Текст книги "Газета День Литературы # 59 (2001 8)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Виктор Дементьев РУССКАЯ СВОБОДА
Платонов, пожалуй, первым из мировых писателей, стал лекарем той русской болезни, что зовется мучением души. Не ослабление связи внутреннего и внешнего миров, что зовется шизофренией, а, наоборот, их слияние до такой степени, что размывается грань, отделяющая душу от действительности, субъекта от объекта познания и, наконец, одного человека от другого. Если угодно, это крайний антилиберализм. Рефлексия настолько объемна, что личность уже не нуждается в самооценке, пустой и мелкой оказывается борьба человека с человеком за место под солнцем. «Она не удостаивает быть умной», – сказал Лев Толстой и Наташе Ростовой.
В русской литературе есть несколько произведений, которые неоспоримо воспринимаются как абсолютные шедевры. Вспомним навскидку – «Бежин луг», «Легкое дыхание», «Хаджи-Мурат». В знойном 1938 году Андрей Платонов написал рассказ «Июльская гроза».
Совершенство познается как красота. А красота воспринимается каким-то неведомым органом, безошибочно отторгающим безобразное. Через прекрасное человек идет к правде. «Красота есть блеск истины» – это слова Гейзенберга. А через истину достигается свобода. Если существует право выбора личности, то должна быть свобода общества и народа. Осознанный выбор способа существования налагает ответственность на того, кто выбирает. И так же, как различна свобода индивидуума, так и свобода каждого народа имеет национальный окрас. В конце концов, мы отвечаем за ту землю, на которой живем, и уважение к себе есть необходимое условие, без которого невозможно уважение к другим нациям.
Основная тема платоновской прозы – сопряжение личной и народной свободы. Речь не идет о добровольном самоограничении в духе Чернышевского или о веселой вольнице 20-х годов, герой Платонова, как крот, роет нору истории, и его слепота означает лишь надежду на прозрение.
Вот платоновские рассказы.
«Фро»: «Может быть, она глупа, может быть ее жизнь стоит две копейки и не нужно ее любить и беречь, но зато она одна знает, как две копейки превратить в два рубля».
«Третий сын»: «Пять братьев в белье выбежали к своему брату и унесли его к себе, чтобы привести в сознание и успокоить. Через несколько времени, когда третий сын опомнился, все другие сыновья уже были одеты в свою форму и одежду, хотя шел лишь второй час ночи. Они поодиночке тайно разошлись по квартире, по двору, по всей ночи вокруг дома, где жили в детстве, и там заплакали, шепча слова и жалуясь, точно мать стояла над каждым, слышала его и горевала, что она умерла и заставила своих детей тосковать по ней, если б она могла, она бы осталась жить постоянно, чтобы никто не мучился по ней, не тратил бы на нее своего сердца и тела, которое она родила. Но мать не вытерпела жить долго».
«Возвращение»: «Двое детей, взявшись за руки, все еще бежали по дороге к переезду. Они сразу упали, поднялись и опять побежали вперед. Больший из них поднял одну свободную руку и, обратив лицо по ходу поезда в сторону Иванова, махал рукою к себе, как будто призывая кого-то, чтобы тот возвратился к нему. И тут же снова упали на землю. Иванов разглядел, что у большего одна нога была обута в валенок, а другая в калошу, – и от этого он падал так часто».
«В прекрасном и яростном мире»: Когда мы тронулись вперед, я посадил Александра Васильевича на свое место машиниста, я положил одну его руку на реверс и другую на тормозной аппарат и поверх его рук положил свои руки. Я водил своими руками, как надо, и его руки тоже работали. Мальцев сидел молчаливо и слушал меня, наслаждаясь движением машины, ветром в лицо и работой. Он сосредоточился, забыл свое горе слепца, и краткая радость осветила изможденное лицо этого человека, для которого ощущение машины было блаженством".
