Текст книги "Перед вратами жизни. В советском лагере для военнопленных. 1944—1947"

Автор книги: Гельмут Бон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 20

Ганс обращается к бригаде, которая отправляется в лес:

– Принесите-ка подходящий ствол дерева. Мы хотим вырезать из него скрипки.

Те двое, которые принесли подходящий ствол, могут съесть по миске супа сверх нормы. Бесплатно в лагере только смерть.

Один из военнопленных вырезал скрипку с помощью обычного перочинного ножа.

– Вам наверняка встречаются по пути лошади! – сказал Ганс бригаде, которая каждый день ходит на работу в Осташков. – Отрежьте от хвоста какой-нибудь лошадки приличный пучок волос. Нам нужны волосы для смычка.

Ну а где же нам раздобыть струны для скрипки? Через три недели в рамках культурного мероприятия должен состояться концерт.

Первую струну, называемую «квинта», раздобыли строители, бригада которых занималась ремонтом домов в Осташкове.

– Из немецкого полевого кабеля в красной оплетке можно сделать отличные стальные струны! – утверждали знатоки.

Жильные струны привозит из Москвы герр Ларсен.

Как далеко от нас до Москвы?

Приблизительно четыреста километров!

Герр Ларсен все равно должен был поехать в Москву. Его вызвали в Национальный комитет «Свободная Германия».

– Если бы Ларсен смог купить в Москве жильные струны! – говорили мы у себя в активе.

В те дни, когда Берлин, столица германского рейха, капитулировал в результате наступления Красной армии, в нашем лесном лагере состоялось первое большое культурное мероприятие.

Раньше тоже проводились культурные мероприятия. Но только с тех пор, как по поручению актива Вилли стал отвечать за организацию подобных мероприятий, они стали действительно грандиозными. Вилли был знаком с репертуаром берлинского варьете «Винтергартен» и других известных варьете Германии.

Премьера прошла с колоссальным успехом.

Перед занавесом, сшитым из темно-синих шерстяных одеял и украшенным звездами, вырезанными из жестяных банок из-под американской тушенки фирмы «Оскар Майер», в первом ряду сидел майор, кандидат на присвоение звания Героя Советского Союза. Рядом с ним, комендантом нашего лесного лагеря, сидел Борисов со своей женой. Точнее говоря, никто из нас, конечно, не знал, была ли эта женщина действительно его женой. В первом ряду сидела также женщина-врач, а далее разместился и остальной русский персонал.

Но и для остальных пленных нашлось место в зрительном зале, хотя сразу за русскими разместились активисты. Мартин хотел вообще упразднить так называемые места для «уважаемых лиц». Но кто не хотел этого и во все прежние времена! И всегда все и везде оставалось по-старому!

Да все это было и не так важно. Так как само представление прошло просто замечательно! Но гвоздем программы стал, несомненно, номер Ла Яны. Ла Яна был наш повар. Его звали Шински. Вместе с хрупким мальчишкой, который мечтал стать танцором, он разучил эстрадный номер.

Это было просто бесподобно! Музыканты исполняли берущие за душу гавайские мелодии и тому подобные навевающие грусть вещи.

Тенор пел задушевную песню.

А под настоящими пальмами две женщины исполняли гавайский танец. На них не было ничего, кроме набедренных повязок из пальмовых листьев и бюстгальтеров из белых цветов.

За кулисами стоял Вилли, наш импресарио. В руках он держал изготовленный в кузне пульверизатор и распрыскивал на публику духи с ароматом фиалки, которые он выпросил у женщины-врача.

Но как же здорово танцевали Шински и этот мальчишка!

Наш комендант, кандидат на присвоение звания Героя Советского Союза, просто не мог поверить, что это были не женщины. В перерыве он специально отправился за кулисы.

– Черт знает что! – не скрывая своего изумления, хлопнул он себя по ляжкам, вернувшись из-за кулис. Он тотчас отдал приказ продолжать такое, никогда прежде не виданное представление.

