412 000 произведений, 108 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Газета День Литературы » Газета День Литературы # 125 (2007 1) » Текст книги (страница 7)
Газета День Литературы # 125 (2007 1)
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 18:03

Текст книги "Газета День Литературы # 125 (2007 1)"


Автор книги: Газета День Литературы


Жанр:

   

Публицистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Александр Малиновский ОКОШКО С ГЕРАНЬЮ


ОСЕННЕЕ

А я не привыкну жить,

Живу на земле впервые…

Хочется

Мне говорить

Всем людям

Слова простые.

Своё хочу сказать земле,

Клёну,

Чей лист догорает...

Поют петухи

На селе.

В сердце

И в небе –

Светает.


***

Ах, вот он, комочек Отчизны –

Поющая в зелени птаха!

Я знаю: умру не на плахе,

Умру – от любви к этой жизни!

С рожденья дано нам так много!

Я чувствую сердцем такое,

Что нету мне в жизни покоя,

Во мне постоянно – тревога.


За всё, что живёт и ликует,

За всё, что страдает и плачет.

Не знаю, как жить мне иначе,

Как выдержу ношу такую!..


ОДИНОЧЕСТВО

Осенний лес и холоден, и пуст.

Ноябрь настал.

Какая тишь кругом!

И только гулко раздаётся хруст

Валежника под мокрым сапогом.


Один лишь дуб хранит свою листву,

Как лета дар

И как о нём печаль.

Глаза мои всё ищут синеву,

Но нет её, есть лишь седая даль.


Я не могу не думать о тебе.

И что мне делать с этаким собой?

...В моей такой изменчивой судьбе

Ты словно летний лучик золотой.


сны мои

Валерию Ерицеву

Знаешь, мой друг,

мне часто так снятся

Наши поля, перелески, жнивьё.

Надо бы, что ли,

почаще встречаться,

Как-то не так

мы, наверно, живём.

То нас потоком несёт на стремнину

Мимо отеческих тёмных ворот,

То попадаем в богемную тину,

То суета нас берёт в оборот.


Я ведь о чём загрустил ненароком,

Тихо травинку в зубах теребя:

Наше ли это и будет ли впрок нам,

Что забываем порой про себя?


Спой мне про степь

да про Волгу про нашу,

Много ль осталось нам

радостных дней!

Я ж – помолчу, я послушаю,

ставший

С песней твоей и мудрей, и светлей.


Знаю, мой друг,

нам с тобою нечасто

Тихо попеть удаётся вдвоём.

Надо бы,

надо почаще встречаться,

Как-то не так мы,

не так мы живём...


ПИСЬМО

Занедужил белый свет –

И виновных будто нет.

Исподлобья люд глядит –

Мир бездушием смердит.


С простодушием былым

Я теперь кажусь чудным.

Засвети моё лицо –

Напиши мне письмецо!


Пусть хоть в маленьком письме

Лучик светится во тьме.

Я отвечу не спеша –

Ещё теплится душа.


ОКОШКО С ГЕРАНЬЮ

С.Н. Афанасьеву

Матица с крюком

над зыбкой скрипела,

Матушка песни сердечные пела.

Детство давно уж моё отзвенело,

Матица в доме своё отскрипела.

Выпорхнул, встал на крыло

и умчался,

Шарик земной небольшим оказался.

Всё-то мне кажется

раннею ранью,

Матушка смотрит

в окошке с геранью:


Где я, какой я, и песни какие

Нынче пою, в наши годы лихие?

Матица с крюком

над зыбкой скрипела,

Матушка песни сердечные пела...


КОЛОДЕЦ

Знаешь, мама, наш колодец

обвалился –

Я пошёл воды попить и не напился.

Сруб ветловый,

что с тобою мы срубили,

Утащили и давно уже пропили...


Что же делают у нас-то на селе?

Каждый третий тут с утра навеселе.

И никто венец поправить

не поможет.

Невиновному,

вина мне сердце гложет.


