Текст книги "Газета День Литературы # 77 (2004 1)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Первые отзывы были довольно хамскими по отношению к автору, оппоненты даже не дискутировали, а явно глумились, издевались, смеялись над Гавриловской позицией... Не выдержав, он вторгся в «Форум», стал посылать туда слово за словом, точно пускал горячие пули в засевших с той стороны экрана врагов:
«Почитал я ваше собачье гавканье, шелупонь, о моей де „параноидальной“ самодостаточности. Хватит, высказались, погавкали. А теперь слушай сюда, ублюдки! – Гаврилов частенько начинал свои статьи этой вот фразой, не уточняя, кого имеет в виду под „ублюдками“; впрочем, подобный зачин нравился и союзникам и противникам – оживлял, обострял внимание. – Со мной, ублюдыши, не может случиться ни духовного кризиса, ни вашего любимого „губительного надлома“ (экая пошлость!) по определению. Все эти процессы характерны главным образом для низового, массового сознания. Это там, где „духовную жизнь“ подменяют обычаи и стереотипы, то и дело случаются катастрофы и смуты, неожиданный и потому страшный крах всех привычных устоев. А интеллигентные люди, подобные мне, даже перестроечной эйфорией не очень-то заражались. Мы были уверены: российское население в подавляющем своем большинстве никогда „радикально духовно“ не „обновится“ ни при каких, даже самых благополучных условиях. Этого не произойдет, потому что произойти не может в принципе. А „радикально духовно обновляться“ самим мне и немногим мне подобным как-то и нужды не было».
Гаврилов шелестел клавишами в давно неиспытываемом упоении и очнулся лишь когда увидел, что набрано целых пять страниц. Тряхнул головой и отвалился на спинку стула.
– Хватит мелочей! – приказал себе. – Пора за главное дело.
Заварил кофе покрепче (кофеварка стояла здесь же, в кабинете, на краю письменного стола) и с чашечкой пересел на кушетку... Отключиться от только что посланного в «Форум» не получалось; чтобы настроиться на труд, имелся еще один верный способ – прочтение страницы-другой из нужного произведения. Особенно подходила для этого русская литература начала прошлого века – тех времен, когда в воздухе уже пахло скорым приходом «мужика с обагренной кровью дубиной».
Гаврилов забегал взглядом по корешкам книг.
Что же?.. Бунин «Окаянные дни», рассказы и очерки Шишкова, томик Венедикта Ерофеева, Астафьев, Маканин, Горький... (Надо бы расставить наконец авторов в хронологическом порядке!) Давыдов, «Тьма в конце туннеля» Юрия Нагибина, Михаил Булгаков, Шукшин (его чудики – наглядный пример убогости попыток проникновения низового слоя в сферу деятельности интеллигенции). Так, еще... Повести Чехова, среди которых хрестоматийнейшая – «Мужики»; Чапыгин, Замятин, Вольнов, враждебный, но полезный Савинков... Внежанровые, зато классические Василий Васильевич Розанов и Василий Витальевич Шульгин... А, вот, Пришвин! Пришвин сейчас как нельзя кстати.
Станислав Олегович вскочил, чуть не расплескав кофе, снял тощую книжечку со стеллажа, снова уселся...
– Стас, ты слышишь? Можно войти? – вернул его в сегодняшнюю реальность голос жены. – Ста-ас...
– Конечно, конечно, Лен! – Гаврилов положил книжку на стол, потер глаза. – Зачитался Пришвиным.
– Пришвиным?!
– Да, именно! Это для большинства он автор сказок про зайчиков, белочек, а на самом деле у него такое есть!.. Ну, вот послушай. – Станислав Олегович снова схватился за книжку, собираясь зачитать жене кусок посочнее.
– Стас, прости, у меня проблема.
– А? – Он моментом остыл, потускнел, предчувствуя бытовуху. – Какая?
– Плита опять отказала.