Джонни выступил с акробатическим номером, который он показывал еще до войны в цирке Гагенбека. Здесь, в лагере, он несколько недель репетировал свое выступление. Ганс специально перевел его в бригаду, обслуживающую баню, где кормили получше и где у него после работы оставалось больше времени для тренировок.

Принял участие в представлении и «епископ Падерборнский». Мартин позаботился о том, чтобы «епископ Падерборнский», по крайней мере, как руководитель хора получил хоть какие-то небольшие льготы. Конечно, он подготовил номер вместе со своим квартетом. Они спели народную песню «У колодца у ворот». Эти четверо взяли взаймы у активистов на время концерта мундиры, так как их собственные совсем истрепались. У Вилли не нашлось для их экипировки ничего подходящего. Но тем не менее они должны были принять участие в концерте, несмотря на то что были одеты неодинаково.

Но пленным их выступление тоже очень понравилось.

Некоторые из них даже плакали.

Другие впервые за многие месяцы снова улыбались.

Всех охватило огромное воодушевление.

Медсестра Зина, которой переводчик Герман объяснял все, что происходило на красиво освещенной сцене, беспрестанно смеялась. У нее был грудной, нежный смех, похожий на те звуки, которые возникают, когда просто забавы ради трогаешь струны балалайки.

К сожалению, еще в ходе подготовки этого культурного мероприятия имело место и несколько неприятных инцидентов.

Во-первых, это дело с Шински.

– Наша прима-балерина уж настолько вжилась в свою роль, что играет ее слишком достоверно! – сказал однажды Ларсен.

На то, что Шински имел половую связь с таким же упитанным, как он сам, хлеборезом, активу было в принципе наплевать. Но то, что он угрожал ножом своему партнеру по танцам, который подкармливался на кухне, работая там посудомойкой, это было уже слишком. Вот такая свинья этот Шински!

Но Борисов, который регулярно получал от Шински американские мясные консервы, приказал, чтобы Шински оставался на посту шеф-повара. Борисов издал приказ, согласно которому кухня подчинялась не администрации лагеря и не антифашистскому активу, а лично ему, Борисову, начальнику второго отдела. Теперь Борисов единолично решал вопросы комплектования кухонного персонала.

А что за ладони были у этого Шински! Вечно влажные, мягкие, мерзкие лапы проститутки. После такого триумфа и поддержки Борисова Шински выходил теперь на сцену не из-за кулис, как все остальные актеры, а из зрительного зала. В набедренной повязке и бюстгальтере. При этом от возбуждения у него трепетали крылья носа, а глаза лихорадочно горели. Некоторые щипали его за руки и за ноги, пока он пробирался через ряды зрителей, а он повизгивал от удовольствия писклявым женским голосом.

Но гораздо хуже обстояло дело с Брёгером и Хюльсхофом. Они были лучшими клоунами из тех, каких я только видел. В театральном представлении, которое состоялось в лагерном клубе некоторое время назад, Брёгер так убедительно сыграл штурмфюрера СС, что Борисов заявил:

– Да Брёгер же настоящий фашист! Только убежденный фашист мог так достоверно сыграть штурмфюрера СС!

Хюльсхоф дружил с Брёгером. Вероятно, это Фридель Каубиш передал во 2-й отдел какое-то нелестное высказывание в адрес Советского Союза, которое якобы исходило от Хюльсхофа. Староста антифашистского актива Ганс крепко взял Фриделя Каубиша в оборот, пытаясь выяснить, не написал ли тот донос на Хюльсхофа во 2-й отдел.

– Только мы обрадовались, что нашли двух способных актеров для труппы нашего театра, а нам уже вставляют палки в колеса!

Конечно, Ганс не мог ничего поделать с Каубишем. Кроме того, мы действительно не были твердо уверены в том, что именно Каубиш был тем негодяем, который оклеветал Хюльсхофа. Вообще-то говоря, Каубиш знал, что ему не сносить головы, если он выдаст кого-нибудь из наших людей Борисову.