ГРАЧИНЫЕ СВАДЬБЫ

Ах, грачиные шумные свадьбы!

Растревожили сердце вы мне.

Сколько я ещё мог рассказать бы

О родимой моей стороне.


О любви моей к старым просёлкам,

О реке, что светла и легка,

О полях, над которыми долго

Кучевые плывут облака.


Я, как облако: был – и растаял,

Запоздало прозренье моё.

Грает в небе грачиная стая,

А мне кажется – то вороньё.


И как будто под крик их тревожный

Прямо в небо уходит стезя.

И ничто изменить невозможно,

И позвать никого мне нельзя...

ГОРЛИЦЫ

А.Плаксину

Как пустынно вокруг,

только горлицы быстрые

В небе светлом летят,

пропадая вдали.

Только облачко вдруг

прозвучавшего выстрела

Над колючей стернёй

поднялось от земли.


И такая сквозная

во всём отрешённость,

И такая печаль

по окрестным полям,

Будто знают они,

что моя в них влюблённость

С дымной горечью давней

живёт пополам.


Будто знают они,

эти горлицы быстрые,

Пропадая вдали,

как по нитке скользя,

Что в годины лихие

дано нам всё ж выстоять,

Но ценою такой,

что смириться нельзя...


***

Двадцатый лицемерный век

Народ мой бросил меж двух вех.

Калинычей тургеневских не стало.

Хори -

Мы все теперь среди российской

хвори.

От выживания до жизни

путь не прост,

И россиянину подняться

во весь рост

Едва ль удастся скоро.

Но надежда –

Она источник силы. И как прежде

Он из неё, измученный,

энергию берёт,

Мой бедный, мой оболганный –

великий мой народ!


***

Чем ближе к итогу земному,

Тем чаще гляжу в небеса.

...Я к берегу будто иному

Плыву. И вдали голоса


Отчётливо слышу. И машут,

Мне машут зазывно рукой...

Как будто бы знают: не страшно

Мне берег покинуть земной...


РОДИНЕ

Только тронул веточку смородины –

Словно в детство давнее попал.

Светлая и солнечная родина!

Я тебе не всё ещё сказал.


И навряд ли высказать успею

Всё, что сердце чувствует теперь.

От печали часто я немею –

Слишком много горестных потерь.


***

Выйду в поле: вокруг нет ни колоса

И ни голоса. Тишина и покой.

Паутины, как мамины волосы,

Тихо рядом плывут надо мной.


Неприкаянность стала нормою,

Чья здесь больше и горше вина?

Это всё называют реформою?

Вот зверюга – страшней, чем война.


НОВОГОДНЕЕ

Я не смею грустить в Новый год,

Вместе с вами весёлым я буду.

В вихре праздничных добрых забот

Растворюсь. И про возраст забуду.


Веселитесь. Пришёл ваш черёд.

Жизнь, как миг –

этот миг не прервётся.

Не грустите вы в ней наперёд:

Всё придёт, всё пройдёт,

всё вернётся...


Как причудлив снежинок полёт,

Как прекрасен ваш смех у рояля...

Свой свершает обряд Новый год –

Словно звуки, снежинки роняя...


...Всё плохое быльём поросло.

Новым светом нас утро встречает.

И не зря в небесах так светло,

И не зря наши лица сияют!


БЕРЕЗОВЫЕ КОЛКИ

Актёру Ивану Морозову

Взять бы рюкзак иль какое лукошко,

Хлеба ржаного, бутылку вина,

Да потихоньку отправиться

в Кошки –

Манит родная твоя сторона.


Не замечая бензиновой гари,

По большаку, а потом и просёлком

Дальше уйти от галдящей Самары

И затеряться в берёзовых колках.


У родничка бы, глядишь, посидели,

Около пня, в окруженье опят,

И помолчали б, а может, попели,

В небо взглянули б,

а может – в себя:


Много увидели б, много узнали,

Чувствуя рядом друг друга плечо.

Потолковали б и повздыхали.

