включавший помощников и советников, а также специальный буфет-столовая. Седьмой этаж также резко отличался от других этажей своими новыми коврами и ковровыми дорожками, идеальной чистотой и помпезностью. Все должно было радовать глаза министра – члена Политбюро ЦК КПСС. В большой приемной сидел старший помощник министра, посол В.Г. Макаров, как всегда напустивший на себя важный вид. Когда я вошел в его кабинет, он притворился, что не узнает меня, и мне показалось, что он даже несколько испугался, но сразу же взял себя в руки. «Что вам нужно?» – пробурчал он. «Я хотел бы попросить вас, Василий Георгиевич, чтобы вы передали Андрею Андреевичу мою просьбу принять меня», – ответил я. «Да кто вы такой, чтобы вас принимал министр? Он принимает только ответственных работников, да и то не всегда, а не молодых дипломатов. Идите отсюда», – сказал грозно Макаров.

Л. Млечин справедливо пишет в своей книге «МИД. Министры иностранных дел. Романтики и циники» следующее: «Время приема у министра устанавливал его первый помощник Василий Макаров, известный своими грубыми манерами. Но министра он устраивал, поскольку, как хороший сторожевой пес, надежно ограждал от внешнего мира с его неприятностями и сюрпризами. В МИДе злые языки утверждали, что есть один способ расположить к себе первого помощника – он был неравнодушен к материальным благам. Тогда дверь кабинета министра могла приоткрыться». Но только не в моем случае. «Как вы здесь оказались?» – добавил Василий Темный-Грозный. «Я продолжаю работать в Отделе международных организаций», – ответил я. «Ну, идите и работайте». Во время беседы с помощником дверь в огромный кабинет министра, заставленный тяжелой и неуклюжей мебелью, была открыта и было даже видно, что он сидит за своим столом с непроницаемым лицом каменного будды. У меня мелькнула мысль быстро пройти в его кабинет без согласия Макарова. Однако эту идею я сразу же отбросил.

«Хорошо, – подумал я. – Я найду другой способ передачи моей просьбы министру».

Одновременно я согласился работать в Институте государства и права Академии наук СССР, и М.И. Курышев сказал мне, что он будет заниматься вопросом о моем трудоустройстве. Его заместитель полковник И.К. Перетрухин признал 30 апреля 2003 года на страницах газеты «Аргументы и факты», что он получил указание от начальника Второго главного управления КГБ СССР (внутренняя контрразведка) генерал-полковника Г.Ф. Григоренко устроить меня в этот институт под чужой фамилией. Естественно, что соответствующее указание начальнику Второго главка мог дать только Ю.В. Андропов.

Тогда наш отдел в МИДе курировал первый заместитель министра, член ЦК КПСС Г.М. Корниенко. Когда я, молодой дипломат, вошел в его кабинет, он встал из-за стола и поздоровался со мной за руку. Я попросил Георгия Марковича передать мою просьбу министру оставить меня на работе в МИДе, хотя бы без права выезжать за рубеж. Корниенко просил меня зайти через неделю. По истечении этого срока я вновь пришел к нему в кабинет. Он сообщил мне, что министр не может разрешить мне постоянно служить в МИДе, и предложил мне пока устраиваться в Институт государства и права. По словам Корниенко, далее Громыко сказал: «В дальнейшем мы посмотрим, что делать в плане работы сына Шевченко, если данный институт ему не понравится».

Как пишет посол в отставке О.А. Гриневский в своей книге «Сценарий для третьей мировой войны», в МИДе Корниенко считался светлой головой. Громыко мог спокойно заниматься большой политикой, отправляться в далекие зарубежные вояжи, а министерский воз уверенно, без рывков и криков тащил на себе его первый заместитель. Он не уходил от ответственности. Просиживал в министерстве день и ночь и требовал того же от подчиненных.

В связи с тем, что Громыко не смог оставить меня постоянно на работе в МИДе, я попросил Корниенко посодействовать моему устройству в Институт США и Канады Академии наук СССР (директор академик Г.А. Арбатов) или в Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО). Директором последнего был член ЦК КПСС академик Н.Н. Иноземцев. Позже в академических кругах ходили слухи, что он в 1982 году покончил жизнь самоубийством. Помощник М.С. Горбачева А.С. Черняев считает, что Иноземцеву «приклеили какую-то «махинацию» с казенными телевизорами и быстро свели его в могилу». Но имеются и другие версии. Автор книги «Андропов» С.Н. Семанов пишет, что в стране и за рубежом хорошо знали покойного брежневского приближенного Н.Н. Иноземцева, одного из «серых кардиналов» теневого московского руководства. Но не все знают, отмечает далее историк Семанов, что последним земным деянием академика было возвращение им в казну 16 тысяч рублей в возмещение ворованных материалов для постройки подмосковной виллы. Расследованием этого занимался КГБ СССР, естественно, не без ведома Андропова. Как известно, в 1982 году покончил жизнь самоубийством первый заместитель председателя КГБ СССР, генерал-армии С.К. Цвигун, который был приставлен Брежневым к Андропову для контроля его деятельности.

