Текст книги "Газета День Литературы # 125 (2007 1)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
– Виноват, – пробормотал Ваня смущенно, извиняясь перед хозяйкой за свою наблюдательность.
Снова завернув палец в газету, Ваня втянул ноги внутрь коробки, закрыл вход картонными створками и улегся до утра. Размазанное по небу солнце уже село и свалка погрузилась в темноту. Кое-где еще мелькали искорки тлеющих отбросов, но света они не давали. Только фары проносящихся по трассе машин позволяли ориентироваться в этой кромешной темноте.
Проснулся Ваня в хорошем расположении духа, прошелся между березок, чтобы размять затекшие ноги, разжег небольшой костерок. Насадив на прутик найденные накануне сосиски, он обжарил их и с удовольствием позавтракал.
Машина, которая вчера привезла мусор с пальцем, появилась уже после обеда.
– Привет, – сказал Ваня, подходя к водителю. – Помнишь меня?
– Старик, ты чего? Вчера же встречались! Я еще пожелал тебе счастливых поисков и находок… Нашел чего счастливого?
– Нашел, – кивнул Ваня. – Ты это… Помнишь, откуда вчера привез свое добро?
– А я всегда привожу с улицы Пржевальского… А что?
– И номер дома помнишь?
– Номер? Подожди, дай подумать… Значит, так… Вчера я заправился, потом мент пристал, потом я зацепил машину какого-то придурка… Вспомнил! Это был двадцать четвертый дом… Точно! Двадцать четвертый. Но, знаешь, там большой двор, потому что три дома под одним номером… Корпус один, корпус два, корпус три… Врубился?
– Да, вроде…
– Неужто нашел чего?
– Письмо забавное, – слукавил Ваня. – Хочу найти, кто писал.
– Тогда надо с почты начинать, – посоветовал водитель.
– Ты это… Может, подбросишь?
– Что, прямо сейчас?
– Мои сборы недолги, – Ваня махнул в сторону своей коробки.
– Заплатишь?
– Бутылка водки … Непочатая.
– Хорошая водка? – с настороженностью спросил водитель.
– Гжелка… Кристальская… Поллитровка.
– Годится. Поехали.
Двадцать четвертых домов действительно оказалось три. Расположенные буквой "П" они замыкали большой двор с детским садом, школой и заброшенной хоккейной площадкой. Дома были девятиэтажные, блочные и какие-то непривлекательные – с ржавыми потеками, которые тянулись от железных прутьев балконов, кое-где застекленных, с развешанным для просушки бельем и сваленным на них хламом…
Почту Ваня нашел быстро – она располагалась в одном из этих домов. Возле входа висел телефонный автомат – ныне большая редкость в Москве. Сняв с крючка трубку, Ваня убедился, что автомат работает – редкость еще большая.
Посидев с полчаса на отсыревшей скамейке и освоившись с новой обстановкой, Ваня постонал, покряхтел, что-то преодолевая в себе и, наконец, как-то подневольно подошел к автомату.
– Капитан Зайцев? – спросил он, услышав знакомый голос.
– Ну?
– Ваня беспокоит.
– Какой Ваня?
– Бомжара, блин! – освоившись, Ваня решил, что немного фамильярности не помешает.
– А! – разочарованно протянул Зайцев. – Давно не виделись… Как поживаешь, Ваня?
– Спасибо, плохо. Слушай, капитан… Тебе задание… Записывай… Улица Пржевальского, дом двадцать четыре… Там три корпуса – охватить надо все три. Позвони на почту…
– А почему на почту? – спросил Зайцев, не вполне еще соображая, о чем ему говорит бомж.
– Не хочешь на почту – позвони в пожарную команду. Но лучше на почту. Нужно узнать, кто из жителей этого дома выписывает газету «Коммерсант».
– А зачем мне это нужно?
– Чтобы сообщить мне.
– А тебе на фиг?
– Для пользы дела.
– Так, – протянул Зайцев. И еще раз повторил: – так… Ты где сейчас?
– Возле дома номер двадцать четыре. Звоню от почты.
– Еду! – и Зайцев бросил трубку.
А минут через пятнадцать быстрой, порывистой походкой вышел из остановившейся машины и, подойдя к скамейке, сходу сел на нее.
– Ну? – требовательно произнес он, не глядя на Ваню. – Слушаю.