Неоспорима соотнесенность Платонова и современных ему русских советских писателей, но вопрос и включенности платоновских произведений в мировой литературный процесс тех времен непрост. Западный менталитет за вычетом стяжательства и потребления зиждется на самоутверждении личности через подавление ближних своих, то есть на агрессивности, крайней степенью которой становится преступление. Платонов органично неагрессивен. И трудность его восприятия западным читателем не столько в сложности перевода (хотя какой русский текст легко переводится?), сколько в несводимости имманентного представления о жизни к общему знаменателю. Так почему же тогда так плотно состыковались имена Платонова и Хемингуэя? Их сопряженность – в отрицании инфернальности мира. Таинство смерти растворяется в жизни. Это – мудрость мужества. Трагедия и движущая сила писателя в том, что индивидуальное творчество должно быть автономно, независимо от окружения, но материал он берет извне, неизбежно вступая в трагический конфликт с внешним миром.
Русский писатель точно вычислил суть трагедии потерянного поколения. Разобщенность и разорванность людей в мире потребления, где предметом потребления становится сам человек, и в итоге – душевные страдания и нервная депрессия. Вот почему такое впечатление произвел на Хемингуэя рассказ «Третий сын». Позже и он найдет гармонию, написав «Старика и море». Но в той стихии, морской, нет места человеку, не было места в безлюдье и самому американцу.
Трудно понять Платонова западному читателю, его магический кристалл обращен вовнутрь жизни, как глаз, вывернутый наизнанку, в мир, доступный только русскому. А незнакомые ситуации с недостатком информации, как утверждают психологи, рождают отрицательные эмоции. Есть, конечно, и трудности перевода, но они кроются не в лексике, а в самой манере письма. Известно высказывание Платонова о невозможности подражать ему, но, если и русский язык писателя не поддается окомпьютериванию, то как передать суть прозы в принципиально иной грамматике, сложившейся в иных измерениях?
Заметим, что и в зарубежных рассказах Платонова живет все та же мятущаяся душа. Органичность или ограниченность писателя в том, что его закордонные герои, как шекспировский Гамлет, сходят с ума, будто на русской невспаханной земле.
Однако без ограниченности нет мастерства скульптора, отсекающего все лишнее от камня, без нее нет формы. Так Платонов отсек от своего творчества прямую политическую подоплеку. Кликуши-антисоветчики на заре перестройки попытались протащить писателя в ярого русофоба после публикации «Чевенгура» и «Котлована». Но эти книги – предупреждение. Поиски свободы неизбежно ведут в тупик разрушения, если пренебречь хоть одной составляющей свободы. В «Чевенгуре» ответственность героев за счастье на земле оборачивается гибелью из-за непознанности жизни как выбора. «Котлован» – трагедия безответственности, та самая, что переживаем мы ныне. Россия на пороге смерти, она парит в царстве какой-то фатальной обреченности. Разве нельзя было спасти Настю? Разве предопределена была ее судьба на родной земле? И концовка «Котлована» звучит как реквием: «Погибнет ли эссерша подобно Насте или вырастет в целого человека, в новое историческое общество? Это тревожное чувство и составило тему сочинения, когда писал его автор. Автор мог ошибиться, изобразив в смерти девочки гибель социалистического поколения, но эта ошибка произошла лишь от излишней тревоги за нечто любимое, потеря чего равносильна разрушению не только всего прошлого, но и будущего».
Здесь и трагедия автора. Он предвосхитил в «Котловане» отношение к своему творчеству. Трагедия в вырождении читателя, в его глухоте.
В проективной геометрии есть удивительная теорема Дезарга. Ее изящное доказательство основано не на логических умопостроениях, а на воображаемом переходе из плоскостного в объемное восприятие мира. Так же и с признанием писателя. Надо в душе восстановить из прозы писателя спроецированный на страницы русский мiр и окажется, что этот мiр и есть очищение души.