Станислава Олеговича захлестнула волна досады и захотелось вскричать: «Ну и что?! Я-то что сделать могу? Я не мастер по плитам! Завтра вызовем, пусть чинят!». Но он, конечно, сдержался, да и жена вовремя объяснила причину, по которой так экстренно его побеспокоила:
– Все ничего бы, на завтрак есть что покушать, только я тесто поставила, собиралась сейчас пироги с джемом испечь, дети их обожают... А перекиснет – хоть выбрасывай. – И нашла выход: – Может, Стас, соседа попросим? Он ведь электрик...
Дело в том, что плита ломалась не первый раз. С полгода уже преследует эта перманентная неприятность. И не просто... как их? – ну, в народе их «блинами» называют, – перегорали, а что-то в самой проводке или в реле.
После жэковского мастера плита проработала недели две и снова отключилась. Елена, встретив на лестничной площадке соседа-электрика, попросила его посмотреть. (Самого Гаврилова тогда дома не было, и он, узнав, естественно отругал жену, разъяснил, какой опасности она подвергла себя и детей, впустив домой малознакомого, да к тому же такого – из низового слоя, явного алкоголика.) Так или иначе, сосед плиту починил и вот месяцев пять не знали хлопот...
Понимая, что Елена, как большинство уверенных в своей правоте, – не глобальной правоте, а мелкой, сиюминутной и потому на первый взгляд первостепенной, – не отступит, а спор может привести лишь к скандалу, Гаврилов направился в прихожую, для вида сопротивляясь:
– Ничего это не даст... Снова на месяц – другой... Какой он работничек... Вчера вечером, через стену слышал, у них опять пьянка-гулянка была. Песни горланили, ржали, не давали сосредоточиться... Вообще, пора новую плиту покупать...
Беспристрастно осмотрел себя в зеркале. Вид приличный, бородка со времени утренней подбривки еще сохранила цивилизованный вид, волосы гладко уложены, одет тоже на зависть любому – новенький блестящий тренировочный костюм «Reebok», на ногах шлепанцы с белым мазочком – знаком фирмы «Nike».
– Ты, пожалуйста, сама поговори, – полувелел, полупопросил жену, – а я рядом... Ты же знаешь, не могу я общаться с такими...
Еще бы, Елена лучше всех в мире знала его позицию и откровенно была рада хотя бы тому, что Станислав Олегович решился сопроводить ее до соседской двери...
Открыла, видимо, супруга электрика. В застегнутом на одну пуговицу вылинявшем халате (рыхлая, желтая грудь, заплывшие жиром ноги на всеобщее обозрение), волосы, седоватые и сухие, растрепаны; и дверь распахнула широко, морщинистое лицо искажено улыбкой. Но увидела соседей, ойкнула и толкнула дверь на них. Исчезла, как привидение.
Станислав Олегович, подавив приступ тошноты, тем более острый, что из квартиры несло чем-то протухшим, с трудом заставил себя не убежать домой. Укоризненно взглянул на Елену, она в ответ, виновато и умоляюще, на него...
Дверь распахнулась вновь. Супруга электрика была уже более-менее в человеческом виде – по крайней мере халат застегнула.
– Извиняюсь, что я так... Здравствуйте! – затараторила. – А я думала, это мой. Уж так, по-семейному... Еще раз пардону!
– Мы, собственно, гм, – перебил Гаврилов, – к вашему мужу. Так его нет?
– Должен вот с минуты быть на минуту. Он вообще-то аккуратно приходит.
– Тогда простите за беспокойство. – И Станислав Олегович развернулся к приоткрытой двери своей уютной квартиры.
– А что случилось-то? – вдогон голос супруги электрика. – Может, передать чего?
– Да нет, спасибо, – бросил Гаврилов через плечо.
И тут жалобно встряла Елена:
– У нас, понимаете, плита опять отказала. Ваш муж ее как-то ремонтировал, может, как придет – посмотрит. А? Мы рассчитаемся...
«И речь до чего изменилась! – поморщился Станислав Олегович. – Да, приучены мы под этих мимикрировать. И не отличишь».
– А, ну это! – перекрыл его мысли почти вскрик соседки, беззастенчиво жадный (калым почуяла!). – Я уж думала... Ясно, скажу. Чего же...
– Спасибо! – заунижалась дальше Елена. – Так мы ждем?
– Аха, я сразу пошлю, как явится.