– Она здесь жила, – Ваня кивнул на громаду дома.
– Кто?
– Эта женщина.
– Какая женщина? – терпеливо спросил Зайцев, но чувствовалось, что терпения у него немного, совсем немного.
– Как тебе объяснить, капитан… Женщина. Чей палец я нашел на свалке.
– Это ты по пальцу узнал ее адрес?
– Да, – кивнул Ваня. – По пальцу.
– На нем больше ничего не было написано?
– Было… Могу рассказать.
– Ваня… – Зайцев пошевелил желваками – видимо, его терпение заканчивалось. – Не тяни кота за хвост.
– Хорошо, – вздохнул Ваня. – Значит, так… Ей около пятидесяти… Может, немного поменьше… Было.
– Что значит было?
– Вряд ли она живая… Похоже, она неплохо жила, в достатке… Но что-то случилось – ушел муж… Или помер… А женщина незакаленная… И дрогнула. Чтоб тебе, капитан, было понятно… Опустилась. Слегка. Потеряла к себе интерес…
– Это все тебе палец нашептал?
– Все он… Я тебе еще не все рассказал…
– Пока достаточно. Теперь о «Коммерсанте».
– Газета так называется… Палец в нее был завернут... Газета целевая, случайный человек ее не купит… А уж коли она в доме оказалась во время пыток…
– Каких пыток, Ваня?
– Ее же пытали, капитан!
– С чего ты взял?
– Ну… Люди с собственными пальцами так просто не расстаются. Только по принуждению. В наше время пытают в двух случаях – узнать, где деньги лежат или же заставить человека подписать какие-то бумаги… Деньги у нее вряд ли были, а вот бумаги… Скорее, бумаги… Я мог бы еще кое-что сказать тебе, капитан, но боюсь, это преждевременно… Ты не поверишь.
– Конечно, не поверю! – Зайцев поднялся, постоял в раздумчивости, раскачиваясь взад-вперед. – Хорошо. Я выполню твою просьбу. О результатах доложу лично. Где тебя найти?
– Сороковой километр, – Ваня беспомощно развел руки в стороны. – Где же еще… Там теперь мое место. В картонной коробке из-под телевизора. Неплохая коробка, – продолжал Ваня вполголоса, – он уже разговаривал сам с собой. – Только вот сырости боится… Протекает, морщится и перестает быть коробкой.
– Хорошо, Ваня, – Зайцев похлопал бомжа по плечу. – Я все сделаю.
– Только это… Не тянуть бы… Можно опоздать.
– Куда опоздать? – оглянулся Зайцев уже от машины.
– За событиями можно не поспеть.
– Будут события?
– Грядут, – улыбнулся Ваня.
– Неужто убийство опять затевается? – куражась, спросил Зайцев.
– Наконец-то, капитан, ты начал что-то понимать. У нее же родственники, наверно, есть… С ними тоже будут разбираться.
– Ну ты даешь! – протянул Зайцев и с силой захлопнул дверцу машины.
Через два дня Ваня проснулся от громких стуков – кто-то колотил по картонному верху его коробки. Выбравшись наружу, он увидел капитана. Тот стоял с суковатой палкой в руке и радостно улыбался.
– Я приветствую вас в это прекрасное утро! – весело сказал Зайцев.
– Тем же концом по тому же месту, – проворчал Ваня, разминая ладонями слежавшееся за ночь лицо. Потом, кряхтя, поднялся, присел – ноги тоже затекли, все-таки коробка была ему тесновата.
– Как прошла ночь? – продолжал веселиться Зайцев.
– Прошла и слава Богу.
– Что снилось, Ваня?
– Собаки снились… Большие добродушные собаки.
– Собаки – это хорошо, друзья навестят.
– Не навестят… Потом оказалось, что это были волки. Кстати, ты поосторожней здесь… Собаки дичают, сбиваются в такие стаи… Любого волка задерут. Одного новенького недавно до костей обглодали…
– Насмерть?! – ужаснулся капитан.
– Кости растащили по свалке! В таком виде человек уже не может оставаться живым, природой не предусмотрено. С другой стороны, сам виноват. Неправильно повел себя с собаками.
– А как себя надо с ними вести?
– И не только, кстати, с собаками… Со всеми надо вести себя уважительно, – Ваня сел на траву и прислонился спиной к березе. – Слушаю тебя, капитан. Докладывай.