Спросят, о чём?

Враз не скажешь, о чём.


ОТЧИЙ ДОМ

Как давно я дома не был,

В бывшем радостном краю...

...Крыша дома – купол неба,

Я тебя не узнаю.


Посерела, почернела –

Незавидная судьба.

А когда-то так звенела

Наша ладная изба...


– Предал, предал.

Всех нас предал, –

Слышу голос изнутри. –

И отца, и мать, и деда

Предал, что ни говори...


Как отвечу перед небом,

Да и что мне говорить?

Бог простит меня.

А мне бы

Самого себя простить!

Анатолий Жуков НА БОЕВЫХ РУБЕЖАХ


Александр Ржешевский. Павлов. Тайна расстрелянного генерала. Документальный роман. М. Изд-во «Вече», 2005 г.

Александр Ржешевский. Живая вода Енисея. Документальный роман. М. «Герои Отечества», 2005 г.


Недавно Александр Ржешевский, писатель талантливый, опытнейший, автор нескольких романов и повестей («Пляж на Эльтигене», «Настало время встретиться», «Выстрел в Дурман-Логе», «Малахова горка», «Захват» и др.), выпустил одну за другой две тоже серьёзные объёмные книги – историко-документальный роман «Павлов» и широкое документальное повествование о созданной в нашей стране армии спасателей и её руководителе, министре МЧС С.К. Шойгу.

Радуясь творческому успеху собрата по литературе, я, наверное, всё же удивился бы такой плодовитости писателя, если бы не знал, что большой роман о генерале Павлове создавался не один год, и от журнальной публикации до книги прошло ещё несколько лет. Время для серьёзной литературы сейчас нелёгкое, издательство «Вече» опубликовало роман в серии «Досье без ретуши», и, действительно, это произведение обнажает многие глубинные проблемы, заставляет задуматься о судьбах Родины, защите Отечества, ответственности облечённых большой властью военачальников. Касаясь далёких событий, роман как бы обращён ко дню сегодняшнему.

Неизвестные подробности, трагические обстоятельства и судьбы многих персонажей романа заставляют с особым вниманием следить за развитием событий.

Генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, Герой Советского Союза, участник гражданской войны в Испании, встретил грозовой 1941 год командующим Западным военным округом. Его корпуса и амии мирного времени приняли на себя первый, самый страшный удар отмобилизованных гитлеровских полчищ. Отступая с тяжёлыми боями, наши войска всё же задержали на некоторое время механизированные армады фашистов, позволили организовать оборону на новых рубежах. Потери при этом убитыми, ранеными и пленными были огромны, а командующего Фронтом Павлова и трёх его ближайших генералов (начальника штаба фронта, начальника связи и одного из командармов) расстреляли по приговору военного трибунала 22 июля, ровно через месяц после начала войны. И хотя тем трагическим событиям скоро исполнится 65 лет, они по-прежнему волнуют и требуют к себе самого пристального внимания. И в этом отношении новым своим взглядом интересен роман, повествующий о первых днях войны. С разных сторон писатель анализирует обстоятельства катастрофы Западного фронта и показывает поведение главных действующих лиц, а также представителей активной массы. Роман ценен именно тем, что не замыкается на трагедии полководца и его ближайших товарищей, – нет, эта книга повествует о народной Отечественной войне.

И здесь мы увидим не только руководство Западного фронта, но и таких набирающих силу полководцев как Жуков, Рокоссовский. Показаны Генеральный штаб, Ставка Верховного во главе со Сталиным; увидит читатель и командиров разного ранга – старшин, сержантов и солдат, недавних крестьян, таких как Иван Латов, сельский тракторист и плотник, как его весёлый приятель Семён Ущёков, как рабочие из посёлка Горелая Роща братья Лыковы, Борис Чалин, будущий герой.