Во всяком случае, сразу же после блестящей премьеры Брёгер и Хюльсхоф были по приказу Борисова арестованы прямо в своей гримерной. Они еще были в клоунской одежде с большими красными сердцами на заднице. Они подумали, что это дурная шутка, когда к ним в гримерную вошел начальник карцера и, смущаясь, сообщил, что они должны немедленно последовать за ним.

В те дни карцер был переполнен. Всех, кого считали фашистами, сажали под арест. Говорили, что якобы в лагере планировалось восстание. Были проведены тщательные обыски в поисках ножей, напильников, заточек и прочих острых предметов. В действительности все эти аресты были проведены только потому, что перед 1 мая русские всегда сходили с ума.

Во всяком случае, во всей этой истории мы, активисты, оказались в самом выгодном положении. Сначала нам было поручено проводить обыски в бараках. Обычно, когда мы поднимали тюфяки, внизу под нарами стоял какой-нибудь русский и следил за тем, чтобы мы сбрасывали вниз любой найденный гвоздь.

– Дружище, если уж у вас есть такой хлебный нож, которым можно заколоть быка, то прячьте его так, чтобы его нельзя было заметить снизу! – говорили некоторые из нас.

Но, кроме того, мы должны были стоять на посту перед карцером. Такой порядок был введен после того, как повесились двое пленных, которых допросили после попытки к бегству.

Когда Брёгера и Хюльсхофа сразу после выступления в клоунском гриме на лице отправили в карцер, мы просто не могли в это поверить. Такое никак не укладывалось в голове. Я был рад, что не стоял на посту перед карцером в тот момент, когда они вели туда из первого барака Брёгера и Хюльсхофа. Без шнурков в ботинках. Без подтяжек. Они должны были поддерживать брюки руками.

Такой оказалась благодарность за то, что раньше они по ночам помогали нам строить сцену.

При этом в карцере всегда царил собачий холод. Арестованным приходилось спать без одеял на голых деревянных решетках, под которыми стояла вода!

Я заглядываю в глазок, когда стою на посту в карцере. Некоторые камеры переполнены. В одной из них сидит румын, которому удалось вырвать страницы из библиотечной книги, которую читал часовой. Румын хотел использовать вырванные страницы как курительную бумагу. Вот он сидит в камере и спит как ребенок. На его смуглой цыганской шее болтается медальон с изображением Богородицы.

Здесь же сидит человек, который владеет семью языками. Раньше он жил в Турции. Борисов решил, что он фашист, поскольку он мог выучить семь языков только для того, чтобы шпионить для гестапо.

Вот сидят Брёгер и Хюльсхоф. Брёгер сидит выпрямившись, его взгляд устремлен куда-то вдаль. Но он не видит меня. Одной рукой он обнял за плечи Хюльсхофа. Хюльсхоф опустил на грудь голову с длинными каштановыми волосами. Но Брёгер бодрствует и поддерживает своего друга.

Гансу действительно удается добиться, чтобы Брёгера и Хюльсхофа освободили уже на следующий день.

Вечером они исполняют свои роли клоунов еще лучше. Они добавляют к своей программе несколько новых номеров. Пленные неистовствуют от восторга.

Но после представления их снова берут под арест. Хюльсхоф плачет, когда его ведут в карцер.

Борисов обещает Брёгеру и Хюльсхофу, что они не вернутся больше в карцер, если примут участие в третьем представлении. Подполковник слышал об этих выступлениях и собирается прийти вместе с супругой. Но разве можно обойтись без номера клоунов?

– Так примите участие в представлении. Ведь Борисов обещал! – уговаривает Ганс Брёгера, который ни в коем случае не хочет больше выступать.

На этом третьем представлении клоуны превосходят самих себя. Но их снова бросают в карцер.

– Разве эти черти не играли бы как полагается, если бы я не пообещал им свободу?! – считает Борисов.

Но этот случай с Брёгером и Хюльсхофом оказался еще не самым худшим.

Хуже всего было то, что во время представлений был арестован переводчик, Герман.

Никто из нас не знал, что же случилось. Ходили слухи, что у него была любовная связь с медсестрой Зиной. В те же дни Зина бесследно исчезла.