Зайцев помолчал, склонив голову набок – его, видимо, озадачили слова Вани.
– Ну что ж… Оперативная обстановка такова… На три дома – три подписчика «Коммерсанта».
– Бедный «Коммерсант», – вздохнул Ваня.
– Почему?
– Убыточное издание… Но кто-то, видимо, вкладывает деньги… Кому-то он нужен… Со своими выводами… Прогнозами… Советами…
– Оставим это, – сказал Зайцев. – Не наша тема. Два подписчика на месте. Живы, здоровы, румяны. Дела у них идут хорошо, квартиры выглядят достойно, дети учатся по зарубежам.
– Это правильно, – одобрил Ваня. – А третий?
– Ты оказался прав… Был третий да сплыл. Поменял место жительства.
– А жена осталась?
– Да, жену он оставил в квартире. Вернее, квартиру оставил жене. Но без средств к существованию.
– Поплыла тетенька?
– Да, так можно сказать. Ее зовут Надежда Юрьевна Мартынова.
– Звали, – поправил Ваня. – Вот палец и обрел свое имя.
– Не торопись, – с легкой досадой сказал Зайцев. – Жива Мартынова, хотя дома ее не застал. В деревне она. У родственников. Звонила соседке два дня назад…
– Слышимость была плохая? – невинно спросил Ваня.
– Знаешь, соседка жаловалась… А с чего ты взял? – перебил себя Зайцев. – Причем тут слышимость?
– Да ладно, – протянул Ваня, вскинув правую руку вверх и чуть растопырив пальцы – точь-в-точь, как это делали древнегреческие боги во время божественных своих бесед о человеческих недостатках.
– Продолжаю, – Зайцев помолчал, почувствовав Ванину снисходительность. – Соседка письмо от нее получила. Совсем недавно…
– Хочешь, скажу содержание? – спросил Ваня. – Значит, так… Надежда Юрьевна пишет своей соседке, что у нее все хорошо, она прекрасно чувствует себя в деревне, спит на свежем воздухе, ест фрукты, пьет парное молоко, родственники относятся к ней тепло и она просит не беспокоиться о ней.
– Так, – сказал Зайцев и, не добавив больше ни слова, направился к березке у самой опушки, потом вернулся, постоял над Ваней, окинул взором дымящиеся просторы свалки и наконец сел рядом. – Так, – повторил он. – Ты тоже был у этой соседки?
– Нет, не был… Я ее не знаю. Ты же устанавливал подписчиков «Коммерсанта».
– Откуда тебе известно содержание письма?
– Это очевидно… Дай-ка мне его на минутку, хочу взглянуть на одну вещь… – и Ваня протянул руку, чтобы взять у Зайцева письмо. Тот некоторое время сидел неподвижно и только остренькие желваки мелко-мелко играли у него возле ушей.
– Думаешь, оно у меня есть? – наконец, спросил он.
– Конечно. Ты для меня его и прихватил.
Помедлив, Зайцев протянул Ване конверт.
– И второе давай. Ты должен был взять у соседки второе письмо, которое она получила раньше, может быть, даже в прошлом году… Почерки сличить, – пояснил Ваня, наткнувшись на недоуменный взгляд Зайцева. Положив на колени письма, Ваня некоторое время всматривался в них, потом, сложив, сунул обратно в конверты.
– Ну? – не выдержал Зайцев. – Ее почерк?
– Да, похоже, она писала… Ты вот спрашиваешь, откуда мне известно содержание письма? А о чем еще можно писать по принуждению, когда нож у горла? Что все хорошо, не беспокойтесь, прекрасно себя чувствую, а главное – не вздумайте поднимать шум, бить в колокола, звонить в милицию… Эта твоя Мартынова… Умная женщина… И мужественная.
– Неужели? – усмехнулся Зайцев.
– Понимая, что ее ожидает смерть, она нашла силы послать тебе крик о помощи. Хотя нет, какая от тебя помощь… Это было сообщение о злодействе, – Ваня положил руки на колени, подпер ладонью небритый свой подбородок, покрытый седоватой щетиной, и надолго замолчал.
Зайцев, откинувшись спиной на тонкий ствол березки, неотрывно смотрел в небо. По его лицу проносились легкие тени от листвы, солнечные зайчики и, казалось, ничто его не тревожит в это солнечное утро в районе сорокового километра Минского шоссе. И только желваки, нервно подрагивающие под его тонкой кожей, выдавали истинное состояние следователя.
