Текст книги "Газета День Литературы # 125 (2007 1)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Мысль о том, что Вселенная конечна, доказательной логикой вбита в головы людям нравственными пигмеями-пятичувственниками, которые своим трехмерным мировосприятием и одномерным временем могут считать только конечные числа. Пигмеи присвоили и воспитали под себя науку. Теперь любая наука, прежде чем таковой назваться, выгораживает в вечной и бесконечной Вселенной для себя загон. Затем, воображая, что за созданным ею забором ничего нет и не может быть, начинает измерять, взвешивать, оценивать и продавать захваченный участок. Кому эта наука, ещё до создания себя, начинает служить? Ясно, – хозяевам! Но ведь и спорить с ними трудно – однажды рождённому и обречённому умереть, обладающему считаемой днями и годами земной жизнью человеку непросто признать, что Вселенная была всегда. Границы Вселенной – есть результат достижимости разума и чувственности. Ведь было же представление, что вся Вселенная вращалась вокруг Земли, стоящей на трёх китах! Пигмеи не принадлежат Вселенной, понять и охватить её они не могут, они в ней и на ней паразитируют. Выменивают, воруют и скупают её частички и тут их разрушают. То, что при таких операциях теряется Истина, их не беспокоит. Эта боль остаётся за пределом их чувственности. Они понимают, что Вселенную им не разрушить никогда и за это ненавидят её лютой ненавистью. Взвесить, измерить, посчитать и купить! – Вот откуда растут лапы этой идеи! Когда Каверин понял эту причинность, он успокоился. Любое, даже очень большое число, может быть увеличено прибавлением к нему другого. А бесконечность и вечность Вселенной делает из магии конечных цифр пшик! Конечность скорости света – вот где приговор, жуткий конец считающим пигмеям!
Духовные же качества – самоотверженность, вдохновение, любовь – не считаемы. К ним нельзя ни прибавить, ни отнять какое-то конечное число.
Пигмеев, при всей их олигархической земной власти, Каверин презирал, как сознательно калечащих себя скопцов. Кто они? Так, никто, паразиты, служащие своему искусственно придуманному кровожадному богу. Да и причинность их усматривалась без труда: потреблять, потреблять, потреблять… «Всё во всём, – начертал на скрижали древний мудрец, – то, что находится внизу, аналогично тому, что находится вверху, и то, что находится вверху, аналогично тому, что находится внизу, и таким образом производятся чудеса единой вещи».
Чёрная дыра – олицетворение прожорливого, неразборчивого, безответственного паразитирующего потребления – самого страшного, маниакального зла во Вселенной. Потребления того, что сотворено. Пигмеи на глазах Каверина сжирали Землю. Беда была в том, что они никогда не откажутся от того, что делают, даже если планета будет погибать. Не откажутся потому, что не смогут этого сделать, как не сможет змея выплюнуть из своей пасти заглоченный собственный хвост.
Купаясь среди звёздных россыпей, Каверин воочию убедился и обратной связи закона Бытия и Сущего: там, где замедляется и исчезает время, там исчезают свет и материя. Погружая ладони в галактики, он убеждался: внутри черных дыр никакой сверхплотной материи нет. Там было Ничто. Черные дыры, алчно и похотливо сглатывающие всех, кто их видел, слышал, помнил и мог спасти, всё, до чего могли дотянуться скоростью света, в результате оказывались в пустоте и, сжирая сами себя, схлопывались без остатка, излучая при этом ужас неотвратимого конца. Каверин сторонился их, без желания и возможности помочь, как если бы он пожелал изменить судьбу умирающей бездетной старухи, в юности прельщённой обманом, сознательно отказавшейся от материнства и прожившей всю жизнь «для себя». Могла бы в молодости начать жить по-другому, но тогда о смерти не думала и думать не захотела… А сейчас чем ей можно помочь?
Там, в безвременье, где одномоментно присутствовали прошлое, настоящее и разновероятностные варианты будущего, однажды прострелили его сердце слова деда, произнесённые им на краю весеннего поля: «Как земля весной заневестится – вспаши и семя посей, – она женой тебе станет. А к осени, как уродит землица, накормит тебя, да приголубит, – она тебе родней матери, уж она-то на любовь твою всегда больше отдаст… Без земли ни тебе, ни детям твоим жизни нет». Тогда и пришла страшная догадка: чёрная дыра – это возможный вариант будущего его матери – Земли, развращённой пигмеями, алчной, похотливой, обманом «жизни для себя» превращённой во Вселенского вампира, а затем сброшенной в Ничто.