Даже мы в активе не осмеливались говорить об этом.

Прежде чем Германа отправили в карцер, он должен был перевести на русский язык транспортную ведомость. Как обычно, старосты бараков стояли вокруг Германа со своими деревянными дощечками.

– Как, ты хочешь забрать у меня еще десять человек! – возмущались они.

Дело в том, что наступил срок отправки на стекольный завод новой партии пленных. Ганс, староста антифашистского актива, тоже просмотрел список отправляемых.

– Ты не мог бы подождать с передачей этого списка до утра? Я не хотел бы, чтобы Зеефельд и Шрёдер попали на стекольный завод! – говорит Ганс Герману.

Тогда Герман встал, одернул свой сшитый на заказ китель и сказал:

– Я должен поговорить с тобой с глазу на глаз!

Они ушли за печку.

Вечером Германа посадили в карцер.

Сначала мы посчитали это событие, когда Германа отправили в карцер, глупой шуткой. Возможно, он что-то проспорил Борисову, говорили некоторые из нас. В первый же вечер Герман отправил к нам часового, стоявшего на посту в карцере, чтобы мы передали через него одеяло.

Одеяло в карцер?

– Ну, он знает, что делает. Он должен сам отвечать за свои поступки. Передай ему одеяло! – сказал мне Ганс.

В первые восемь дней мы еще шутили, когда видели, как Германа водили из карцера в уборную. Правда, он уже потерял свой обычный лоск и имел довольно бледный вид.

Потом прошел слух, что Борисов получил сообщение, в котором говорилось, что во время службы в германском вермахте Герман якобы лично расстрелял сто русских партизан.

– Докажите это! – решительно заявил Герман Борисову. Он сам в совершенстве владел русским языком и знал, что нельзя быть тише воды ниже травы, когда разговариваешь с русскими.

После того как Герман отсидел четырнадцать дней в карцере, в пятидесяти метрах от лагеря нашли тело медсестры Зины.

Шауте сразу пришел ко мне и рассказал, как это произошло. Пожарные должны были осмотреть все водоемы. Можно сказать, что совершенно случайно они обнаружили труп в одной из канав за лагерем. В конце Борисов сам возглавил поиски. Он заявил, что Зина якобы повесилась. А потом, видимо, звери оттащили труп в канаву.

Зину было почти невозможно опознать.

Борисов забрал тело Зины к себе в отдел.

Когда стемнело, носилки с телом, прикрытым одеялом, принесли в лагерь. Поздним вечером Борисов приказал отнести их в карцер.

Герман совершенно ни о чем не подозревал, когда Борисов сорвал с носилок одеяло:

– Видишь, что ты натворил!

Герман расплакался.

Для Борисова это было однозначное доказательство вины Германа.

Но Борисов не оставил дело медсестры Зины и военнопленного Германа. Он приказал провести вскрытие трупа:

– Я хочу знать, когда именно обрюхатили эту проститутку!

Капитан медицинской службы, врач-морфинист, отрицательно покачал головой.

Тогда Борисов сам подсел к столу, покрытому клеенкой.

– Как, она еще девственница?!

Борисов пришел в бешенство.

Он сам схватил зеркало и лампу.

– Ничего! – орал он. – Ты хотела к немцам, вот теперь ты к ним и попадешь!

Тело медсестры Зины бросили в общую могилу для военнопленных, которую только что вырыли в Осташкове. Вот так они и лежали рядышком, умершие от голода и оскорбленные. Нагие, какими они и предстанут когда-нибудь перед троном Всевышнего.

Глава 21

В мае 1945 года произошло довольно много разных событий.

То, что Курту и мне 1 мая действительно разрешили переехать из рабочего барака в первый барак и выдали по ватному тюфяку, не произвело на нас особого впечатления. Давно уж было пора сделать это.

Само собой разумеется, было очень приятно, когда я в первый раз смог раскинуться на чистом и мягком ватном тюфяке. Я устроился рядом с Вилли, который уже снова планировал новое культурное мероприятие. С ним я говорил в основном о довоенной жизни. Ему, как продавцу мороженого в Берлине, тоже жилось нелегко.