Синергизм писателя и читателя напрямую завязан на тот материал, на ту глину, из которой творит художник. Так Толстой лепил себя из себя самого, Шекспир из Вселенной, Платонов из России. Беда и счастье Платонова, что он может быть услышан только чутким музыкальным ухом. Нужен русский музыкальный слух, чтобы постигнуть звучание инструмента, настроенного по камертону России.
В критическом наследии писателя есть статья о забытой теперь книге Юрия Крымова «Танкер Дербент». Фабула крымовской повести в том, что герой делает выбор между победой в соревновании и жертвой ради спасения тонущего корабля. «…Люди точно замирают или смущаются на короткое время, потому что не все они хорошо знают, как надо теперь поступить, какое принять решение, но все они чувствуют, что решение принимать нужно, что отныне жизнь их и всех других людей должна быть изменена».
Двадцатый век закончился разорванностью народного мышления. Есть научная гипотеза, которая предполагает, что память и восприятие действительности подобны голограмме, рожденной преобразованием отраженного света в интерференционную картину, а реальность восстанавливается репродукцией голограммы через дифракционную решетку. Что-то подобное демонстрировал в Москве Жан Жарр осенью 97-го года. Суть же в том, что целостную картину можно воспроизвести, используя лишь часть голограммы, то есть память подобна не непрерывному тексту, а самосопряженной мозаике, в которой отражается образ окружающего мира. И если изъять дифракционную решетку, то память рассыплется на ледяные осколки, как рассыпалось зеркало в «Снежной королеве».
Русская литература есть тот орган, посредством которого воссоздается красота. Без нее, без Платонова человечеству грозит неизлечимая болезнь, которая описана в медицине как болезнь Альцгеймера. И некому лечить.
Николай Переяслов ПОЛЕМИКА «ПО-ПРОФЕССОРСКИ»
Собравшись было нынче садиться за очередной свой обзор жизни журналов, я вдруг поймал себя на том, что первым делом смотрю, нет ли в лежащем передо мной номере «Московского вестника» публикаций его главного редактора Владимира Ивановича Гусева? Слава Богу, нет… Ни передовой статьи, ни блиц-портретов общественной атмосферы, ни даже его всеми расхваленного необычного «Дневника». Хотя какой это, если говорить честно, дневник? Так – отдельные, едва увязываемые между собой образы, не стыкующиеся друг с другом во времени события, случайно запомнившиеся детали, пометки для памяти, пришедшие на ум рифмы, не вытекающие ни из каких размышлений выводы и прочее… В жанровом отношении это ближе всего к «страницам из записных книжек», которые в данном случае свидетельствуют о некоторой еще не утраченной автором профессиональной наблюдательности и даже, можно сказать, определенной меткости глаза, но более всего – о его неспособности воспринимать мир в логической целостности, о дробящемся, корпускулярном видении окружающей действительности и не удерживаемой в сознании, постоянно обрывающейся мысли.
Но, слава Богу, второй номер «Московского вестника» открывался весьма неплохой пьесой С.Говорухина и Ю.Полякова «Контрольный выстрел», в которой авторы на примере довольно локального эпизода из частной жизни показали, как нашу жизнь заливают почти тотальные фальшь и измена. И я опять порадовался, что рядом нет материалов Гусева, потому что нужно было бы сказать хотя бы слово и о них, а это значило… О! Я уже хорошо знал, что именно это значило. Года два назад я прочитал в «Дне литературы» статью Владимира Ивановича «Истина дороже», в которой он «с позиции русского человека, НЕДОВОЛЬНОГО СВОЕЙ ЦЕРКОВЬЮ», словно клиент администратору не понравившейся ему гостиницы, выговаривал перечень своих претензий к РПЦ и ее иерархам.
«Трусость, рутина, ханжество, корысть», – вот те характеристики, которые он увидел в деятельности сегодняшних священнослужителей В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.