Но ещё больший удар Каверин получил, когда почувствовал злорадное торжество паразитов-пигмеев: устроив из Земли жертвенник, они успели переселиться на другие планетные системы…
Нет!!! – только и смог себе сказать.
Легко сказать, а как сделать, – если он оставался в одиночестве своего мироощущения, почти непосильного счастья вершины человеческого бытия.
У кого спросить, как нужно сделать, если и в эти, бесконечно счастливые для него минуты, простираясь чувствами в бесконечность, Каверин ни насколько не становился ближе к Создателю, Творцу; он не мог ни промыслить, ни прочувствовать Его. Даже в невыразимо восхищенном состоянии, наступающем при нисхождении на него Божественной благодати, там, в малодоступных земным людям надмирных высотах безвременья, он с благоговейным ужасом воочию убеждался в грандиозности Его промысла и непостижимости. Он был так далёк до осмысления Его своим человеческим умом, требующим наглядности, что смирившись, принял Его своим сердцем в форме долженствующего императива: «Так дОлжно быть!» и понял, что самое большее, что может он, человек, живущий в трёхмерном пространстве, достичь в жизни – это следовать Сущности Творца, которая и есть Правь, голосу своего сердца, смиренно выполняя Его волю. Творец для него стал безличен, но удивительное дело – вера Каверина от этого стала ещё крепче.
«Мы полагаем Создателя как первоначально не в материальном смысле, но в смысле производящей причины», – писал великий средневековый святой и все адепты тогда с ним согласились. Согласился и Каверин, но сам себе удивлялся: в нём безо всяких конфликтов уживались боевой офицер и великодушно смиренный праведник.
Он не сомневался, что весь его жизненный опыт будет определять его место Там, после ухода Туда. Он также не сомневался, что всё сделанное против совести будет ухудшать его положение Там. Не сомневался, потому что был убежден собственной верой. Но не знал, что будет Там. Это изредка вызывало досаду и сомнение по простой причине – он не был Там после своей смерти – она ещё не состоялась.
Сопереживание родства всему во Вселенной приводило его в состояние спокойной радости. Спрашивая себя о том, когда к нему пришло это мироощущение, он не находил ответа. Хоть это было и не совсем так, но ему казалось, что таким, терпеливым и снисходительным ко всему вокруг, он был всегда. Будто всему, что происходило с ним, он одновременно был сторонним и независимым наблюдателем. Хоть смейся, хоть плачь, но что поделаешь, если это было? Это раздвоение временами нарастало с такой силой, что людская суета не замечалась вовсе и с огромной силой подступало искушение уйти Туда, особенно при игре в гляделки с чёрным зрачком заряженного пистолета. Тогда из детства на память приходили однажды сказанные спасительные слова деда: «Ты жизнью-то не балуй! Ты её не сам себе дал, не тебе и забирать! Крест из жизни и духа человека сложен. Тебе помнить о нём нужно и нести! И рушить его в себе не смей! Не ты его строил… В небо как хошь высоко прыгай, но одной ногой будь на земле! Понял?»
Когда, по какой причине, у Каверина появился этот дар, сам себе он объяснить не мог. Развился незаметно и неторопливо, как вырастают усы у юноши… Зато теперь, с высоты своего чувственного опыта он видел, насколько были неуклюжи и беспомощны попытки науки загнать понятие всесовершенства Вселенной в огороженный загон – канон сухих и плоскостопых цифровых определений, причём с «благой» целью: «Для последующего извлечения пользы всем без исключения», совсем как правила дорожного движения. Каверину эти попытки представлялись преступлениями дьявольских сил: кошмарными по масштабности и почему-то безнаказанными…
Да, человечество – это система, в которой самовоспроизводство есть первая, самая обязательная задача. Но задача не единственная и, во всяком случае, не должная уничтожать среду своего существования. Инстинкт выживания безусловен только для животных и людей, загнанных в животные условия. Для познавших беспредельность Духа физическое выживание не является конечной целью. Так же, как духовное зарождается только в живущем материальном теле, так и Божественное зарождается только в живущем духовном теле. Материальное, духовное и Божественное – всё есть единое неразрывное целое, а планета Земля – источник воспроизводства Вселенной.