Курт лег рядом с Мартином, который даже на нарах часто работал над докладом о Фаусте. Мартин считал, что и такое культурное мероприятие пойдет пленным на пользу.

Для меня лично самым значительным событием мая 1945 года оказалось знакомство с приятелем Шауте, у которого совершенно случайно оказалось две пары очков.

Меня охватило страшное волнение, когда очки подошли мне.

– Что ты хочешь за них получить?

– Да мне без разницы! – сказал приятель Шауте. Он совсем недавно прибыл в наш лагерь и, видимо, подумал, что для него будет совсем неплохо, если он подарит активисту такой ценный подарок, как очки.

– Нет-нет! Об этом не может быть и речи! – возразил я.

Тем не менее вышло так, что очки достались мне даром, так как Фридель Каубиш захотел получить мои, более слабые очки. Он дал мне за них горсть табака тонкой резки и горбушку хлеба. Каубиш мог вполне обойтись без всего этого, а приятель Шауте очень обрадовался!

И вот я стою в ясный солнечный день рядом с пожарным сараем и впервые за последние пятнадцать месяцев могу все четко видеть. Как на панораме между двумя сторожевыми вышками нашего лагеря раскинулся город Осташков со своими колокольнями и куполами. Это потрясающе. Видна сохранившаяся во время бомбежек высокая колокольня церкви на центральной площади с крышей в стиле барокко и часами.

Левее среди пышной зелени виднеются пять куполов в форме луковиц.

А за ними монастырь, словно средневековая крепость (русские монастыри и были крепостями – в условиях постоянных вражеских вторжений. – Ред.)из кровавокрасного обожженного кирпича. Осташков, старинное место паломничества, залит ярким солнечным светом. Весенний ветер колышет кроны деревьев. Настоящая симфония патины и белого цвета.

– Там дальше впереди светлое здание, что это такое? – спрашиваю я.

– Это тюрьма.

– Ах вот как! – удивляюсь я. Такое импозантное здание. – А еще дальше, перед польским лагерем, дом казарменного типа, видимо, там живут Ларсены?

Шауте радуется, наблюдая за мной. Ему тоже приятно, что я теперь все вижу в своих новых очках. Он помог мне получить их и теперь все подробно объясняет.

– А большая машина на торфоразработках? – интересуюсь я.

– Ее сейчас переналаживают. Скоро начинается новый сезон.

Мне также очень понравилось, когда нам, нескольким активистам, разрешили пойти без конвоя в главный лагерь.

Курт тоже идет с нами. Мы поочередно осторожно оглядываемся, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь за нами.

– Жаль, что Мартину не разрешили пойти вместе с нами! – восклицаю я. Мартину запрещено ходить без конвоя по прекрасной советской земле. Ведь в его личном деле сохранилась справка «буржуазный элемент» или что-то в этом роде.

Курт и я предлагаем остальным:

– Давайте сделаем короткий привал!

Мы находимся позади торфоразработок у зарослей ольхи. Кругом так много красивых быстровянущих цветов, что их можно было бы косить косой.

Мы ложимся животами на землю.

Чудесно пригревает солнце.

Позже мы видим в траве крупного ужа.

Вообще-то нам надо было пойти в главный лагерь только потому, что там находился центральный вещевой склад. Ларсен тоже присутствовал при этом. Так что задыхающемуся от ярости русскому заведующему складом пришлось все-таки выдать нам кое-что из одежды.

Я получил новенькую шинель немецкого полицейского. У нее на подкладке сохранился даже ярлык венской пошивочной мастерской. Но я предпочел уступить эту шинель Курту. Она показалась мне слишком броской. Такая маркая модная зеленая ткань и серебристые пуговицы!

Позднее Курт даже обиделся на меня за то, что я всучил ему эту броскую дорогую вещь.