Примерно через две недели Корниенко сообщил мне следующее. Арбатов не согласился принять меня на работу, так как «в его институте бывает слишком много иностранцев». Видимо, поэтому некоторые сотрудники этого института столь охотно в дальнейшем работали на иностранную разведку. В частности, как пишет генерал КГБ в отставке Р.С. Красильников, старший научный сотрудник, специалист по военно-политическим проблемам, пользовавшийся личным расположением директора института Владимир Поташов, уехав в 1981 году в США, работал там на ЦРУ и нанес своим «шпионским сотрудничеством с американской разведкой ущерб государственной безопасности и обороноспособности Советского Союза». Бывший разведчик А.А. Соколов отмечает, что в одном и том же отделе Института США и Канады работали шпион Сергей Федоренко и др. Следует подчеркнуть, что американская разведка всегда проявляла интерес к этому институту. 5 апреля 2004 года коллегия присяжных Мосгорсуда из 12 человек единогласно приговорила к пятнадцати годам лишения свободы И.В. Сутягина – заведующего сектором военно-технической и военно-экономической политики отдела военно-политических исследований института. Шпион передавал сведения закрытого характера представителям военной разведки США.

Отец писал в своей книге об Арбатове следующее: «Мне приходилось неоднократно работать вместе с Арбатовым во временных комиссиях, образуемых для составления проектов особо важных брежневских выступлений. Любезный и покладистый с вышестоящими и с друзьями, а тем более с американцами (и вообще иностранцами), Арбатов был высокомерен и часто груб с подчиненными. Более энергичного пропагандиста советской системы трудно было бы сыскать. Но я бы лично ему не доверился. Человек интеллигентный, амбициозный, но беспринципный и неразборчивый в средствах, он точно так же служил бы любому – без малейших колебаний, лишь бы это отвечало его личным интересам». Отец далее отмечал, что арбатовский институт использовался ЦК КПСС и КГБ как некий форпост, выполняющий ряд задач: сбор ценной информации, пропаганда советских воззрений, вербовка в США лиц, симпатизирующих СССР, распространение ложных сведений. Последнее происходило особенно успешно, поскольку СССР удалось создать благоприятное мнение на Западе о статусе и деятельности данного института. Основная задача Арбатова, писал далее отец, состояла в том, чтобы выявлять настроения и тенденции в среде влиятельных американцев, способных оказывать воздействие на позицию администрации США. Арбатов также должен был пропагандировать и защищать советскую точку зрения. В этом качестве он оказался, несомненно, полезным приобретением для Брежнева и других кремлевских руководителей.

Арбатов пишет в своих мемуарах: «Сотрудникам института и мне лично американские власти в начале 80-х годов начали чинить всевозможные препятствия, главным образом, чтобы помешать выступлениям в средствах массовой информации США. В 1982 году, например, мне, чтобы сорвать участие в престижной телепередаче, сократили разрешенное визой время пребывания в США; в 1983 году дали визу с условием, что я не буду иметь никаких контактов со средствами массовой информации, и т. д.». Видимо, США прислушались к оценке деятельности Арбатова, данной моим отцом.

Между прочим, в 1970 году, когда отец вернулся в Москву из длительной загранкомандировки из Нью-Йорка (там он был уже Чрезвычайным и Полномочным Посланником СССР, старшим советником Постоянного представительства СССР при ООН), Арбатов предложил ему в своем институте должность старшего научного сотрудника на полставки – хорошо оплачиваемую, но необременительную работу. От отца требовалось только консультировать самого Арбатова и Громыко-младшего, которого предусмотрительный директор сделал начальником отдела своего института. Как правило, министр неохотно разрешал своим подчиненным (отец был его личным советником) работать за пределами министерства. Однако он на сей раз легко согласился, чтобы мой отец поработал в отделе института, которым руководил сын министра.

Иноземцев отказал Корниенко принять меня на работу в свой институт без указания каких-либо причин, и это не случайно, ибо А.Н. Яковлев называет данный институт «научно-исследовательской базой ЦК КПСС». Институтские ученые часто привлекались к подготовке выступлений и докладов для высшего руководства СССР.