Пытался пересказать свои мысли и чувства Софье, за что и получал от неё женскую мудрость:
– Мне бы твои проблемы! Какая Вселенная? Я ж тебя, как якорь, к земле тяну, а ты в небеса рвёшься. Да если бы не я, ты бы давно уже пропал и все твои полёты вместе с тобой!
«Пропал бы со своими полётами!» Каверин и сам давно уже понял, что логика и чувственность должны быть в гармонии. Приведи жизнь только к рацио-бухгалтерскому учёту, как это делает наука, или сентиментальным воздыханиям – в любом случае будет плохо. Неизвестно, что хуже, но плохо. Поэтому он поступил просто. Он научился терпеливо ждать прихода вдохновения и в эти мгновения подключал к нему логику. Прикасаясь к самым высшим духовным мирам, купаясь в них, он в то же время оставался на земле. Испытывал при этом непередаваемое состояние блаженства. А смерть?
Смерти Каверин не боялся. Не то, чтоб он её искал, вовсе нет! Смерть в его понимании была не самым страшным на земле злом. Она была естественным и неизбежным событием, как и всё в Природе. Смерть представлялась ему как тяжёлый, но естественный переход в иное состояние. Единственно, что его беспокоило – вероятность умереть духовно недозрелым. Он чувствовал волю Творца, смиренно следовал ей, спешил, раскачивал свою волю для решающего броска своего духа в Небо. Чтоб там, уже звездой, влиться в коловрат Вечности. Он настолько твёрдо был убеждён в правоте своего понимания жизни и смерти, что ему не требовалась никакая, придуманная людьми, духовная опора в виде религии или философского учения. Он просто знал – и всё!
Софья была женщиной. Ей по её природе была недоступна умопостигаемость всеединства мироздания. Но она не желала мириться со своей участью и, руководствуясь формальностями быта, требовала от мужа полнейшего семейного равноправия. Каверин же, понимая всю грандиозность их неравенства, к стервозным выходкам жены относился снисходительно и терпеливо, с деланной покорностью: что поделаешь, если Творец, создавая мир, требовал от своих чад покорности?
Искал что-то похожее на своё в древних книгах. «Вселенная – есть дыхание Атмана. Миллиарды лет идёт вдох, затем миллиарды лет – выдох». Книги писали древние мудрецы, люди. Дыхание Атмана – самое дальнее из доступных им вращений Природы, как, наверное, для мотылька-однодневки самое дальнее из доступного понимания – земные день и ночь. Каверин же, бывавший там, среди звёзд, ощущал Вселенную Звёздным Собором, где каждая звезда дышала отдельно, как дышит бегущий в стаде олень. О каком одновременном дыхании стада можно говорить? О какой тепловой смерти Вселенной можно говорить, если люди будут возжигаться звёздами и галактиками всегда? Говорить о тепловой смерти Вселенной для Каверина было также неуместно, как и о том, что прекратится непрерывное общее дыхание стада оленей. Если всем понятно, отчего дыхание стада непрерывно, то почему не понять, отчего никогда не иссякнет энергия звезд? Идею тепловой смерти Вселенной Каверин понимал как страшилку, придуманную пигмеями для своих жертв.
С годами Каверин всё больше принадлежал Вселенной и не противился этому. Внутри его всё более укреплялось убеждение, что его земное всебытие и духовность, уносящая его в надмирные выси, – всё это и есть многосвязное гармоничное единение. Он соприкасался с ним, пропитывался им и в нём, в этом единении, ему было хорошо.
Он сам, широтой своей души, заполнил разрыв внутренней тождественности со Вселенной, тот разрыв, который много лет не позволял мыслителям ответить на простой вопрос: «А зачем я живу?»
Да, для себя Каверин ответ нашёл. Но найденный им ответ заключался в таком беспримерном симбиозе материального и духовно-нравственного, что он, из опасения быть непонятым, не спешил делиться своими открытиями ни с кем. Он просто искал единомышленников…
Новелла Матвеева ШАПКа ЗЕМЛИ
МАЛЕНЬКОЕ УТОЧНЕНИЕ
Когда Поэт сказал «немытая Россия»,
Он не имел в виду бродяг ступни босые.