Запоминается предатель Костик Михальцев по прозвищу Жабыч, переметнувшийся в плену на сторону врага. Думаю, запомнятся читателю и образы женщин – врача Людмилы, медсестры Надежды и многих других. Глубокое изображение женских образов, женской психологии вообще, сильная сторона дарования писателя. Это, кажется, уже отмечалось в прессе, достаточно перечитать такие вещи, как «Пляж на Эльтигене», «Захват», «Выстрел в Дурман-Логе», «Пора любви» и другие произведения.

В книге, повествующей о войне, читатель увидит сперва людей в мирных заботах – на сельском поле, в школьной учёбе, рабочей сутолоке города и железнодорожного посёлка. А потом уже, с началом войны, когда на них хлынет поток беженцев, они вольются в ряды обороняющихся красноармейцев и покажут свою сноровку воевать – кто как сможет, кому как придётся. Примером для них станут кадровые красноармейцы.

В развернувшихся сражениях хорошо показаны стойкость пограничников, отвага танкового батальона и бесстрашие самоотверженных зенитчиков, которые не успели разгрузиться и вели огонь по самолётам и танкам фашистов прямо с железнодорожных платформ.

В канун годовщины начала Великой Отечественной войны хочется с особым вниманием приглядеться к первым сражениям, понять причины просчётов командующего фронтом и подчинённых ему генералов, которым была дана немалая власть. И в романе эти просчёты военачальника видны. В изображении событий писатель опирается на массу фактического материала.

Понятно, Москва осторожничала, опасаясь вызвать преждевременный конфликт. Но ведь не до такой же степени надо было прятаться, чтобы потом выводить бойцов из казармы под пушки немецких танков. Тут просчёты наших высших командиров, их нерешительность очевидны. Адмирал Кузнецов успел привести в готовность Черноморский флот и в первые дни войны не потерял ни одного корабля! А в том, что на западном фронте было сразу потеряно управление войсками, разбиты склады с боеприпасами, с горючим, уничтожены не успевшие подняться самолёты, виновата была не только Москва, но и те самые военачальники, которым была вручена судьба армий. И это надо сказать твёрдо и прямо, без кивания в сторону Москвы. Теперь понятно, что генерал Павлов отличался строгой дисциплинированностью, был исполнителен до самозабвения, не решался проявить инициативу, как Кузнецов. Подобная исполнительность ценится в мирное время. Но для современной войны, особенно при вероломном вторжении врага, такие качества не годились. Они обернулись бедствием народным.

Мы видим в романе, как за ошибки военачальников расплачиваются бойцы Красной армии, ополченцы, беженцы – не только потерей своей земли, родных сёл и городов, но и потерей старых родителей и малых детей – жизнью своей расплачивались. А такие славные были люди! Читатель успел не только узнать их, но и полюбить за доброту и отзывчивость, за веселый нрав, за бойкий и живой русский язык, особенно сочный, образный и колоритный у деревенских и поселковых людей – у каждого свой, наособицу.

Александр Ржешевский, коренной москвич из интеллигентской семьи, обрёл это знание народного языка и русской деревни из первых рук, работая в колхозах и совхозах, бывая в командировках по всей стране. Ведь после окончания Тимирязевской академии он был и сельским агрономом, и научным сотрудником института механизации сельского хозяйства, испытывал на полях новые машины для деревни. Потом стал редактором сельхозотдела в ТАСС и спецкором «Сельской жизни» – и жизнь эту познавал не в кабинетах. Причастен он был и к ратному делу, участвовал в военных манёврах и даже награждён медалью «За воинскую доблесть». Все эти знания и личный опыт стали надёжным творческим подспорьем крупному таланту писателя.


И второе яркое документальное повествование – о героических делах большой армии спасателей, на счету которых сотни возвращённых жизней, об организаторе этого большого дела – министре МЧС С.К. Шойгу. Повествование вроде бы мирное по времени, но вот по строгому событийному ряду, по напряжённости действий, по их непредсказуемой опасности и внезапности такой службы, это – как батальная проза, рассказы о боевых операциях, которые не затихнут, кажется, никогда.