– Давай, Ваня, говори, – наконец, произнес он.
– А что ты хочешь от меня услышать, к
апитан?
– Правду, только правду, ничего кроме правды!
– Так я вроде того, что…
– Не надо, Ваня… – устало проговорил Зайцев. – Давай выкладывай… С чего ты взял, что письмо написано по принуждению, или, как ты выразился, с ножом у горла?
– Прежде всего, конечно, палец. Ты мне сказал, что дома ее нет, что она в деревне, звонила оттуда, но слышимость была плохая.
– Это не я, это ты сказал. Другими словами, звонила не она?
– Я исходил из того, что палец принадлежал ей, следовательно, она мертва. И что бы я не произносил…
– Крик о помощи, – напомнил Зайцев.
– Посмотри на два письма, которые у тебя кармане. Одно написано давно, другое совсем недавно. Есть такая привычка у многих – черточку ставят над буквой "Т" и под буквой "Ш". Раньше она этого не делала. А в этом письме подчеркнуты все эти буквочки. Она давала сигнал знающему человеку – хоть почерк и мой, но я писала не по своей воле.
– Что будем делать?
– Твоя машина на дороге?
– Ну?
– Поехали.
– Куда?
– В деревню. К тетке. В глушь. Адрес указан на конверте… Дорога не дальняя, как я успел заметить.
– Успел все-таки, – проворчал Зайцев, поднимаясь и отряхивая брюки. – Пошли, Ваня! Едем.
– Кушать хочется, капитан.
– По дороге перекусим. Сейчас забегаловки на каждом километре.
Деревня Сушково оказалась в ста километрах. Ваня всю дорогу дремал, откинувшись на заднее сидение, Зайцев перечитывал письма, дивясь Ваниной проницательности, водитель на обоих посмат– ривал остро и насмешливо, как это умеют делать водители, которым постоянно приходится возить людей значительных, к тому же по делам ему совершенно непонятным.
– А где палец? – неожиданно громко спросил вдруг Зайцев, будто вспомнил о чем-то важном.
Ваня, не открывая глаз, полез в карман куртки, вынул продолговатый сверток в газетной бумаге и протянул его Зайцеву
– Надо бы тебе, капитан, внимательнее относиться к вещественным доказательствам, – назидательно пробормотал он.
Все получилось точно так, как и предсказывал Ваня – в деревне многие знали Надежду Юрьевну Мартынову, но не видели ее уже года полтора-два. Рассказали и о том, что с мужем, бизнесменом средней руки, жила она плохо, тот на шестом десятке увлекся юными девочками, наполнил ими бухгалтерию, секретариат и даже производственный отдел, где положено сидеть специалистам многоопытным и суровым. Жилой дом, который взялась строить его фирма, стоял незаконченным, брошенным где-то на уровне третьего этажа. Но Мартынов об этом нисколько не жалел, поскольку деньги с будущих жильцов уже успел собрать, да и понял, что главное совсем в другом – девочки давали ему все радости жизни. К ним он торопился утром, а с некоторыми утром же неохотно расставался. И прекрасно при этом понимал, что не может, не может это продолжаться слишком долго, что все хорошее в жизни заканчивается быстрее, чем хотелось бы, причем, заканчивается навсегда. Но он шел на это самозаклание безоглядно, жертвенно и легко.
Так бывает, ребята, так бывает и не столь уж редко.
Обратную дорогу молчали. И только возле сорокового километра Минского шоссе Ваня тронул Зайцева за локоть.
– Мне бы выйти, – сказал он.
– Перебьешься, – с нарочитой грубоватостью ответил Зайцев. – Устрою я тебя на ночь, так и быть… С ужином, ванной и махровым халатом.
– Неужто все это еще существует где-то, – без удивления пробормотал Ваня.
– Удивительное – рядом. Скажи, Ваня… Уж коли ты такой умный… Ведь, наверно, знаешь, как злодеев найти?
– Нет ничего проще… – беззаботно произнес Ваня. – Зайди в домоуправление, в паспортный стол милиции… Узнай, на кого там квартиру Мартыновой оформляют… Вряд ли это будут исполнители, но ниточка потянется… Ты сможешь, я в тебя верю, – Ваня дружески похлопал Зайцева по коленке.