«Немытая» – читай: не смывшая дантесов.
И геккернов. И вас, космополипы злые.
ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС
Как на дальнем Зарубежье
Мы от «стен» освободились.
А вблизи – стеной железной
От своих морей закрылись.
Открестились от простора,
От опоры и оплота
И (царю Петру на диво!)
От отечественна Флота.
Гляньте, граждане, какие
Приключились перемены:
Ставни, запертые плотно,
И... – разобранные стены!
Чем-ничем по всей Вселенной
Заслоняются другие...
Лишь улыбочкой смиренной
Защищается Россия!
Видно, зря газеты кляли
Старый Занавес Железный,
Для ворующих – зловредный,
Но для праведных – полезный.
Люди добрые! С дурацким
Ртом разинутым не стойте;
Этот Занавес Железный
Обязательно закройте!
Не поддерживайте вздор вы,
В распахнувшиеся прорвы
Упуская тонны злата,
А впуская – супостата!
И не бойтеся насмешек
И подначек злоехидных:
Это ходы хитрых пешек
Против Истин Очевидных.
Либо... всю страну отдайте,
Как бракованный орешек,
Лишь за то, чтобы злодеи
Удержались от насмешек!
(Точно детские ладошки,
Наши прииски разжались...
Но злодеи от насмешек
Всё равно не удержались.)
Неужели вам не ясно? –
Богачи смеются С ЖИРУ!
Ими слопанные яства
Превращаются в сатиру.
Завтрак – в анекдот скабрёзный,
Ужин – в конферанс готовый...
Это новый вид сарказма –
Тип насмешливости новый.
Стерлядь, ром, икра, омары –
Тут ничто не пропадает:
По остротам «ювенала»
Видно всё, что он съедает.
Так подите ж угодите ж
На кошмарное виденье! –
Всё равно ему не хватит
Ни жратвы, ни угожденья.
Тщетно
Русские границы
Для вредителя открыты;
Выше Альп и дальше Ниццы
У красавца аппетиты.
С ним в обнимку уж до Марса
Мы допрыгались над бездной...
Хватит форса!
Хватит фарса!
Дайте Занавес Железный!
ЭЛЕКТРОХОД
Не в первый раз и не в последний
Преобразиться мир желает:
Где жар пылал – там лёд столетний.
Где лёд царил – там жар пылает...
Но эти сдвиги мировые
Происходили постепенно.
А нынче?
Айсберги
Впервые
Хрипят и рушатся – МГНОВЕННО!
Ан в эту маленькую новость –
Ни в выбросы, ни в парниковость
Не верит босс-неандерталец,
Разогреватель автовотчин;
Он отвергает сей анализ!
А мощной ТЕЧИ, между прочим,
ПРЕДТЕЧИ есть.
И вот одна из:
На трассе на автомобильной
В мороз, и даже очень сильный,
Ещё никто не видел наста.
А если видел, то не часто.
Ледок лишается рисунка.
Снежок на нефти не лучится.
А что случается с сосулькой,
То и с Антарктикой случится!
Так отчего же, дети смуты,
Заметить мы не смеем сами,
Что льды по кумполу лизнуты
БЕНЗИНОВЫМИ ПАРНИКАМИ?
Что не снести им этой пытки,
Не жёгшей их ещё вовеки?
Что плиты льдов размыты в плитки,
А плитки выплеснуты в реки?
Бессмертен, что ли, босс паршивый?!
Но смертным – страшно промедленье...
Не верить в таянье под шиной –
Уж не заскок, а преступленье!
И мы стихиям на съеденье
Сданы... За то, что у кого-то
Корма – сама вросла в сиденье, –
Пройтись пешочком неохота!
Алчбе могучей и безвольной
Не хочется расстаться с «вольвой»
Назад расковывать «тойоту»...
"А сколько денег – в пасть койоту!
Вперёд, – зевак сбивая смело!
Куда б ни въехать – лишь бы ехать!"
Нет совести? – святое дело.
Но самосохраненье где хоть?
И есть же ЭЛЕКТРОМОБИЛИ!
О йеху! О герои Свифта,
Вы полземли уже скупили –
Так не скупитесь же на них-то!