«НИ РАЗУ не призвали милость к падшим, не вступились за несчастных, голодных, холодных и обездоленных», – писал он далее о русских батюшках, словно бы они и не совершали НА КАЖДОЙ ЛИТУРГИИ ектеньи (т. е. моления) «о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных», «о всяком граде, стране и верою живущих в них», о избавлении нас, недостойных, «от всякия скорби, гнева и нужды», и так далее…
Не удержался я тогда, подумав, что, мол, по неведению высказывает человек все эти замечания, и полез объяснять профессору его «заблуждения», растолковывая, почему нам, например, нельзя праздновать Рождество и другие праздники по новому стилю. Ну в самом-то деле, думал я, какие еще могут быть споры в отношении следования православному календарю, если его истинность подтверждена СВЫШЕ – ну хотя бы тем, что каждый год накануне Пасхи в кувуклии Иерусалимского храма Гроба Господня происходит чудо схождения Благодатного Огня, и происходит оно в Великую Субботу именно ПО СТАРОМУ СТИЛЮ? И не случайно ведь этот Огонь не дается представителям ни одной из конфессий, кроме ПРАВОСЛАВНЫХ иерархов! Была однажды попытка принять его представителями других Церквей, но Огонь сошел вне кувуклии, прямо на колонну, возле которой стояли ПРАВОСЛАВНЫЕ паломники…
К сожалению, никакие мои объяснения Владимиру Ивановичу были не нужны, потому что в основе и этой, и многих других его статей на данную тему лежало, похоже, не столько стремление «улучшить» православные богослужения, сколько самая что ни на есть очевидная, хотя, может быть, скрываемая и от себя самого, нелюбовь к Христу. Это ведь именно она диктует людям попытки осовременивания церковного языка и служб, критику в адрес православных батюшек и другие нападки на Православие. Так что неудивительно, что, едва взявшись отстаивать основы веры, я буквально тут же ощутил на себе, что значит полемика «по-профессорски».
Вот, скажем, в начале нынешнего года столичное издательство «Крафт+» в серии «Филологический бестселлер» выпустило книгу моих литературоведческих и критических работ «Нерасшифрованные послания», на которую как раз появились весьма сочувственные отклики в прессе. И практически тут же – хотя я и не рассчитывал на такое быстрое прочтение – отозвался на мой труд и профессор Гусев, поместивший в восьмом номере газеты «Московский литератор» (правда, под псевдонимом «Георгий Косцов», но для кого это имя тайна?) поэтическую рецензию под названием «Ответ», начинавшуюся такими строками: "Остановил бы ты на заднице пропеллер, чтоб боле не жужжал «критический бестселлер…» Ну да ведь оно и понятно – профессор! Творческий семинар в Литературном институте ведет, растит литературную смену. Сам Сергей Николаевич Есин, ректор Литинститута, его высоко ценит – и необычный его «Дневник», и преподавательскую работу. Наверное, за тонкий дар полемиста, который он прививает своим студентам. Скажем, выпускнику Литинститута Илье Кириллову, который не так давно в статье «Хлеб и зрелища» («День литературы», № 7, 2001), разбирая «Дневники» уже самого Есина, с тонкостью дипломированного критика сказал про них, что это «полные предрассудков старческие записки-сплетни, завистливые и жестокие, пронизанные самолюбованием и похабством». Не знаю, как кто, а я так сразу почувствовал в этом пассаже настоящую – профессорскую – школу.
А то вот еще другой случай. Прочитал я в прошлом номере «Московского вестника» (№ 1, 2001) статью Владимира Ивановича Гусева «Тайное и явное», в которой он в очередной раз сетует на наше русское (читай – православное) «смирение, покаяние, то да сё». Да при этом еще и америкашек в пример нам ставит, говоря, что: «Америка – христианская страна, но что-то я ни разу не слышал, чтобы она не то что смирялась и каялась, а хотя бы и разговаривала об этом…» Ну и я опять не удержался, начал объяснять профессору, что Америка именно потому и превратилась в бездуховную клоаку, что ЗАБЫЛА О СМИРЕНИИ И ПОКАЯНИИ, и что я не хочу, чтобы Россия начала жить по таким же законам – бомбя неугодные ей народы, грабя слабые страны да распространяя по миру педерастию и наркоманию.