– Спасибо вам, спасибо огромное!..
У порога Гаврилов пропустил жену вперед, вошел сам, захлопнул обитую дерматином с обеих сторон, тяжелую дверь. Елена, чувствуя, что муж на взводе, юркнула к детям.
Он постоял в прихожей, отдышался, огляделся. Вроде все как обычно. Порядок, чистота, в воздухе легкий аромат освежителя. Доносятся радостные голоса играющих сына и дочери. Но спокойствия нет, пальцы подрагивают, в горле застрял горький шершавый комок... Чтобы успокоиться, Гаврилов еле слышно прошептал свои любимые стихотворные строчки нелюбимого, в целом, поэта:
Вот придет водопроводчик
И испортит унитаз,
Газовщик испортит газ,
Электричество – электрик.
И действительно, он почувствовал себя лучше, когда представил этих мультипликационных водопроводчика, газовщика, электрика. Взял и в своем воображении перелопал их, как мыльные пузырьки... Нет и нет, и хорошо.
Выпил на кухне холодной кипячёной воды... Писать расхотелось, рабочее настроение было все-таки серьезно испорчено... Он включил все три «блина» на плите, но лампочки-индикаторы не загорелись. Пошевелил осторожно громоздкую розетку – лампочки так же безжизненны... Подождал, потрогал «блины». Холодные, никакой надежды. Выключил.
Казалось, барабанные перепонки лопнули, болезненно хрустнув, от звонка в дверь. И Гаврилов не слышал, как прошагал по паркету в прихожую, как отщелкнул «собачку» замка, как скрипнули дверные шарниры.
На пороге стоял электрик и держал отвертку, как нож.
Раиса Романова ПОЛЫХАНИЕ СЕРДЕЦ
Поздравляя Раису РОМАНОВУ с юбилеем, редакция желает
ей радостей, успехов, творческих удач и публикует ее новые стихи
ВОГНУТЫЕ ЗЕРКАЛА
1
Весна. Но в воздухе беда.
Ведь ты прощаешься с Землею.
И всколыхнулось, как вода,
Все, что подернулось золою.
Твой телефон мне шлет привет.
...Раскаянье? —Нет! —Окаянство:
Звучит реестр обид и бед
Сквозь утомленное пространство.
А я ответить не стремлюсь,
Свои анналы поднимая.
Прощать без повода учусь, —
Душой скорбящей обнимая.
И вспоминаю лишь одно:
Пожар, вoзжженный в сердце юном,
Твой осторожный стук в окно,
Любовь, гулянья в свете лунном.
Сияет молодости свет.
Но ветер память остужает:
Летит состав прожитых лет —
И эхо звук опережает.
2
Как сладко пальцы запускала
В младые волосы твои!
Как час глубинный выкликала:
«О Боже! Полночь сотвори!»
Тебя ль любила? Только ты ли
Горел клеймом в груди моей,
Иль это только угли были, —
Жар золотой летящих дней?
Прямые плечи обнимая
И повиликою виясь,
Себя не помнила сама я,
До сфер небесных возносясь.
О этот трепет плоти юной
И полыхание сердец!
За них дарован нам в Подлунной
Царей всесущего венец?
Помалу в прах нисходит тело,
Не ночь – зарю душа зовет.
Но ничего не отгорело —
И в снах тревожных не дает
Успокоения прохлада.
И в беспокойном забытьи
Опять молю тебя: «Не надо!», —
В объятья падая твои.
3
Пропал в провале вогнутых зеркал.
Но выпуклым остался эпизодом.
Меня не беспокоил, не искал.
И плавно опадали год за годом.
Как образ разрушения, возник,
Разбередил очнувшуюся душу-
Судьбы моей настойчивый двойник.
Гляжу – и чары смерти не разрушу.
Зачем пришел? Напомнить, что умру?
Что мир от сотворенья не менялся,
Что все мы, словно листья на ветру,
И ни один на ветке не остался?..
4
Листья ракиты – резвится плотва
В токе предвечной реки...
Речь моя – искры над пеплом – слова —
Только упорством крепки.