"Конечно, это очень мило, –
Лихач ответствует угрюмо, –
Да нам-то – чтоб погуще было!
(Словами гриновского Блюма.)
Электроконь, конечно, гений.
Умно его придумал некто!
Но с ним – не будет наводнений
От парникового эффекта.
И на Кубани и на Лене
Всё будет мирно, всё исправно,
Но… мы-то алчем затоплений!
Кто подсознательно, кто – явно...
Великая самовлюблённость
Шальных могла бы успокоить?
Ан – есть у нас и... ущемлённость.
Её никак не переспорить…
Большая наглость – наше кредо.
С ней разрешимы все проблемы.
Но мы – воспитанники Фрейда,
И... неуверенны в себе мы.
То ли мы дяди? То ли тёти?
То ли гапоны, то ли йоги-
ростовщики? А в общем счёте –
Атеистические боги, –
Мы недостаток поклоненья
Воспринимаем, как гоненье!
И – уж не с этой ли обиды
В нас прорезаются шахиды? –
Самоубийственные виды
Перехватавших, пережратых,
Уж не страшащихся Фемиды,
Но ненормальностью объятых.
Наш клан в России процветает,
У нас в кармане вся Европа,
А всё чего-то не хватает...
Чего?
ВСЕМИРНОГО ПОТОПА!
–
Вот так безумье нефтяное
Спасает землю от морозов.
Но Океан уж видит Ноя...
(Вода всегда быстрей
прогнозов!..)
Волна не ждёт. И ждать не хочет.
Иону чует кит в утробе…
А жирный гонщик – знай-гогочет
В апоплексическом захлёбе.
ПОДЖИГАТЕЛЬСКАЯ
ИДИЛЛИЯ
Поджигателя нынче с поличным
Прямо за руку можно схватить.
И (ХОТЯ БЫ!) позором публичным
Поджигательский раж – остудить.
Где поджоги –
Уж там и чертоги
Вырастают на тёплой золе...
Но ещё никого не поймали,
Новострой воровской –
не сломали!
Счастье вору на русской земле!
Думы вы, думы, –
Тщета, маята и томленье...
Думцы вы, думцы!
Неужто вам жизни волнения
Чужды?
А поглядите-ка – КТО на пожарищах
строится?
А помогите-ка им в каталажку устроиться –
Тут же!
Но где там!
Пламень да горклый
Дым от Трёхгорки –
Был мне ответом…
ТЕМА ДЛЯ БИЧЕР-СТОУ
Как много удивительных вопросов!
Подумайте, какой нацистский штрих:
Провозгласить
«условность» крови россов
(Почти лабораторию открыв)!
Французы, турки, немцы, эскимосы –
Те чистокровны (если не дерзят!).
Все этносы в порядке. Только россы –
Иллюзия одна и суррогат!
А коли так, то надобно оставить
Сих призраков без «почвы и судьбы»!..
В стране людей «условных» – вырастают
Усадьбы «безусловных»,
– как грибы...
В таких условьях –
и весь свет «условен»!
Лишь сам расист –
рысист и «чистокровен».
ЖИЗНЬ КИВКОВ
Дабы успешней двинулась охота
На Выходца Народов Коренных, –
Скинхедам покровительствует кто-то.
А кару направляет – не на них.
Скинхеды бьют узбеков, бьют индийцев,
Бьют португальцев, бьют индонезийцев,
На негров нападают без помех,
На турок, на армян...
Но – окаянство!..
Но только не на тех,
Кто громче всех
О них вопит!
Кивая на славянство...
О жизнь кивков!
О, вдруг раскрытый план
Науськиванья мира – на славян!
Неутомименькие папарацци,
Вы ждёте,
чтоб захлопнулся капкан?
Но это надо ж так перестараться!
Так плохо знать славян!
Так непригодно
Интриговать, свой замысел губя!
Все знают,
что славянство б л а г о р о д н о
И никаким жестокостям –
не сродно.
Славян вините, мрази,
в чём угодно,
Но в зверствах,
но в пытательствах – себя
Вините! Иль...
хвалите без препоны, –
Друзья скинхедов! Новые гапоны.
ЛИШЬ НАМЕКНИ...
Чуть намекни
на Царствие хрустально, –
На русский гений
или русский труд, –
Уж вопли: "Русь многонациональна!