И опять, не прошло и пары недель, как тот же «Московский литератор» сначала статьей Максима Замшева, а потом и словом самого Гусева (статья «Обман») дал мне высокопрофессиональную отповедь на эту публикацию. Мол, пока всякие там риммы казаковы обвиняют русских в фашизме, «православные иерархи и их литературные слуги снова поддакивают геноциду собственного народа и неустанно, неустанно призывают к смирению. Причем литслуги при этом обвиняют собственно русских в… американизме». Но, заключает далее профессор в интригующе оборванном двустишии: «Не Гусев из американцев, / А Недояслов из за…»
Хотя чего уж тут не договаривать – «из засранцев», читатель-то у нас, слава Богу, не дурак, сумеет дорифмовать начатое. Да и фамилию знающие люди легко расшифруют, заменив «Недо-» на «Пере-», суть ведь все равно не в этом. Она – в том, что, откликаясь на выносимые Владимиром Ивановичем для всеобщего обсуждения статьи, я, собственно, и не собирался спорить с ним лично, а только – с высказываемыми им идеями, тогда как в ответ от него слышу не опровержение моих аргументов, а лишь откровенно хамскую брань в свой адрес, вызванную не столько тем, что именно я высказываю, сколько самим фактом того, что я осмеливаюсь противоречить его мнению! Но зачем же тогда, спрашивается, выносить на суд общественности свои статьи, зачем быть литературным львом, если ты хочешь, чтобы тебя не замечали, как мышь? Ведь читающая Россия – это совсем не одно и то же, что угоднически поддакивающая своему шефу Московская писательская организация, куда порядочные писатели уже давно стараются и не заглядывать, чтоб не видеть царящего там нравственного разложения.
По правде говоря, я до сих пор сомневаюсь, стоило ли мне ввязываться в эту работающую против единства нашего СП свару – ну перетерпел бы лишний раз хамское оскорбление, смолчал бы, глядишь, все как-нибудь само собой и устаканилось бы, и быльем поросло…
Но душа говорит: вряд ли, дурной пример – он ведь заразителен. Вон и поставленный Гусевым в редакторы «Московского литератора» поэт Иван Голубничий, еще вчера прибегавший ко мне за хотя бы малюсенькой рецензией на свои сборнички, уже тоже впрягся в выполнение шефского «Ату его!» и со вкусом выводит в своей передовице злобненькую реплику о том, как некий «КРИТИК СРЕДНЕЙ РУКИ издает книгу статей под серийной шапкой „Филологический бестселлер“, даже не понимая абсурдности ситуации – тираж-то всего две тысячи, да и те не факт, что будут реализованы…»
Ну не факт, я и сам это понимаю. Что поделаешь, если нам выпало такое время, когда даже заведомые бестселлеры не превышают тиража в две тысячи экземпляров? Все равно это не оправдание для того, чтобы порядочный поэт превращался в услужливую «шестерку», облаивающую по команде начальника своих вчерашних друзей.
Но, честно сказать, удручает даже и не сам этот факт, а скорее то обстоятельство, что все это стало в Московской писательской организации НОРМОЙ, давно уже не вызывающей у ее членов ни малейшего нравственного протеста, ни осуждения.
Думается, московским писателям давно уже следовало бы провести свое не липовое (когда приглашаются только «прикормленные» голосовальщики, готовые по сигналу начальства поднять свои руки за что угодно), а по-настоящему легитимное, со своевременным оповещением ВСЕХ двух с лишним тысяч членов организации собрание, на котором честно обсудить вопрос о том, кто достоин руководить самой крупной писательской организацией России… Если, конечно, в Москве еще остались писатели, которые способны не наделать от страха в штаны при первом же профессорском окрике: «Цыц, засранцы!»