Для любого пленного было очень важно получить приличную одежду. Тем временем я сумел разжиться парой сапог от майора. Я нарисовал его портрет по фотографии из паспорта. За это заведующий складом должен был выдать мне пару русских сапог с кирзовыми голенищами, намазанными черной ваксой.

Но это я рассказываю о незначительных вещах, а при этом в мае 1945 года произошло немало и других важных событий.

Когда однажды ночью я просыпаюсь и радуюсь, что мне, как активисту, не надо больше топать в дальнюю уборную, а можно справить нужду совсем рядом в амбулатории, в полусне я слышу, как в наш барак входит какой-то русский. Он все еще здесь, когда я возвращаюсь из туалета и снова карабкаюсь на нары.

– Война капут, товарищ! – говорит русский старшина, который дежурит в эту историческую ночь в лагере для военнопленных номер 41. Он вне себя от радости и хочет поделиться ею с нами, военнопленными.

– Ребята, война закончилась! – восклицает Ганс, который наконец-то проснулся. Русский старшина обнимает его.

Некоторые активисты сразу бросаются к другим баракам:

– Война закончилась! Безоговорочная капитуляция!

Но я тотчас снова засыпаю. Как крестьянин, который в полусне услышал, что после долгой засухи наконец пошел дождь. Неужели идет дождь? Надеюсь, посевы взойдут скорее.

Утром я какое-то время припоминаю: «Прошлой ночью что-то произошло? Ах да!»

В этот день мы в активе встаем рано. Видимо, у нас будет сегодня полно хлопот. Ганс должен был рано утром бежать к Борисову.

– Сначала мы должны изготовить флаг! – передает Ганс указание Борисова.

Борисов стоит рядом и смотрит, как я окунаю наматрасник в красную жижу.

– Сколько же краски надо, чтобы покрасить его! – в отчаянии восклицает Ганс, который боится, что нам не хватит выделенной краски.

– И все-таки он не совсем красный! – говорю я. – И такой тяжелый, как свинец, из-за этого свинцового сурика!

– Давай, давай, продолжай! – торопит меня Ганс.

Лагерь выходит на построение.

– Теперь уж мы наверняка к Рождеству будем дома! – говорят пленные.

И когда в безоблачном весеннем голубом небе появляется солнце, мы поднимаем красное знамя.

Борисов внимательно всматривается в наши лица, когда двое активистов прикрепляют флаг к длинному шесту.

«Вот каким должно теперь быть наше знамя!» – думают многие из пленных.

Ганс очень старается, выступая с приветственной речью. Борисов стоит у него за спиной и заставляет переводчика переводить все слово в слово. Однако теперь у нас переводчиком какой-то поляк, который толком не знает ни русского языка, ни немецкого. Борисов явно недоволен речью Ганса. А в заключение Ганс произносит здравицу. Полагаю, в честь победоносной Красной армии. Мы запеваем: «…священная последняя битва». Правда, наш хор звучит довольно слабо.

И мы действительно рады, когда появляется Ларсен, который подробно рассказывает, что же произошло.

Из-за колючей проволоки мы видим, как русские из соседнего поселка сооружают танцплощадку. Гармошка играет вовсю уже с самого утра. Они танцуют парами и группами. Видимо, вечером все пойдут в Осташков. Там будут стрелять в воздух из ракетниц, и водка будет литься рекой. Поэтому в течение трех дней всем военнопленным запрещено показываться на улице.

– Не могла бы кухня приготовить сегодня что-нибудь особенное? Может быть, выдать каждому на сто граммов больше картофельного пюре? – предлагает Ганс нашему шеф-повару Шински.

– Откуда? – спрашивает тот. – Нет, сегодня не получится приготовить что-то особенное.

Вечером Вилли организует небольшое культурное мероприятие. Повторение готовых номеров из прежних представлений. Хор под управлением «епископа Падерборнского» исполняет гимн Советского Союза. Они поют совсем неплохо: почти как казаки, которые больны туберкулезом.

Неожиданно объявляется пожарная тревога. Горит пустошь за сосновым бором.

Всем обитателям первого барака разрешают принять участие в тушении пожара.

Без конвоя!