Веет их ветром пустыни мирской,
Душу мою теребя.
Милый мой! Был ты совсем не такой,
Как намечтала тебя.
Вот и прошло сорок лет над Землей.
Что ж ты звонишь издали?!
Разве не сделалось белой золой
Все, что мы вместе прошли?
Мыкала я с чужаками беду,
Гордое сердце скрепя,
Падала я на безжалостном льду,
Не призывая тебя.
Ты ль не корил меня мнимой виной?
Ты ли не выбрал разгул?..
Только прощаясь с юдолью земной,
Руки ко мне протянул...
5
Все прошло. И открыты ворота.
И сквозняк выметает листву.
И эпистол цветных позолота
Не примчится сквозь даль-синеву.
Вот зигзаг мирового разлома!
На другом, на последнем краю
Посреди незнакомого дома
Незнакомкой столичной стою.
Ты пришел к своему воплощенью:
Виноватым седым старичком —
Предо мной. И приводишь в смущенье;
Ты не чужд мне. Но и не знаком.
Не гляжу на тебя! Как смириться?!.
Продиралась сквозь свой бурелом.
А теперь, словно светская львица,
Меценатским сияю теплом?..
Но не верю и, нет, не поверю,
Что любые пути хороши,
Чтобы сгустками темных материй
Бинтовали стигматы души.
6
Как бедствие – это известье.
И хочет меня извести
Тоска о непройденном вместе
Ухабистом жизни пути.
Ты жил одиноко. Гордыне
Не дни, а года посвятил.
Ты жив был и счастлив бы ныне,
Когда б свою спесь укротил,
Когда б не забрал себе в разум
Вовеки меня не прощать,
За дерзкий поступок, за фразу,
Оброненную невзначай...
Я тоже тщеславьем страдала.
И вот разомкнулся наш круг.
Багряная роза упала
Меж двух бесконечных разлук.
***
Рубашечка в цветочек голубой
Разодрана бетонною плитой...
Роскошный локон видно под известкой...
Раскинул руки парень молодой...
Всех смерть взяла внезапно. Заедино.
По-воровски, по-зверски, в час ночной...
И ты, корявый, темный бородач,
Глядишь с экрана, потен и горяч,
И ты, в чалме коварный желтолицый,
Бандитов вождь, ведешь баланс удач
В деяньях сатанинских. Но сторицей
Воздается вам. Зачтется стон и плач.
И каждый вздох последний ваших жертв
К вам долетит – и тронет грубый нерв,
И боль нечестья вам уколет очи,
И да падет на вас господен гнев —
И вам не в радость станут ваши ночи
И дни... Не стихнут взрывы, отгремев...
Душа иссохнет, словно карагач
На гребнях гор...И поприще удач
Оставит жалких вас, уничиженных,
И вас чураться, словно прокаженных
Привыкнет всяк, кто добр и духом зряч,
Молясь за мир среди свечей возжженных.
Или в душе молитву вознося,
Творцу хвалу за то, что жизнь не вся —
Алчба, война, предательство, насилье,
И что не все языки на Земле
Живут разбоем, втуне и во зле,
Но тщатся ложь упаковать красиво.
И будь ты олигарх иль ваххабит, —
Тот, кто тобой ограблен и убит,
К живым взывают.Слезы отольются!
Кровь вопиет! И сколь концы ни прячь,
Не дети, – внуки ваши содрогнутся
От страшной мысли: предок мой – палач!
Цветы и свечи...Свечи и цветы...
И солнце с беспристрастной высоты,
И ветер-вестник времени движенья,
И люди, что сплотятся нынче тут,
Скрепясь, упорней веру понесут
В то, что добро не имет пораженья.
ИЗ ГЛУБИНЫ
На годовщину гибели «Курска»
1
Мой город! Стал ты именем беды.
Мертвы, на дне – твои ведомы кмети,
Пополнив бесконечные ряды
Безвинно убиенных на планете.
Но не безгласных... Из-под мегатонн
Недоуменья, горечи, отчаянья
Записка принесла Земле поклон
Сыновний, знак последнего прощанья.
Из бездны...Но не стон последних сил!