Илья Кириллов СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
Не более двух-трех лет понадобилось Михаилу Тарковскому, чтобы завоевать расположение московских редакторов и критиков. Он часто печатается, о нем говорят. В последних номерах журналов также его новая проза: повесть "Гостиница «Океан» («Новый мир», 2001 № 5) и рассказ «Замороженное время» («Наш современник», 2001 № 6).
Понятен успех модной прозы П.Крусанова и особенно В.Пелевина, умеющих держать нос по ветру. М.Тарковский же пишет о вещах скорее противоположных тем, которые модны среди московской тусовки, а форму повествования избирает самую традиционную. В чем же причина его успеха или, скажем корректнее, на чем основывается внимание к его творчеству.
Следует сразу к сожалению отвести подозрения о каких-то особых художественных возможностях, их у него ничуть не больше, чем у того же В.Пелевина, П.Крусанова, А.Варламова, М.Шишкина (намеренно ставлю в один ряд писателей, работающих в разных направлениях, но объединенных принадлежностью к одному и тому же поколению «новых сорокалетних»). Но и они не талантливее. Просто изобретательнее.
На сегодняшний день в творчестве М.Тарковского является едва ли не самым важным факт его биографии. О нем всякий раз рассказывают сноски под его сочинениями: «…с 1986 года и по настоящее время работает штатным охотником в с. Бахта Туруханского района Красноярского края». Нельзя не вздохнуть, читая эти строки, с самой доброй искренней завистью, с тоской по этой далекой, «исконной» жизни.
Не у меня одного, думаю, возникают подобные чувства. С одной стороны, да, Москва порой кажется слишком маленьким тесным городом, и ты грезишь тогда о ритме какого-нибудь неведомого Манхэттена; с другой стороны, столь же часто испытываешь желание остановиться, вырваться из сковывающих проблем и отношений, уединиться… Проза М.Тарковского, подтвержденная судьбой автора, создает иллюзию такого уединения.
Круг его сюжетов всегда один и тот же, они перетекают из повести в повесть, из рассказа в рассказ. За этим, однако, чувствуется не однообразие, но постоянство. Это судьбы добытчиков: охотников, рыболовов, – суровые законы их жизни, борьба со стихиями воды, леса, животного мира, истории разлук с домом, с семьей, истории возвращения, необходимость дружбы, взаимопомощи. Судьбы собак, которые были и остаются здесь самыми верными помощниками.
Можно говорить и следует говорить о разных обстоятельствах его прозы, но здесь, в кратком обзоре, я выделил бы одну характерную линию в судьбах его героев, как главных, так и эпизодических. На первый, поверхностный взгляд М.Тарковский только и повествует, что о встречах людей, о стремлении к этим встречам. Как сходятся охотники у костра в таежной глуши, как возвращаются они к женам и детям, к старикам… Вглядимся пристальнее и увидим, однако, какая огромная живет в каждом из них внутренняя обособленность, делающая все связи человека с человеком призрачными. Несмотря на «кондовый», казалось бы, реализм его повествования. Сюжет "Гостиницы «Океан», и даже название демонстрируют это достаточно красноречиво, как и рассказ «Замороженное время» при всей его внешней противоположности сказанному выше.
Никогда не покидает ощущение, что, сложись обстоятельства каким-то экстремальным образом, герои М.Тарковского могли бы выживать в одиночку – я говорю конечно не непосредственно о физическом выживании, – но о том, что одиночество едва ли взрастило бы в них серьезные внутренние конфликты.
За этой «автономностью» героев сто
ит сам автор, бросивший Москву и осевший в таежном углу в Красноярском крае. Хочется верить, что оправданием этого отшельничества явились глубокие внутренние переживания, что за этот неординарный поступок он заплатил высокую цену. И вот какая мысль приходит на ум: его героям, ищущим счастья «на проторенных дорогах», никогда не хватает для этих поисков, для достижения конечной цели необходимых внутренних мотивировок, и их судьбы в конечном счете оказываются банальнее авторской судьбы.