Они встретились через неделю. Зайцев приехал на свалку утром, Ваня еще спал в своей коробке. После дождя она потеряла форму и теперь напоминала картонный мешок. Тем не менее, тепло Ваниного тела хранила и ночевать в ней было все-таки лучше, чем на открытом воздухе – близилась осень и ночи становились прохладными.
Едва выбравшись наружу, Ваня сразу увидел Зайцева – тот улыбался почти по-приятельски. Видно было, что он рад снова видеть бомжа живым и здоровым.
– Привет мыслителям! – воскликнул Зайцев.
– Привет, – хмуро ответил Ваня, разминая ладонями лицо и приводя его в узнаваемое состояние. – Ты их поймал?
– Задержал, – чуть назидательно поправил Зайцев.
– Сопротивлялись?
– Не успели.
– Это хорошо, – одобрительно кивнул Ваня и только тогда увидел объемистую корзину, стоявшую у ног Зайцева. – Здесь нашел? – спросил он, кивнув в сторону свалки.
– Привез! – повысил голос Зайцев. – В Елисеевском магазине отоварился! Цени!
– Ценю, – почему-то печально ответил Ваня. – Как не ценить… Доброе слово и кошке приятно.
– Какая же ты кошка! – рассмеялся Зайцев. – Ты старый, облезлый котяра.
– Не без того… Присаживайся, капитан, – Ваня похлопал ладошкой по сырой еще от росы траве. – Угощайся, – он кивнул на корзину. Сегодня у меня есть чем тебя угостить… Из Елисеевского магазина… Оказывается, он еще существует… А я уж думал, что в казино превратили… Выпьем с богом… Где же кружка… Сердцу будет веселей… За победу правосудия в криминальных войнах… И за мужественных представителей этой опасной профессии, – Ваня вынул из корзины красивую бутылку и одним движением свинтил с нее такую же красивую пробку.
Николай Подгурский СОНЯ. ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА ”НЕПРЕРВАННЫЙ ПОЛЁТ“
Творец смертен, но вечен в самоповторении.
Падёт семенем Дух Сына
Человеческого в чёрную дыру Бездны
и силой жертвенной любви возжёт
Сверхновую.
Улыбнётся тогда Вселенная
и возрадуется Новорождению.
Главный (магический) Закон термодинамики
В девятом часу вечера выполз на остановку. Честолюбивый, как скаковая лошадь, с утра и до состояния мочалки отрабатывал на тренажере посадку самолёта вслепую. На последнем курсе училища отлично успевающим курсантам разрешали ночевать не в казарме, но Каверин использовал эту привилегию для того, чтоб вместо ужина прихватить ещё два-три часа занятий после положенной самоподготовки. Жил на квартире у двоюродного брата своего деда. Сгорбатился. – «Замёрз, что ли?», – чуть живенький, голодный… «Сейчас доеду до дома, опрокину стопарик, закушу картошкой с салом – аж сомлел от предвкушения – и спать, спать…» Вдруг, будто током изнутри тряхнуло, легонько так… Дева… Медленный полуоборот налево и медленно, взглядом, поехал снизу вверх: сильные стройные ноги в сапожках на каблуке, строгая юбка до колен, подчеркнутая поясом куртки талия над крепкими бедрами, высокая грудь, царственно развёрнутые плечи… В цветастом платочке – мягкий овал русского лица, пухлые расслабленные губы… И глаза… Да они впрямую на Каверина и не смотрели. Они вообще никуда не смотрели. Они были Ничто. В фонарном свете сквозь редкие снежинки в него падали, неслись две пропасти, две Чёрные Дыры. До этого мига уверенный в себе Каверин считал себя абсолютно контролируемым человеком, и тормоза на похоть – будь здоров… но здесь эрос, его третье "я" безо всякого спроса полез вперед. Ему наплевать, что его хозяин устал и голоден. Он захватил в Каверине власть и нагло скомандовал:
– Вперёд! Она должна быть твоей! В этом броске и есть твой смысл и цель, вперёд! И пропади всё пропадом!
– Но нельзя же так, надо всё взвесить! Мало ли что… – привычно одернул рассудок.
– Ий-яй-яй, не надо, не лезь, – проснулось и в унисон рассудку придавленной кошкой заорало его второе "я".