Достоинства и чести возглас гордый
От тех, кто жизнь так преданно любил
И так нелепо выбыл из когорты.
А те, кто жезлы и погоны обрели
Тогда, в густой грязи восьмидесятых,
Кто знал, на что был зван, те, кто пришли
Крушить и рушить... живы, и не взяты!..
О Истина! Забрось же невода
Ты в аспидные Времени глубины!
Пусть скажет безъязыкая вода,
Где ждут еще в пути Россию мины...
2
Дави виски,тоска звенящая,
Как в субмарине, под водой!
Дымись в руинах, настоящее,
Чревато зреющей бедой!
3
Зачем учили душу пестовать,
И совесть знать, и честь хранить?!
С такой поклажей только бедствовать!
Багаж в пути не заменить!
Товар сомнительной ликвидности —
Сегодня Слово и Перо.
Что ж, не внимая очевидности,
Вновь уповаю на добро?!
С травой цветущею не скошена,
Едва дышу, едва хожу,
Но, умирать своими брошена, —
Не умираю – им служу!
Придет ли помощь долгожданная,
И сколько выдержит отсек?..
Очнись, страна, срамная, странная,
Остепенись, проклятый век!
4
Научись же от боли кричать!
Приучись проницать и провидеть!
Научись подлецов не прощать,
Распинать их, казнить, ненавидеть!
Ты терпением осенена.
Но зачем же стяжала упорство
Злу потворствуя, слушать лгуна,
Не являя к отмщенью проворства?!
Пусть расступятся воды времен
И разверзнется провесень синий!
Пусть восстанет над родиной Он, —
Возрождающий Волю и Силу!
Сжалься, Господи! Все мы снесли.
Может, паче мы всех провинились,
Но, опомнясь, к тебе мы пришли!
Так верни свою вышнюю милость!
Руки вздеты и слезы красны:
Кровь с чела заливает нам вежды.
Молви ж, Господи:"Вы спасены!
Возвращаю вам свет и надежды!"
Галина Кузнецова СВЯТАЯ ВОДА
Дул совершенно не январский ветер, сырой, промозглый во всем городе, но здесь, за церковной оградой, может быть, даже более сильный, обтекавший угол церкви, – почему-то чистый и свежий.
Очередь быстро росла, потому что люди все входили и входили в ограду, и те, что совсем недавно были последними, уже уверяли, что не страшно, «ничего, в момент рассосется».
В церкви шла служба, из распахнутой створы высоких дверей доносились голоса – густой дьякона и повыше – священника, и не очень сильный, но мелодичный – церковного хора. Из очереди уходили в церковь – помолиться и погреться, поставить свечку, посмотреть, не кончается ли водосвятие, так что очередь, хотя и двигалась, но только потому, что уплотнялась да ширилась за счет возвращавшихся из церкви с очередным сообщением – что там.
Большая часть женщин – мужчин было единицы – утеплилась капитально, видимо, по опыту прежних лет, и не боялась никаких превратностей погоды. Женщины поглядывали вокруг, повернувшись к ветру широкими спинами.
Ольга Николаевна пришла впервые, и ветер продувал насквозь ее пальтецо, прежде «дутое», но теперь порядком износившееся. В сумке у нее стояла стеклянная плоская бутылочка из-под коньяка. Почему-то она полагала, что каждый приходит со своей водой и святит её в общем строе батюшка во время службы. Она очень быстро поняла свою ошибку и наметила мысленно потихоньку вытащить бутылку и вылить воду в снег, когда обогнет лужу и окажется возле подтаявшего сугроба.
Женщины рядом, спереди и сзади, время от времени начинали переговариваться все о том же: «Откроют вон те ворота, а там уж из бокового притвора все вынесено – и столы, и вода...» Потом о свойствах Крещенской воды: почему не портится, сколько бы лет ни стояла, и почему может протухнуть в первый же год, если брал не чистыми руками и стояла в неподобающем месте. И хотя никто не говорил Ольге Николаевне, она понимала, от чего должны быть чисты руки и какое место угодно святой воде. Откуда-то она знала, что раньше эту воду хранили за «божницей». И тут же притекала дополнительная мысль, что там, за божницей, холодно и темно, но снова, словно летучее облако, протекало возражение: не потому, что холодно и темно, а потому что за божницей. И что у нее эта вода не задержится – сразу Але в больницу, а у большинства сейчас стоящих рядом вода не будет за божницей, поскольку нет божницы, вода будет стоять в холодильнике, но все равно не в этом дело...