ЧАЙ, ЗДЕСЬ НЕ ТОЛЬКО РУССКИЕ ЖИВУТ!"
Но если разговор зайдёт о грязи,
Крысиных свалках,
подстреканьях смут, –
"Я не при чём! –
чужак вопит в экстазе. –
В РОССИИ
ТОЛЬКО РУССКИЕ ЖИВУТ!"
ДРУГИЕ
Вы говорите: «Другой».
Вы говорите: «Другие».
Вы говорите: "Других
Не понимает Россия!"
Вы говорите (из тьмы
К нам подсылая кикимор),
Что «не такого, как мы»,
Мы принимаем в штыки, мол.
Вы говорите, скривив
Рот: "Ну и что – Кондопога?!
Гости убили двоих
Русских? Так это ж не много!
Русский в России – на кой?
Будет вам пахарь другой,
Будет вам новый водитель! –
Что вы! – ручаюсь деньгой, –
Не ваххабит никакой
И не дудаевский мститель!
Душка! Вот только – другой"…
Полно, шаман-возмутитель,
Уши нам пудрить пургой!
Гойя настроен был остро
И недолюбливал монстра,
Но не за то, что ДРУГОЙ,
А потому – что ВРЕДИТЕЛЬ.
СЕНТЯБРЬ
Под самолётов мирным рокотаньем,
Укутанная в звёздные туманы,
Проходит ночь. И листопадом ранним
Высвечивает чёрные поляны.
На злато стужи
не польстившись даже,
Сирень стоит
в каких-то мокрых бликах;
Мрачны, как наконечники на пиках,
Её листы –
мундирной чести стражи.
Мне осень тоже кажется – до срока
Заторопившейся, и незаконной;
Как зелени ещё осталось много
Непризнанной и
неосуществлённой!
И утру льда и золоту наскока
Бросают рощи вызов свой зелёный.
***
Августовский вечер с дымком,
В серебре зелёном,
С белым мотыльком,
с золотым листом,
С ветром полусонным.
Дымка за рябинами –
как пушистый мех,
Выступая неясно из тени,
Как большой кофейник,
наклонён орех
За кустом сирени.
Он не кофе льёт –
Он уют даёт!
Розовый малинник
рыжий фартук шьёт
Из обрывков пёстрой ерепени...
ПОГОНЯ
Счастливчик
В прозе и в стихах
Толкует о свободе.
Но если есть она в верхах,
То нет её – в народе.
Так ущемлён не может быть
Никто в подлунном мире!
Ни свой домишко защитить,
Ни выступить в эфире
Не может русский человек!
А ежели, с разгону,
Негаданно, сквозь мрак и снег
Прорвётся к микрофону, –
То голос у него дрожит,
Как птаха на ладони...
Как будто всё ещё бежит
Он от лихой ПОГОНИ.
ШАПКА ЗЕМЛИ
прожектёрам «звёздных войн»
Мир
из-за взрыва калорий,
стремительно смолотых
Жадными
термоядерными термитами;
Мир
из-за взрыва припадочности
(С видами их же – на золото
Связанный,
С их циклопическими аппетитами)
Стал наполняться тоскою,
гоненьями мнимыми,
Наспех нафантазированными
в явной своей недостаточности,
Ибо железным термитам Земли,
чтобы вправду считаться
гонимыми,
Бедности недостаёт,
не хватает порядочности
И не железной какой,
а живой, настоящей
Загадочности!
Но не приемлют они обвинений
в нечеловеческой жадности,
С нашею к ним непочтительностью
– несогласные
И глубоко несогласные
с фактом своей заурядности,
Эти людообразные.
С фактом своей – согласиться –
они не умеют – ползучести,
Определяемой бункерными уютами,
И говорят они вслух
И, рыдая, поют они
Всё о некой крылатой своей,
о летающей участи…
Хочется им улететь –
оторваться от мнимости
Этой своей, напридуманной с жиру,
«гонимости»,
Этой «ранимости»,
ими же наспех связуемой
С бедственностью –
непонятной и недоказуемой!
Ибо: уж если на свете,
где доля у всех нас неравная,
Миллиардерство – беда,
то не самая главная.
Хочется им улететь
от обиды неравенства
Их – с обездоленным,
коему миллиардерство
не нравится.