Замер окаменелым столбом, раздираемый изнутри на части, кровь в виски метрономом бьет: «Дук…дук…дук…»
– ...Вперёд!!.
– ...Нельзя, назад!!.
– ...Стойте же вы, дайте одуматься!!
И никто не видит, что нутро у статного молодого курсанта ядерным пожаром выгорает.
…Подошел «Икарус». Жиденькая струйка пассажиров затянула встрепенувшуюся стыдливо, будто её невзначай подсмотрели, Деву в ярко освещенный проем. Лязгнули-чавкнули дверные створки, отдулись с шипом – и всё. Каверин остался на остановке один и догорали в нём головешки только что оконченной гражданской войны. Эти двое внутри, второе и третье "я", утихли, будто их и не было.
В тот миг соскочила на замкнутый круг его судьба, словно игла на заезженной патефонной пластинке, заиграла мелодию, что звучала уже миллионы раз до него, да и после, наверное, будет звучать…
Сказать, что Каверин к тому времени был девственником – неправда. Он, набравший мужскую силу в казарме военного училища, где с «младых ногтей» подвиги на интимных фронтах ценились не ниже, чем подвиги боевые, к середине последнего курса имел если не впечатляющий, но вполне «приличный послужной список» общения с женщинами. На танцах в Доме Офицеров во время увольнений он безошибочно выделял девушек, которые понимали, что в двадцать три ноль-ноль он должен быть на вечерней поверке, а поэтому…
Но в тот вечер, Каверин по наивной юности не понял: глаза, что устроили у него внутри пожар, были не просто так. Тогда он, утомлённый тренажёром, просто потерял бдительность и был элементарно отловлен женскими чарами. Да и откуда ему с казарменным лексиконом упрощённо-грубых чувств было знать, что существует на свете самое неотразимое оружие – женские чары? Откуда ему, в своей самоуверенности, было знать, что любовь и смерть – сёстры-близнецы в своей беспощадности, что у них одинаково нет ни жалости, ни сострадания к своим жертвам. И если смерть иногда приносит мучения, телесные и обычно недолгие, то любовь коварна, беспощадна и обманчива беспредельно. Ослеплённую и уловленную в свои сети добычу она с садистским наслаждением мучает всю оставшуюся жизнь, оставляя жертве только воспоминания того сладостного мига, когда отнимала её разум. Ведь только лишённый разума человек может увидеть в земной женщине идеал!
В тот вечер ему даже на секунду не пришло в голову, что любовь к женщине – подарок в земной жизни – всего лишь подсказка. Подсказка в стремлении к самопожертвованию. Именно к САМО-жертвованию, себя, а не чего-то или кого-то.
Именно в этом, непередаваемо-чарующем состоянии нисходящей Божественной благодати, любовь, не спрашивая разрешения, творит в сердце безграничный произвол: любовь готова подменить реальность любимой женщины совершенно иной реальностью. Любовь создана, чтоб реализовать звездой своё духовное дитя в далёком бездонном Космосе. Любовь лучом вырывается из созревшего мужского сердца в безвременную бесконечность Творца. Из сердца, Творцом же и посеянного. Именно сердце любящего мужа и есть то звено, что замыкает в круг вечность Бытия и Духа Вселенной. Именно в миг сопряжения с безвременной бесконечностью, в соитии с ней, ураган буйного оргазма, дикого сладострастия и чувственных переживаний неизмеримо сильнее, чем то, что способна вызвать в мужчине-Творце земная женщина. Но насколько же тяжела эта вневременная мучительно-сладострастная боль: сжигая себя, сеять Семя!
«Бог есть любовь», «Ищи Бога в себе». Когда, у какого любящего мужчины хватит дерзновения помыслить эти слова буквально: он, земной человек, в своей всепроникновенной любви и есть Бог, Бог-Творец?
Но в тот вечер Каверину было не до осмысления и объяснений себе, что с ним случилось. В тот вечер Каверин просто попался. Многие мужья думают, что в свое время они сами выбрали себе жену. Чепуха полнейшая!
И стопарик в тот вечер – такой был гадостью, тьфу!