Пятнадцать лет назад у нас был создан российский корпус спасателей, преобразованный позже в Госкомитет, а затем в Министерство по чрезвычайным ситуациям, но забот здесь с тех пор не убавилось. В 1992 году, когда уже действовала эта служба, на территории РФ возникли 1242 чрезвычайных ситуации, при которых пострадало 68 тысяч человек и около тысячи погибло. Что же ещё скрывается за этими цифрами? Многое. Пожары в лесах и на артиллерийских складах, землетрясения, авиакатастрофы, столкновения пассажирских поездов с товарными, межнациональные конфликты (за ними стоят непростые миротворческие операции, спасение людей, оказание гуманитарной помощи и прочее). А тут ещё и ликвидация последствий схода снежных лавин и ливневых дождей в горах Кавказа, ураганы в Краснодарском крае и другие капризы природы – на Севере, Востоке и Западе – страна большая, непредвиденных событий много. Случаются порой такие разрушительные, как на войне, но отважные бойцы генерала армии Сергея Шойгу обороняются от любой беды, неотступно действуют во спасение человека, борются за возвращение его окружающего мира к нормальной жизни. А сделать это способны не просто отважные люди, но ещё и хорошо подготовленные, к тому же разносторонние специалисты.

В то время, как во многих произведениях превалирует культ насилия, погони за «золотым тельцом», книга «Живая вода Енисея» показывает совершенно иную человеческую формацию, где доблестью считается быстрейшее оказание помощи человеку, где воспитываются характеры сильные, благородные, готовые на самопожертвование, на подвиг.

Организатор этой службы Сергей Кужугетович Шойгу вырос на берегах великой сибирской реки. Тувинец по рождению и интернациональный коллективист по воспитанию, инженер-строитель по образованию, хороший специалист-созидатель, отважный человек, руководитель крупных коллективов – таким он предстаёт в книге. Страницы его биографии (о детстве и отрочестве, о юности и выборе пути, годах трудового взросления и мужания) написаны увлекательно и прочитываются с интересом, как добротная приключенческая повесть. Автор показывает своего героя в разных обстоятельствах – среди друзей по учёбе и работе, в студенческих стройотрядах, а после Красноярского политехнического института – на крупных промышленных стройках в районах Крайнего Севера и Сибири.

Энергичного талантливого руководителя конечно же заметили и перетянули в Москву – зампредом Госкомитета по строительству, а вскоре поручили создать корпус спасателей, будущее МЧС.

Отсюда пойдёт ещё более увлекательное и непростое повествование о том, как Сергей Шойгу, его первый заместитель и давний испытанный друг и надёжный соратник Юрий Воробьёв, а также начальник одного из региональных центров МЧС Сергей Кудинов и заместитель директора департамента оперативного управления МЧС Андрей Легошин вместе с другими специалистами и руководителями создавали самое беспокойное министерство – Министерство по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий. И добились успеха – создали, можно сказать, с нуля самую сильную в мире спасательную службу. Об отважной, самоотверженной работе многолюдного коллектива этой службы и рассказывает новая книга Александра Ржешевского. В ней обобщён огромный фактический материал. Книга щедро и красиво издана, богато иллюстрирована цветными фотографиями – хороши живые интересные портреты спасателей, улыбчивы сценки их работы и отдыха, другие жанровые картинки – даже промышленные пейзажи...

И превосходное, очень ценное по документальному материалу Приложение на полсотни страниц, где перечислены все наиболее важные события жизни и деятельности боевого коллектива МЧС за эти долгие и трудные пятнадцать лет их самоотверженной службы.

Словом, и эта книга Александра Ржешевского получилась интересной, увлекательной и светлой, несмотря на то, что её герои часто действуют в нештатных драматических, даже трагических обстоятельствах нашей хоть и мирной, но ещё нелёгкой жизни.


В заключение хочется поздравить автора и его читателей с новей удачей и выразить надежду, что герои таких книг как «Живая вода Енисея» станут нашими добрыми надёжными друзьями на долгие годы.