Но для того, чтобы как-то
взлететь на крыле беды,
Им не хватает пока
посвящения в лебеди, –
Рыцарского посвящения
в лебеди белые,
В лебеди чистые –
гордостью бедности смелые.
Да! Улететь навсегда!..
Разместиться в серебряных
Плавающих городах,
романтических маревах...
Но, для того,
чтобы им разместиться
в серебряных –
Им бы в КРОВАВЫХ
плескаться не надобно варевах!
Там, где кого-то когтили,
кого-то канали вы, –
Не представляйте то место вы
мысом Канаверелл,
Ни океана планетного
рифом коралловым,
Радостно ждущим вас будто бы!
Ибо о вылете в рай –
никакими неправдами
Нелюдям не сговориться
с людьми – космонавтами.
Занятыми. Работами. Не лапутами.
Но у безкрылых-то уж судовые
готовы заранее записи!
Тянут себя через силу
они в небеса,
как Мюнхаузен, – за косы…
Лишь раскрывать успевает народ,
не следя и следя за пострелами,
Тайны их чёрные,
шитые нитками белыми.
Вижу и я их дела
(ибо «дело дурное – не хитрое»);
Сферы, шары, монгольфьеры,
вопящие маски за титрами...
Мне с их «искусствами»
Пёстролоскутными
Незачем ладить-милашкаться;
Вижу афиши о взлётах на тросах;
мне виден пейзаж конца
Света – с кнутом огневеющих
трещин на глобусе,
Загодя выжженном, где (о восторг!)
ни единой подробности
Жизни былой... Вижу диких,
исполненных злобности,
Страшных «святых»;
истерию взвинтив тупиковую,
Тащат
за полоумные пряди они
себя, как морковь парниковую
(Нет, как Мюнхаузен –
за косу ту париковую),
В Космос – во царствие царств...
И, как мнится им, пулями
Мча к небосводу, –
воркуют блаженными гулями:
"Вот вам, земляне, вся ваша Земля!
Та, которую пнули мы,
Ветошь, которую, взвившись,
ногой оттолкнули мы! –
Первые были мы здесь
и последние люди великие..."
И, в изумлении, слышу
в последнем их клике я – ...
Гений связать со злодейством –
старания дикие!
Лезут при этом из разных углов
прежутчайшие гадины,
В лютой лазори пустот – одинокие...
Что же я думала, глядя на
эти картинки жестокие?
Думала: да не взывайте вы,
ох, не взвывайте вы
К инопланетным,
лукаво притихшим, созданиям, –
Вязнущая вы пехота рывка
запредельного!
Вам не купить Неопознанных
именно вашим страданием,
Вам не снискать у них к вам
снисхожденья отдельного;
Вам не взлететь.
Потому – со злодейским заданием
Бьётесь о Свод
(и добру-то не вдруг
поддающийся!)...
Ввек нас обманывал воздух,
над нами смеющийся.
То, что над воздухом –
тоже стихия свободная;
Крылья её от ловца вырываются,
– ранящи, мощны, невежливы, –
Мчать – не догнать!
Потому что напев непоющийся
Есть. И натура бывает –
невзлётная.
Вам не взлететь в Эмпиреи
блаженные, ежели
Вас на земле,
как в раю преждевременном,
нежили.
Вам не взлететь!
Ваше место в болотах,
проквашенных квакшами,
Если хоть капелька крови землян –
на руках ваших.
Ждёт корабля,
поводя романически бёдрами,
Крашенная «ассоль»,
просмолённая кнастером,
Ждёт – не дождётся:
пиратские снасти оборваны,
Выломан грот неизвестным,
но истовым мастером...
Тянет краса и себя в небеса,
как Мюнхаузен за косу, –
Даже глаза косы!
Но не приходит корабль,
разудалую сватая:
Девья ухватка вертепная –
вещь не крылатая.
Тянут себя в небеса...
(Так Мюнхаузен сказочный – за косу Пудреную –
сам себя в эмпиреи подтягивал!)
Но раздаётся из Космоса загодя: – На-ко-ся!
Ваша канава не есть
Байконур и Канаверелл!
Злостно вы Землю ослабили,
Космосу – сил не прибавили,
Дивную общую шапку Земли –
продырявили!
Вам не взлететь...