«Где потерял, там и ищи», – азбучную истину из курса тактики поисковых операций решил применить на деле. Но разве думал он, промеряющий взад-вперёд автобусную остановку на своих самоназначенных дежурствах, что вовсе не его зоркий взгляд выхватил из толпы яркую девушку? Да нет же! Это она высмотрела симпатичного стройного курсанта, поглощённого какими-то заботами (значит самостоятельный!). Это она собрала и залпом бросила в него все свои женские чары. И попала. После, даже спустя годы, она, руководимая своей женской мудростью, не расскажет ему правды: «А зачем? Пусть думает, что он меня сам нашёл и победил».
После нескольких недель вечерних бдений на остановке подкараулил, наконец. В этот раз она была с подружкой. Возбуждённо-весёлые, прерывая себя смехом, оживлённо обсуждали что-то, по-видимому, недавно происшедшее.
«Ну, уж здесь-то я не промахнусь…» – Позвольте представиться: курсант Каверин Павел Матвеевич, – глядя на свою избранницу, поднёс ладонь к виску.
– Соня, – подала ему руку в зелёной, с узорами, рукавичке.
– Наташа, – кокетливо, со смехом шевельнула плечами подружка.
– Сонечка, только очень серьёзно, сколько у нас будет детей? – не выпуская её руки, настороженно-ожидающе, как перед первым прыжком с парашютом смотрел в её бездонные глаза.
В своём волнении, за подготовленной заранее фразой, он не заметил, какая восторженная буря прокатилась у неё в груди: «Он мой! Сладостный, сладостный миг!»
Долго, как ему показалось, бесконечно долго, она держала паузу.
– Двое. Мальчик и девочка, – тоже, как перед прыжком, ответила, набрав в грудь воздуха.
Каверин успел только отметить боковым зрением, как потускневшая Наташа заскочила в подошедший автобус. Поняла, что им сейчас не до неё.
«Мальчик и девочка…» Девочки, Вера и Надя, с разницей в два года, ну, с кем не бывает… Зато в третий раз всё происходило согласно научным расчётам и астрологическим таблицам. Но, наперекор всем научным суевериям, получилась дочь Люба.
Даже много после, когда подросли дети, Каверин не понимал, – ему и в голову не могло такое прийти, – что его Соня, милая доброжелательная жена, считала его самого своей собственностью. Она была убеждена, причём безоговорочно, что её муж – это её раб. Она, правда, делила мужа ещё с одной собственницей – со службой, но полагала это злом неотвратимым и мирилась с ним… Зато в остальное время!.. Но откуда Каверин мог такое знать, если ему об этом никто не рассказывал? Превосходство, с которым Соня его опекала, было мягким и беспрекословным, матерински-покровительственным и обтекаемо-ненавязчивым. Он был её собственностью, четвёртым ребёнком. Вся её любовь проявилась именно в материнстве.
Особенно Каверина изумляло, что и дочери относились к нему так же, по-матерински. Воодушевлённые примером матери, они и себя также готовили к материнству. Для Софьи и дочерей цель продол– жения рода была очевидно главной и непререкаемой. При этом они не желали ни знать, ни думать, что мужчина по сути своей совершенно иное существо: что он вектор, изошедший из её, женщины, лона, энергетический луч, что его главная задача – безошибочно выбрать направление, чтоб не промахнуться в Ничто и Никуда, а попасть именно в точку, где своей жертвой он продолжит Вселенную.
Магия Бытия и Духа… Мужская неразборчивость часто не в состоянии понять, что привлекает в женщине: неодолимая сила похоти, исходящая жаром половой чакры или излучаемый из её глаз неизреченный свет чистоты, целомудрия и непорочности. Мужчина не знает, что его тянет к женщине. Не знает, а часто и знать не желает!
В каждой молодой девушке есть зачаток великой матери и великой любовницы. Каждая девушка, сознательно или нет, мечтает принадлежать мужчине, быть чьей-то женщиной. По той лишь причине, что она является частью Вселенной. Важной, необходимой, но частью. Женщина – неактивное начало. Она не способна творить, она способна лишь сохранить и воспроизвести собой через многие поколения то, что было вложено в неё до её рождения. Причём обязательно: ведь чей ребёнок будет выношен и выкормлен, для женщины не вопрос. Она в слепоте своей материнской любви будет защищать своего ребенка любой ценой, даже если зачала его от самого дьявола. Не каждая девушка становится матерью, не каждая девушка становится любовницей. И уж совсем немного тех счастливых, с многочисленным потомством, женщин, которые, одаряя ласками своего мужчину, получали ещё и своё сладострастное любовное счастье.