Олег Дорогань ФОКУС ТОЧКИ


Виктор Широков. В другое время & в другом месте. М.: «Наша улица», №3-4, 2006


О творчестве Виктора Широкова можно много размышлять и писать… Он многолик, как автор – Виктор Широков. Поэт, – прежде всего поэт. А еще – новеллист, романист, переводчик, эссеист… А еще – лирик, реалист, фантаст, мифореалист, метареалист, постреалист…

Он примерил на себя и богатое убожество постмодерна, чтобы в век смуты и всенародной бедности и нищеты со всей ответственностью труженика слова заявить, что и элита – настоящая интеллигентская элита – бедна, и не столько материально, сколько духовно убога.

Он совершенно всерьёз расценивает, что его центонный роман-хэппенинг «В другое время & в другом месте», недавно вышедший в двух номерах (3-4) журнала «Наша улица» нужен именно в это самое время и в том самом месте, где все мы оказались невзначай, затыкая носы, защуривая глаза, прикрываясь руками и коленками. В – клоаке Смуты. Утешает одно – что великой. Для маленькой смутки мы слишком широки и расточительны. Наши карманы пусты, зато души щедры.

И, надо отдать ему должное, наш автор щедр на самоцветные слова и фразы, как шейх на роскошные убранства и одеяния для гарема. Однако ими задрапированы бездны, отверстия которых сквозят и зияют под одеждами на каждом шагу и создают метафизическую ауру. Он мнит, что оденет наше воображение в эти гарун-аль-рашидские декорации, словно из «Сказок тысячи и одной ночи», не имея порой гроша за душой.

И пресловутый эротизм у него особого рода; он сводит «Чёрный квадрат» Малевича, этот символ человеческого ничто, откуда всё выходит и куда всё уйдёт, – к точке.

Он фокусирует всё в Точке. Великой и ничтожной. Я уже писал как-то о Широкове же, что вовремя и в нужном месте поставленная точка может быть весомее огромных картин и томов.

Он мнит, что его эстетские изыски нужны, как нужны были они от Оскара Уайльда, о котором он сам написал неповторимо, и перевёл его лучшие стихотворения.

Он блаженно надеется, что его постфутуристические игры с превращением букв и слов в графические рисунки, идущие еще от XVIII-XIX-XX (Ха-Ха века) столетий и таких авторов, как украинец Величковский, англичанин Льюис Кэрролл, его пермский земляк Василий Каменский, Иван Рукавишников, наконец, Вознесенский привнесут в нашу жизнь обострённое внимание, прежде всего к качеству текста.

Он избирает в свои герои и соавторы, фактически ассимилируясь в нём, сумасшедшего писателя Гордина. Почему-то именно через него, как через некий метафизический канал, он решил пробиться к Создателю. Неужели иначе – никак?

Три опубликованных романа – и все от имени Гордина. Что ж, сумасшедший – не значит: умалишённый. А безумие нередко ближе к Богу, чем рассудок.

Блаженные уж точно милее Господу, нежели рационалисты. Языком безумия возможно накоротке общаться с Ним, языком логики – едва ли. Это, как говорится, во-первых.

А во-вторых, Широкову важно из хаоса извлечь смыслы. Именно не там искать смыслы, где они и так на поверхности, на свету Божьем, а там, где они только зачинаются, формируются.

В той сфокусированной точке бытия, откуда всё проецируется в этот мир, словно из кинопроектора. В самом мировом чувствилище, как ни странно и нелепо это звучит. Отсюда опять же и неискоренимая страсть к формотворчеству, внедрение в поэтические книги стихопрозы, центонное введение в прозаические произведения стихотворных и философских цитат.

Не вызывает оптимизма у писателя-философа лишь литература в современном её состоянии. Умирающая, она пущена под откос либо графомании, либо постмодернизма. Изобразить агонию литературы тоже, между прочим, литературное занятие.