Сосновыми ветками мы сбиваем огонь с горящих кустов. Дым валит клубами, словно из сотен коптилен. Когда нас со всех сторон окружают небольшие очаги пламени, мы сначала делаем вид, что не сразу замечаем их. Но потом с криком бросаемся на них и с таким ожесточением хлещем ветками, что искры летят во все стороны.

– По крайней мере, хоть какое-то разнообразие в нашей жизни в этот день! – говорим мы, собираясь под старой сосной у дороги.

Мы маршируем назад в колонне по три человека в ряд, а не как пленные, которые всегда ходят по пять человек в ряд.

Мы шагаем даже в ногу.

– А песню! – кричит кто-то.

– Голубые драгуны?

– Ну, запевайте! – разрешает Ганс, успевший прикинуть, не фашистская ли это песня.

Стоящий у обочины крестьянин, видимо, немало удивлен, откуда вдруг взялись эти поющие и марширующие немцы.

На нас на всех новая форма и высокие сапоги. Ведь мы, как-никак, из первого барака.

Но крестьянин, конечно, ничего не знает об этом и удивленным взглядом провожает нашу колонну, которая быстро исчезает в ночи.

Для крестьянина все очень просто и со временем ничего принципиально не меняется: вот только что прошла колонна немцев.

– Все-таки после капитуляции что-то должно произойти! – обращаюсь я к Курту.

Когда я вхожу в барак, то вижу, что там только Мартин, который играет на скрипке, стоя на табуретке. В последнее время он часто поступал так. Сначала ему захотелось лишь подержать скрипку в руках. Поэтому он просто остался стоять на табуретке, когда в первый раз достал скрипку с верхних нар. Но когда он взял в руки смычок и провел им по струнам, то, забыв обо всем на свете, начал играть.

Вот и сегодня он играет что-то серьезное. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, и он полностью погружен в свои мысли. Подбородок опущен, а лицо болезненно перекошено. Мартин стоит на табуретке и играет. Словно памятник.

– В моих глазах ты постоянно предстаешь как последний порядочный немец! – говорю я Мартину.

Кроме игры на скрипке у нас, обитателей первого барака, были и заботы посерьезнее.

Например, для меня не было большой проблемой, когда однажды меня разбудили среди ночи и сообщили, что мы с Куртом назначены бригадирами и рано утром должны выступить со своими бригадами численностью девяносто человек каждая на помощь одному из ближайших колхозов.

Разумеется, я тотчас встал и отправился на кухню, чтобы еще раз проверить количество продуктов, выделенных для питания девяноста человек в течение трех дней.

Конечно, Шински ошибся в расчетах. Само собой разумеется, не в нашу пользу!

И конечно, кто-то другой сбил весы, а не он.

– Выстави, пожалуйста, хотя бы весы ровнее! – говорю я ему.

Все это так обременительно. Но и этим приходится заниматься, и поэтому я совсем не сержусь из-за бессонной ночи.

Однако именно этому дню суждено было стать тем днем, которого я больше всего стыжусь в своей жизни.

В колхозе «Давыдово» нам предстояло напряженно поработать, чтобы вспахать плугом землю. Уже конец мая, а невспаханным полям нет числа. Но в колхозе нет ни тракторов, ни лошадей. В плуги должны впрячься люди. Военнопленные, некоторые в деревянных башмаках, остриженные наголо и многие до крайности истощенные.

И только я, бригадир – тоже военнопленный, – был более или менее сыт.

Но я отвечаю за то, чтобы поля были вспаханы.

– До тех пор, пока работа не будет сделана, никто не уйдет с поля, чтобы отдохнуть в сарае!

О чем могут думать люди, впряженные в плуги?

Они не думают: «В том, что нет тракторов и лошадей, виновата война и этот проклятый Гитлер!»

Они думают так же, как и я: «Людей запрягали в ярмо только во времена античного рабства!»

Но те, которые тянут плуги, думают также: «А наш бригадир – надсмотрщик над рабами! Мы все острижены наголо, а бригадир может носить длинные волосы. Бригадир, если захочет, может сожрать вторую порцию супа. Кстати, а где же этот пес?»