Софья оказалась умной, расчетливой, с холодным рассудком и прекрасно развитым чутьем женой. Каверину порой казалось, что она, беспредельная собственница, использует его по жизни не просто как инструмент для решения своих женских задач, но её поступками руководит ещё что-то настолько бездонно-древнее, чему и она сама никогда не даст разумного объяснения. Но и это, глядя по сторонам, он принимал как должное: у других дела обстояли почти также. Софья так и не стала ему любовницей. Все его уговоры к тому, чтобы она с ним вела себя свободнее и раскованнее, натыкались на её убийственную женскую логику:
– Да, я женщина. Но я могу любить только тогда, когда хочу это делать и ничто мне не мешает! А если я от тебя в полной зависимости, как я могу тебя свободно любить? Как? Ты, если хочешь дать мне свободу, дай её мне! Или уже не хочешь?
Дать жене какую-то непонятную свободу Каверин не хотел. Да и Софья её особо не жаждала. Только за все годы супружеской жизни она так ни разу и не отдалась мужу вся. Обычно она, допуская к себе, позволяла Каверину близость, словно выполняла обязанность. Что её сдерживало? Тяготы быта, стыд, древняя, как и сама женщина, узда целомудрия? В редкие же минуты, когда ею овладевала страсть, она срывалась и насиловала Каверина. А он, по непонятным ему причинам, покорно подчинялся каким-то тёмным, исходящим из её глубины силам и, не придавая значения тонкостям интимной жизни, принимал происходящее в порядке вещей. Только потом, почему-то ослабленный, два-три дня вяло болел, приходил в себя и также полагал, что это тоже в порядке вещей, предусмотренных супружеством. Ему и голову не приходило, что любящая женщина только в искренней, взаимочувственной страсти своей делает любимого сильнее, а не ослабляет его.
Тогда он ещё не понимал, что всё, исходящее от человека, со временем иссякает, слабеет, теряет остроту и силу. Всё, за исключением любви. Человек, бескорыстно сжигающий себя в жертвенной любви, согревающий теплом любви плоды своей любви, получает больше, чем отдаёт. И чем сильнее его любовь, тем больше он получает.
И лишь потом, много позже, чувственная непосредственность Каверина нашла для него своё объяснение: Человек создан Творцом для самоповторения. Вселенная, многомерная, многомасштабная и многовременная Вселенная – многосвязна. Именно многосвязностью и объясняется изречение древнего мудреца: «Эта сущность восходит от земли к небу и вновь нисходит на землю, воспринимая силу высшего и низшего». Всё самое малое и самое большое во Вселенной взаимоувязано этой сущностью, Правью. Во всех измерениях, во всех масштабах, во всех временах. Промыслить её умом земному человеку с его способностями невозможно. Можно лишь прочувствовать. А без обострённой чувственности невозможна и способность сопереживать Вселенную.
В нём, в Каверине, существовал зачаток Вселенского Духа. Он мог при особом настрое, ни с чем не сравнимом восторге духовного вознесения, ласково обнять и прижать к себе облако, поздороваться с ветром, а потом улететь с ним, он мог взять лучи солнца и гладить ими себя по лицу, мог, сорадуясь движению звенящих струй, слиться с течением реки. Он мог тихой зимней ночью скользнуть в небо и там, пересыпая в ладонях мириады звёзд, упоённо слушать их доверчивый шёпот. Он много чего мог. Чувство Вселенной было для него настолько очевидным, что он, считая себя таким, как все, совершенно естественно полагал, что и другие именно так всё и чувствуют. Даже более, он был настолько убеждён, что чувство, временами мощно вырывающее истину из его души, есть и у других, но подойти к кому-то и спросить об этом, для него представлялось совершенной глупостью, вроде: «А у тебя две руки?» Чего спрашивать, когда и так видно, что две? Как же он удивился, что его мироощущение, оказывается, большинству людей недоступно вовсе, некоторые же, только прикоснувшись самым краешком к умопостижению Вселенной, тут же бегут в паническом ужасе: «Я с ума схожу!» Каверин на это только плечами пожимал. Он знал: Вселенная нигде не начинается и нигде не кончается. Вселенная бесконечна. Вселенная была всегда, она никогда не начиналась с какого-то «Большого взрыва» и у неё не будет конца.