В романе «В другое время & в другом месте» «каждый новый рационалист – это иррационалист, поменявший вероисповедание», а «националист – это вывернутый наизнанку космополит».

Художник и здесь остаётся безжалостным зеркалом натуры. И безумие его соавтора Гордина поистине зеркало обезумевшего нашего времени, Смутного времени смутное зеркало. Коль нет идеала как разновидности Абсолюта, не может быть и зеркала Идеала. Например, соцреализм был зеркалом вымышленного идеала, которое если бы и не было «перестройки», всё равно рано или поздно раскололось бы вместе со временем.

Широков доводит до полного самоотрицания Гордина, осознающего, что «человек – это шизофреник, убивающий в себе двойника». Гординский роман в романе «Точка. Дневник перформансиста.» – это второй план, мучительно желающий стать планом первым и вытеснить псевдожизнь (с гординской точки зрения) его создателя на обочину.

Только разгримировавшись перед зеркалом пародии, можно обрести новый смысл жизни, новое дыхание. «Наполнив себя, мы опустошаем вселенную и наоборот: наполнив её, только опустошаем себя» («Казус Гордина», авторское предисловие к разбираемому роману). И как иначе, Вселенная спиралевидна, поэтому смыслам и свойственна вихреобразная турбулентность.

Широков, подключив в соавторы Гордина, затевает с постмодерном своеобразную «игру в бисер», как у Гессе. Он рушит, чтобы из обломков прежнего здания на этом же классическом фундаменте выстроить то ли новый храм, то ли лупанарий. Но что бы ни построил раздвоенный и растроенный Гордин, он не может подавить в себе ощущение пустоты и разрушенности. Душа героя в очередной раз, пытаясь развернуться, сворачивается в Точку.

Точка – та капля, что может уравновесить океан в метафизическом плане; или даже перевесить его, перформансируясь и проецируясь на реальности. Точка эта может оказаться той самой точкой, поставленной под беловежским документом, упразднившим империю. И тогда – «любовь к родине не знает чужих границ», повторяет Гордин афоризм Ежи Леца, вкладывая в него собственную горечь сожаления об утрате. И тогда душа – как в термосе, как в квадрате или треугольнике, герметизирована, а главное – заточена.

Гордин «бросил эту засургученную бутылку с зашифрованным посланием в океан времени». И кто знает, может, в ней заточён очередной всемогущий джинн?

В постмодернизме может быть обнажен утонченный вандализм новых хамов, извращённый садизм интеллектуалов-каинитов. В любом энергетическом пространстве есть позитив и негатив.

Постмодерн не исключение; он сообщается с энергоинформационным полем ноосферы, да только не достигает божественного духовного Океана Абсолюта, оставаясь всего-навсего литературным Солярисом, производителем подделок, пускателем мыльных пузырей.

В подлинном Океане Абсолюта сконденсировано время Вечности, там нет разделения на разряды и заряды, на добро и зло.

Бог соборен, дьявол – разделитель.

Подняться над собственными амбициями постмодерну, скорее всего, не удастся, а может, уже и не удалось. Виктор Широков постарался подняться над постмодерном, щедро и весело его пародируя. В этом и видится вектор его нынешнего творческого восхождения.

Перефразируя Владимира Бондаренко, можно сказать: как «Дон-Кихот», будучи пародией на рыцарские романы, стал лучшим из них, так и Широков, пародируя приёмы постмодернизма, создал образцовый построман. Это одновременно и метароман, и антироман, и роман-размышление о современной литературе с конкретными именами. А для читателя и в поствремена литература необходима, прежде всего, для души; и Фет предпочтительнее какого-нибудь Пригова, а поэт Валентин Сорокин для иных роднее суперпрозаика Владимира Сорокина.

Постмодернистское время само по себе пародия на время. Но как «Человеческая комедия» отразила феодально-капиталистические отношения между людьми, так или иначе пародируя-отвергая классическое искусство, так и здесь гординский словесный пинг-понг – «писание – это не мысль, это передразнивание мысли или в лучшем случае воспроизведение чужой мысли». А по большому счёту, поиск смысла, который постоянно ускользает, непостижимый, как вселенная, выходящая постоянно за рамки наших представлений о ней. Поиск смысла в Смутном времени.