Как отмечает О.А. Гриневский, Андропов пробил через Политбюро решение, позволяющее директорам ИМЭМО, Института США и Канады, Института востоковедения и некоторых других более свободно выезжать за рубеж. Кроме того, им, хотя и немного, расширили рамки дозволенного при изложении советской позиции в беседах с иностранцами. Однако Андропов сделал это не из любви к науке. Директора указанных институтов должны были выполнять отдельные поручения ЦК КПСС, а записи о беседах с руководителями иностранных государств направлять в Москву по каналам КГБ. Кроме того, теперь в столицах зарубежных стран их встречали и обслуживали представители КГБ. Громыко весьма прохладно отнесся к данной затее, усматривая в ней конкуренцию своей монополии на ведение внешней политики. Но с Андроповым спорить не стал, хотя МИД был по-прежнему закрыт для указанных директоров и с секретными документами их там не знакомили.

Иногда эти институты присылали в МИД свои разработки. Один раз при мне такой опус пришел и в наш сектор по разоружению ОМО из Института США. Никакого интереса для руководства отдела данная научная работа не представляла, так как была оторвана от жизни и реальных переговоров по разоружению. Я тогда составил руководству соответствующую справку.

Любопытно, что Г.М. Корниенко в сталинские времена являлся капитаном госбезопасности. Он вспоминает, что сказал об этом Андропову и вдруг почувствовал – председатель КГБ расстроился, ибо самый информированный в стране человек не знал данной детали биографии первого заместителя министра иностранных дел. Андропов сердито чертыхнулся: «А мои говнюки не удосужились сказать мне об этом».

Следовательно, у меня не было другого выбора, как работать в Институте права (как его коротко называют). Однако процесс моего оформления затянулся, так как директор института, член-корреспондент АН СССР В.Н. Кудрявцев (в то время) поставил условием моего приема на работу смену фамилии и высокое поручительство. Как грубо выразился Курышев: «Надо искать жопу». Я его сразу не понял, и он пояснил: «Я имею в виду поручителя, который будет отвечать за вас, если вы поведете себя не так, как надо». Тогда мне никто не сказал, кто же за меня поручился. Только через много лет, в начале 90-х годов, на одном из совещаний в институте мне признался посол в отставке, доктор юридических наук, профессор О.Н. Хлестов, что в качестве высокого поручителя в 1978 году выступил он (тогда Хлестов был членом Коллегии МИДа СССР, заведующим договорно-правового отдела).

Смена фамилии затянулась на много месяцев по непонятным причинам. Я думаю, в основном из-за бюрократизма, обычного тогда для органов загса. Мне также пришлось сменить и отчество на Алексеевич. Но от отца я не отказывался, и в свидетельстве о рождении в качестве отца был указан он. Таким образом, в связи с тем, что районный загс задерживал мне выдачу новых документов, несмотря на усиленное давление КГБ, я проработал в МИДе до апреля 1979 года.

У меня было очень много дел, связанных со сменой фамилии и подготовкой к сдаче кандидатского минимума, поэтому я не всегда приходил на работу к девяти часам утра, как положено. М.И. Курышев меня отругал, не принимая во внимание никаких объяснений. Странно, что этого не сделало мое непосредственное начальство в отделе.

В конце 1978 года я успешно сдал кандидатский минимум (английский язык, международное право и реферат по философии). Одновременно я занимался восстановлением прописки в квартире отца. Мы ходили с бабушкой по различным инстанциям. Начальник паспортного стола Москвы, полковник милиции сказал нам, что «мне прописку никто не восстановит».

20 февраля 1979 года я получил свидетельство о перемене фамилии, имени, отчества – стал Смирновым Геннадием Алексеевичем (фамилия моей первой жены, отчество – в честь первого сына).

Заведующий юридической консультацией, адвокат Николин, сказал нам, что для решения вопроса о прописке необходим фиктивный развод. Обычно суд довольно долго рассматривает вопрос о разводе при наличии у супругов детей. Однако Николин, имевший связи во многих судах, организовал мне развод с первой женой за два дня, и 20 апреля 1979 года я получил свидетельство о расторжении брака. Но и это не помогло решить вопрос о восстановлении моей прописки в квартире отца. Тогда я обратился за помощью к М.И. Курышеву. Я ему, в частности, сказал, что квартира, в которой я был прописан, является ведомственной (Министерства обороны СССР), и мой тесть может меня оттуда в любой момент выписать. Следовательно, я могу лишиться вообще московской прописки, и будет международный скандал. Курышев привлек к решению проблемы значительные силы. Со стороны МИДа было направлено письмо председателю Исполкома Моссовета В.Ф. Промыслову за подписью заместителя министра иностранных дел Н.П. Фирюбина (он был мужем министра культуры Е.А. Фурцевой). Примерно через месяц я был прописан в квартире отца со следующей формулировкой: «Прописать Смирнова Г.А. к бабушке».