Я неподвижно стою на вершине холма на краю этого проклятого поля.

Да, на мне сапоги, которые издали выглядят как настоящие сапоги для верховой езды.

Я не произношу ни слова.

Отсюда мне даже не видно, когда плуги должны поворачивать на краю поля.

Я стою неподвижно в течение нескольких часов.

Я думаю: «Вот как низко я пал! Барский надсмотрщик на кровавой пашне!»

Но если не я буду стоять здесь, то это сделает кто-то другой. Какой-нибудь Антон, которому доставляет радость мучить людей. Или тот, кто будет издеваться над несчастными, читая им нотации об искуплении вины.

И хотя у меня нет хороших сапог для верховой езды, но, даже если бы они у меня и были, я бы сказал себе: это лучше, чем если бы русский отнес их на черный рынок.

Что было бы, если бы бригадиры из солидарности с другими военнопленными ходили в лохмотьях и деревянных башмаках? Тогда они ничего не смогли бы выбить из русских для своих бригад. По одежке встречают! Особенно в социалистической России! А что касается второй миски супа? Боже мой, какой же военнопленный, будучи трижды дистрофиком и находясь на краю гибели, откажется от лишней миски супа!

Нет, нет, все имеет две стороны!

Но какое кому дело до того, что эти мои размышления верны? Ведь это верно, что я на самом деле пал так низко. Разве не это выражают их взгляды, когда, закончив очередную борозду, они останавливаются передо мной?

Нет, я не собираюсь помогать им разворачивать плуги. Они не должны думать, что я домогаюсь их дружбы. Я продолжаю неподвижно стоять на своем месте. Нам надо просто пережить все это!

Неужели я действительно такой жесткий, каким хочу казаться в их глазах? Нет, я форменным образом разрываюсь на части. Меня словно перемалывают огромные жернова. Мысли людей, запряженных в плуг, не позволяют мне хладнокровно стоять на месте. Я срываюсь с места и несколько минут иду рядом с ними. Они не имеют ничего лично против меня. Но им надо хотя бы немного передохнуть. А мне приходится подгонять их:

– Так, а теперь за работу!

И я говорю это с тяжелым сердцем.

Вечером колонна устало плетется вдоль леса в деревню. Мне хочется услышать хоть какую-то реакцию с их стороны.

– Они ничего не имеют против тебя лично! – говорит мне один давний знакомый, который целый день тоже таскал плуг. – Многое можно скрыть, но только не то, каков человек на самом деле, негодяй или приличный человек.

Его слова придают мне новые силы. И на следующий день я решаю сделать что-нибудь особенное. Мне поручено бороновать поля с двумя группами пленных.

– Перерыв! – кричу я пленным, когда замечаю, что они уже совсем выбились из сил.

– Бригадир! – орет конвоир с франтоватыми усиками. – Бригадир! – Он яростно размахивает автоматом. – Почему перерыв?!

Собственно говоря, наша работа его совершенно не касается. Но этот загорелый сын России с раскосыми глазами крайне раздражен.

Я не собираюсь бежать к нему со всех ног, не торопясь, я шагаю через все поле.

– Перерыв пять минут! – настаиваю я.

У конвоира с раскосыми глазами на губах выступает пена. Конечно, ему запрещено стрелять в нас. Но кто его знает, на что способен этот охваченный яростью дьявол!

За этими препирательствами и моим хождением взад и вперед незаметно проходят пять минут перерыва.

Я очень рад, когда через несколько дней все девяносто человек снова возвращаются в лагерь.

Дорога проходит по холмистой местности, то взбегая на вершину холма, то спускаясь в долину. На одном из живописных лугов пасется стадо коров. Вот было бы здорово, если хотя бы разок получить стакан молока!

Узкая тропинка вьется среди болотных кочек.

На обочине шоссе нам попадается рама от сгоревшего немецкого грузовика. В свое время немецкие войска дошли даже до этого озера и были остановлены близ Осташкова.