Говорили и об экологии, о больных детях, даже если кто еще избежал радиации – тогда причина в том, что первеньких не рожают, а потом и сами больные, после ножа-то, и дети хилые.
Но главное было не в том, о чем говорилось, потому что об этом везде говорят, а в том – как: без нервного напряжения, без нарастающего недоброжелательства по мере взаимной усталости. Все были точно уверены, что здесь ни о чем не надо волноваться: что не достанется, или очередь тебя не признает, скандал случится. Порядок есть порядок, так было всегда, так будет и на этот раз.
И Ольга Николаевна, стараясь прикрыться от ветра за широкой и рослой полуженщиной-полустарухой в зеленом пальто на ватине с куцым норковым воротничком, несоразмерно малым для такого большого пальто, чувствовала, что ей уже не так зябко. От сбившейся кучками очереди веяло давним, забытым, но вспомнившимся и понятным: очередями за постным маслом и пшеном после войны, плацкартными вагонами дальнего следования в ранней бедной юности. Выплыла откуда-то из памяти старуха на узлах, возвращавшаяся в родные места из ссылки: «Мы из Казакстана, из Казакстана мы, к себе...» – и ее беззубая, как у младенца, улыбка.
И еще одно воспоминание, совсем дорогое: мама несет в белом новом платочке кулич на большой тарелке, а вокруг него по краям не видимые сейчас яйца, крашенные в луковой шелухе убывающей консистенции: первая партия терракотовые, потом рыжевато-оранжевые, потом желтые. Мама держит платочек за узелки, и сквозь просветы виден бумажный цветок, воткнутый проволочным стеблем в темно-коричневую горбушку кулича. У мамы осунувшееся просветленное лицо, и теперь Ольга Николаевна догадывается, что это от поста. Но в те годы ее, ребенка, никто не приучал к участию в маминых приготовлениях, мамину церковь в Сокольниках тоже отделили и от дома, и от дочкиной школы. А вот теперь, стоя в очереди, Ольга Николаевна обнаружила, что знает несколько молитв. Она не помнила, когда мама успела их нашептать. Наверно, еще до школы.
Все это одно за другим промелькивало в сознании и, будто подхваченное очередным порывом ветра, уносилось дальше, однако успевало оставить ей немного тепла. И все эти люди, казалось, тоже испытывали забытые или редко посещающие их добрые ощущения, им тоже сейчас было светлее и радостнее, чем обычно: разговаривали тихо, неторопливо, а если молчали, то чтобы не спугнуть покоя, долгожданного для души, отгородившего хотя бы на время от постоянных волнений, утомительного их однообразия и мелочности.
И так понимая и угадывая в этих нездоровых, по большей части неповоротливо полных женщинах своих старших сестер, а в женщинах постарше их матерей, живших в одно время с ее собственной бедной мамой, – Ольга Николаевна непроизвольно сняла с них налет нескольких десятилетий и узнала в них мир, из которого когда-то вышла, устремилась в иные миры, а теперь, вернувшись, едва угадала его. «Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен» – она любила когда-то успокаивать себя уверением поэта, но с некоторых пор точно знала, что черты в самом деле исказились, деформировались, просто стереть – не поможет, но и отчаиваться нельзя.
Еще она теперь знала, что и не порывала связи, а только забыла о ней на время, а связь все-таки, хотя и истончившаяся, осталась. И теперь чувство родственности и уместности ее появления среди этих женщин, хотя и чуть-чуть, тоже ее врачевало, а именно боль вела ее сюда в это серое январское утро.
Она перебрала все лица, видимые ею, и пришла к неожиданному заключению, что здесь нет ни одного человека, сейчас более несчастного, чем она. Набежавшие слезы обожгли глаза и тут же высохли: видно, еще не накопились с ночи.