В конце прошлого года был опубликован роман Галины Щербаковой «Моление о Еве» («Новый мир», 2000, № 12). Роман был вздорный, вычурный по содержанию и беспомощный в литературном отношении, имя писательницы едва не сделалось нарицательным.
Свои романы и повести Г.Щербакова печет как блины: не прошло и полугода, как тот же журнал опубликовал ее новую повесть. Следует признать, что на сей раз вещь вышла не совсем комом, хотя бы в силу определенной выстроенности композиции.
Повесть «Мальчик и девочка» («НМ», 2001, № 5), трогательное классическое название, почти «Дафнис и Хлоя». За этим названием у Г.Щербаковой скрываются, однако, не пасторальные отношения, а страсти – или то, что писательница выдает за страсти (сама искренне их таковыми считая).
О пороках ее прозы в целом я уже говорил в одном из обозрений в начале года, поэтому сейчас остановлюсь на конкретном сюжете повести.
Разномастный дачный поселок в Подмосковье, где свой бедный домик имеет учительская семья. В гостях некая Дина, молодая (сравнительно) коллега хозяев. Ее острый глаз сразу отмечает, что их шестнадцатилетний сын девственник, и она решает исправить это досадное обстоятельство. Мать тотчас чует неладное, старается их как-то отгородить друг от друга, но юноша идет за соблазнительницей как теленок, и, несмотря ни на что, они находят «время и место».
Я извиняюсь, что мне приходится пересказывать вам подобные вещи. Но уж больно это характерный сюжет для Г.Щербаковой, прирожденной пошлячки.
Опубликована новая повесть другой известной писательницы Ольги Славниковой: неожиданно сильное впечатление. Следует сделать оговорку, правда, что это впечатление создается на фоне очень тусклых литературных новинок всего первого полугодия.
Я никогда не принимал деления литературы по половому признаку, как это часто делают, мне трудно признать самое понятие «женская проза», равно как другие подобные дефиниции. Повесть О.Славниковой «Бессмертный» («Октябрь», 2001, № 6) еще раз подтверждает невозможность такого деления. Подтверждает качеством, превосходящим многие произведения как женщин, так и мужчин. А если иным произведениям уступает, то опять же вне зависимости от половых или национальных признаков или семейного положения.
Замечательные черты в данном случае: удивительная сосредоточенность автора на судьбах героев и на всех ситуациях, в которых они оказываются, сдержанность в собственных эмоциях, не панибратство. Нет этого назойливого желания удивить, привлечь внимание любой ценой. Единственная область, где она грешит неумеренностью, это словесный стиль. Дело в том, что О.Славникова прежде всего и более всего социальный писатель (на социальной проблематике зиждется сюжет и этой повести, достаточно нетривиальный). Все это подразумевает определенную газетность в изложении, с чем О.Славникова никак не может согласиться. Отсюда эти немыслимые периоды во фразах и совершенно неуместные иногда сравнения. В самом деле, представьте рассказ о пожилой женщине и ее парализованном муже-ветеране, за которым женщина ухаживает, – рассказ совершенно реалистический, остросоциальный, с ярко выраженной моральной и гражданской позицией, но стилистически выполненный едва ли не под Набокова. Требуются усилия, чтобы преодолеть возникающее порой ощущение комичности. Тем более если непосредственно текстовая работа не слишком тщательная: «Облегчение приходило, только когда она физически занималась больным: кормила кашей и протертым супчиком(?), обернув его(?), как в парикмахерской, старой простыней, на которой и оставалась творожистыми пятнами половина обеда, выскабливала крепкую, как рыбья чешуя(?), соленую щетину (однажды Алексей Афанасьевич приснился ей в пегой, высосавшей глаза и щеки, бороде, и она проснулась в слезах).»
Вопросительные знаки вы можете дополнительно расставить сами.