В новом же романе автор, мастерски перевоплощаясь в безумца Гордина, словно Набоков в Гумберта Гумберта, строит интертекст из космогонических вселенских яиц и еще из словесно-смысловых фигур; а финальные четыре страницы романа можно прочитать только через отражение в зеркале. Тем самым он, не боясь довести до абсурда, утверждает новый вселенский закон всеобщего отражения.

Виктор Широков ставит наглядную Точку в наоборотном (читаемом только в зеркале) тексте, как бы осваивая уже и сопредельное зазеркалье, вклиниваясь в запределье.

А Точка, даже вовремя поставленная, всего лишь суррогат абсолюта, свернувшегося на время, ибо нет предела совершенству. И можно бесконечно продолжать гоголевские «Записки сумасшедшего», которые тоже явились своеобразным зеркалом эпохальных отношений: человека с эпохой и разных людей эпохи между собой. Даже тогда, когда пишешь серьёзные вещи с умным лицом, ты, не привлекавшийся дотоле принудительному лечению в «психушке», понимаешь, «писать – значит ловчить по части формы и обманывать по части абсолютной истины».

Кого же выбрал себе двойник автора для освидетельствования своей литературной адекватности и полноценности? Это – Селин, Гессе, Ионеско, Миллер, это – Кафка, Джойс, Набоков, Ремарк, это – Катаев, Пруст, Вагинов, Сартр: «их романы чаще всего дубликаты старых форм, дубликаты чужих ключей от чужих замков», – вряд ли это напрямую сказано о них. Заголовки из их знаковых произведений постоянно перетасовываются в пасьянсе как карты Таро. Они звучат как заклинания в общем вареве метафизического контекста. Слова даже визуально, что капли, сливаются в море, сохраняя свою идентичность. Смыслы сплавляются, сопротивляясь хаосу.

Иногда звонкие фразы напоминают те изречения, что ловил Орфей в одноименном французском кинофильме из радиоприёмника в автомобиле, сутками пропадая, забыв об Эвридике. Примерно такие же и здесь: «всё – минувшее, главная площадь страны до сих пор самое престижное кладбище». Что ж, наверное, поэтому «те, у кого достаточно ума, искупают это безумствами».

Реальная же судьба Гордина, этого неудачника, который честно выразил себя в постмодернистских изысках и отсветах, описана вполне по-чеховски. По Широкову, реализм – это творческий сон, притворившийся явью. Не оттого ли герой романа пытается создать некий литературный коктейль из лучших книг вышеуказанных двенадцати авторов, двенадцати апостолов мировой литературы, обосновывая примерно так: «Цитата – дрожжи любого литературного текста. Мировая энергия земного шара бежит к единому центру. К точке».

Пусть это будет роман о Точке. Почему именно о точке? Мысль не любит точек и ими не прерывается. Жизнь – это всегда долгая единственная мысль, которая не любит точки в конце. Поэтому и мысли всё о ней, о точке. Даже неудавшаяся жизнь боится удачной точки конца. Смерть – это следующее предложение, следующая мысль, только вот автор у неё другой. Авторство на неё только у Создателя. Здесь же, в этом мире, мы торопимся авторство каждой мысли присвоить себе. А когда это не удаётся, начинаем посягать на прерогативу Творца и ставить самоубийственную точку себе сами.

Всех удачливых компиляторов божественных мыслей почему-то называют гениями. И вечен только выбор. Каждый выбирает для себя сам, как выбраться из неприкаянного состояния. Не в реалиях, так в метафизической сфере. «Нужна смелость поставить точку вовремя, не закончив вечной фразы.» И важно в эту фразу всё-таки успеть вложить своё веское вечное слово.


г. Ельня Смоленской обл.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю