Текст книги "Газета День Литературы # 77 (2004 1)"
Автор книги: Газета День Литературы
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
В.Г. Водянов. В майские праздники 1986 года Александр Андреевич Проханов, услышав, что я с семьей выехал из района Чернобыльского взрыва и нахожусь на Белорусском вокзале, не раздумывая, прокричал мне в трубку: «Стойте на месте, через минуты я буду». Примчался на своей машине, игнорируя наше сопротивление, забрал нас, радиоактивных, и привез к себе домой. Семья – жена Люда, бабуля, дети – понимали небезопасность гостей. Но приняли! Да еще с улыбками, с искренним пониманием и быстрым хлебосольством. Женская половина Прохановых, по-матерински нежничая с нами, тихонько сообщила нам, что им ранее выпало пройти Челябинский Чернобыль, и поэтому они нас понимают. Прохановы – прекрасные люди!
Но я должен по просьбе Спартака Петровича Никанорова – крестного отца системы «КОМПАС» – рассмотреть роман А.А. Проханова «Ангел пролетел» как прецедент художественного отображения проблем управленческой теории и практики.
Главный герой романа, изобретатель Фотиев – «безродный, худородный, неграмотный, самоучка, беспомощный, нищий, недокормыш», с жалким «желтым портфелем», приютившийся у случайной «профсоюзницы» и т.п. – зачем? Неужели автор не видит, что он не создает у читателя сопереживания к главному герою романа, а создает антипатию. Или он это делает сознательно? Зачем автор выдумал (подстрекательски, что ли?) забастовку на атомной стройке (???), демонстрацию недовольных рабочих и ее разгон военнослужащими и ОМОНовцами? Конечно, освоение системы может иметь драматические мотивы, но разве в этом дело? Тема-то романа – мировые проблемы теории и практики управления, разрешаемые российским изобретателем.
Зачем «случай с трагичным нарушением техники безопасности»? Ведь известно, что «КОМПАС» своей процедурой «входного контроля» как раз не допускал никаких нарушений норм и правил. Беспокойство Фотиева о том, что в механизме «Вектора» возможна ошибка и, значит, возможность «катастрофы со взрывом» (стр. 152) – совершенно необоснованное, безответственное нагнетание на читателя страхов. Фотиев вдруг понял неполноценность «Вектора» (стр. 221). Намек на возможную связь Чернобыльского взрыва с «Вектором» (стр. 222) – безграмотен и безответственен. Не хочется разбирать убеждение автора в том, что Россия «не пойдет на поклон к мировому компьютеру» (стр. 223) или «прозрение» Фотиева о его ошибочности в понимании всей глубины «Вектора» (стр. 226). Писатель не стремится убедить читателя именно в полноценности «Вектора». В романе даются высокие оценки «Вектору», которые правильны и подтверждаются жизнью. Однако вместо неуместных «нимбов» над героями лучше бы описал творческие сравнения «КОМПАСа» специалистами, знающими «КОМПАС», с мировыми «Проджект-менеджментом», «Системным анализом», «Международными стандартами качества», «Японским капиталистическим соревнованием».
В.М. Никипелов. Не берусь судить о художественной стороне, но нравится язык романа: хлесткий, яркий, запоминающийся ~ ложится на душу. Такие сравнения, как: «холодный ветер вычесывал стайки дроздов с верхушек берез...» – западают в душу. И таких мест в романе много, не буду на этом останавливаться. Читал книгу с удовольствием. Но именно я внедрял «КОМПАС» в Гидромонтаже, который строил Калининскую атомную станцию. К сожалению, в романе не представлены ее замечательные идеи, не показано, как действует система «КОМПАС» в жизни. Складывается впечатление, что «Вектор» – это что-то вроде панацеи от всех болезней и бед предприятия и общества, которое он («Вектор») разделил на две части, борющиеся жестоко, не на жизнь, а на смерть. Конфликт был, мне говорили: «При твоих подчиненных клянусь, что я тебя сожру». Но читатель не представляет, что же это на самом деле, как система влияет на людей, пользующихся ею.
А конфликт, необходимый писателю, был между так называемым внешним миром и созданным коллективом – была зависть со стороны смежных управлений и боязнь руководителей быть обвиненными в неспособности организовать труд людей.
Нужно также добавить, что наше управление, имевшее худшую производственную базу, находилось на критическом пути сетевого графика, и тем не менее оно смогло увеличить производительность более чем в 2 раза, сократить срок ввода второго блока Калининской АЭС.
Можно было бы показать, как на нас «натравливали» партгосконтроль, партийный контроль (на уровне Союза), РГТИ, Прокуратуру.
Таково мое видение книги, посвященной необычной оргсистеме под названием «КОМПАС».
Теперь дадим слово аналитику З.А. Кучкарову.
З.А. Кучкаров. Если смотреть на книгу как на роман о трагедии изобретателя, то можно считать, что отторжение обществом инноваций в книге раскрыто. Более того, дана картина социальных инноваций. Нарисована героика социальных инноваций. Сделано даже больше – тематически впервые раскрыты организационные инновации. Было бы хорошо узнать, является ли книга не только первой, но и замеченной в этом своем статусе. Я думаю, что она в этом статусе не замечена ни общественностью, ни критикой.
Профессиональные слова в книге правильно поставлены, искажений нет, но нельзя сказать, что книга построена на знакомстве автора с профессиональной областью. Они выделяются, как пятнышки на мухоморе, и книга не преследует цель включить их в художественную ткань. Сочетание в авторе политика и писателя создает ощущение разрушения, бунта и человеческой немощи перед развитием, а не созидания. Поэтика социальной стихии, которой увлечен Проханов, не поэтика социального конструирования, хотя автор абзацы в книге расставил так, будто они взяты из узкопрофессионального журнала.
Система «Вектор» пришла в противоречие с управлением обычной стройкой... Можно сказать, что у романа, разворачивающего в сюжете это противоречие, нет правильного читателя. Проханов не акцентировал внимание читателя на проблеме развития организационных форм. На самом деле он спорит с нами именно о значении этой проблемы. С нами спорит и Горностаев, и Тукмаков, и отец Афанасий. Проханов за них. Умом он понимает, что, наверно, когда-нибудь мы будем правы, но и жизнь, и культура, и элита против, и правда на их стороне. Проблема, как думает Проханов и эти его герои, в человеке, а не в организационных или социальных формах. Проханов не осознал значения проблемы, эмоционально и психологически не вжился в нее и ее выразителем не стал.
На книгу Проханова надо смотреть как на первую попытку, первый опыт художественного освоения этой области. Через ее уроки нужно пройти будущим писателям. В романе нет отношения автора к тому, что там происходит. Не объяснено, что же система «Вектор» позволяет делать, как она действует, и почему рабочие «за». И что же должен думать читатель о «Векторе»? Проханов, я думаю, просто не в состоянии этого понять. Весь его опыт организационного управления – это руководство газетой. Блестящие метафоры не заменяют точного знания области.
Очень важно ответить на вопрос – что это за тип жизни, в котором эта сторона жизни у талантливого писателя отсутствует? Это же тип жизни, так живет не только Проханов! Так живут и министры, и ученые. Что это за тип жизни, в котором эта сторона для этих лиц практически полностью отсутствует, ее как бы не существует? Что это за понимание жизни? Ведь система отношений организационного управления составляет основную ткань жизни, а эти люди живут таким образом, что этой ткани не замечают. Как мог возникнуть такой тип жизни? Это массовое явление, которое, по-видимому, имеет характер «вложенных матрешек». Предельным случаем такого вложения являются люди маргинальные: писатели, художники, студенты (до поры до времени), для которых организация – это несколько неприятных бессмысленных процедур вроде получения паспорта, которые они вынуждены проходить. Более глубокий слой – это люди, которые имеют дело с организацией все время, но не рефлексивно, и тоже воспринимают ее как сложившуюся «испокон века», вынужденную, мало осмысленную бюрократическую необходимость. Еще глубже – люди, которые приучены к святости выполняемых ими обязанностей и процедур (бухгалтеры, отделы кадров, вахтеры), которые не терпят нарушений, но не потому, что это осмысленная (спроектированная) деятельность, нарушение которой приводит к последствиям, а просто потому, что так надо. Я думаю, что даже разработчики законопроектов тоже не находятся на более глубокой, рефлексивной точке зрения. Может быть, осознание возникает только начиная с уровня разработчиков нормативных документов. У них рефлексия есть, но и то значительная их доля делает это, сохраняя к ним саркастическое отношение, понимая, что эти документы «лягут на полку». К сожалению, эти слои и эти люди пока не стали героями литературы, а ведь они находятся в глубоком конфликте с самими собой. Можно, конечно, думать, что это – тип общества или стадия его развития, в которой мы участвуем, что аппарат рефлексии такого типа не возник или не создан, развитие пошло по линии политики, по линии справедливости, но не по линии овладения формами. Это не личная вина кого-то, а общественное явление, находящееся в центре событий.
Ведь огромные слои людей не представляют себе устройство диктофона, телевизора, самолета, что уж говорить об организациях, которые их создают. И даже после перехода на системы типа «Вектора» не будут себе представлять, а, возможно, и не должны. Представлять это будут инженеры, которые этим занимаются. Для них это будет иметь высокую социальную значимость, потому что они не только инженеры технических систем, но и инженеры организационных систем. Конечно, это очень радикальная мысль, и она ведет, если ее развить, к чрезвычайно серьезным последствиям. В частности, правильное ее развитие позволяет сделать вывод, что, начиная с какого-то момента, одинаковых людей как членов общества, не будет. Это уже разделение на «породы», разные виды людей. Проханов не видит этой тенденции. Идея расслоения человеческой сущности на виды человека, по-видимому, правильная. Всех учить всему, или даже одному электричеству, нельзя, равно как нельзя всех учить истории. Для того, чтобы слышать симфонию, нужно потратить много лет на развитие способности ее слушать. Но эта проблема не только полностью отсутствует в книге Проханова, он ее понимает прямо противоположным образом. Дворничиха Катерина поднимается им до уровня представителя народа. Смог бы Проханов написать роман о жизни и судьбе Джордано Бруно? Сейчас, постфактум, легко об этом говорить, поскольку мы знаем эту историю и то, чем она закончилась. Но если бы за роман о Джордано Бруно взялся Проханов, то не получилось бы из Джордано Бруно Фотиева? Далее на уровне полубытового стереотипа Бруно – человек другой породы. А у Проханова он выглядел бы как представитель массы. Фотиев у него предстает как изобретатель, а не как творец новых форм. Фотиев несколько раз повторяет, что он неграмотен, что это может сделать кухарка. Но это, по-видимому, принципиальное заблуждение автора. Мы говорим об объективных вещах, не занимаемся пропагандой неравенства. Может быть, дело в том, что у Проханова не развит исторический взгляд на вещи?
Водянов в жизни – выдающаяся личность, прирожденный идеолог, а не выдающийся проектировщик. Фотиев не является его личностным портретом, он – проситель и сомневающийся, рефлексирующий субъект. Водяное просто «подвернулся» Проханову, в романе он как отраженный в литературе проектировщик систем организационного управления не действует, он в нем действует как апологет одного изобретения, который гипертрофировал его значение. Переживания Фотиева о судьбе «Вектора»роман доносит, но они имеют личностный характер, нет технологии. То, что система «Вектор» – только проба, систему надо перепроектировать, расширять, конкретизировать – всей этой линии в романе нет. Трудности в жизни совсем не там, где они в романе.
Книга вызвала у меня неудовлетворенность непониманием автора стоящей перед ним задачи. Проблема Прохановым не осознана, не пережита, не вставлена в контекст. Нам сообщают, что Фотиев прочел системный анализ, – зачем? Если бы Фотиев делал все то же самое без ссылок на системный анализ, то для обычного читателя, профессионально не ориентированного, был бы тот же самый роман. Это «ружье» в романе не стреляет, является излишним в его художественной ткани. Таких «ружей» у Проханова много. Если бы Фотиев страдал за системный анализ, если бы с ним спорили, выговор объявляли... А в романе это лишь упоминается. Автор говорит, что истина лежит у отца Афанасия, у Катерины, у Горностаева. Эти же самые моменты, почти бытовые, как системный анализ, могли быть разработаны в книге, именно в художественном отношении, более ярко и гораздо более насыщенно. Ссылка на «московских великанов» – это намек, трудно понимаемый читателем, а за ним – глубокая проблема. Если бы Проханов взялся писать про Горностаева и еще чуть-чуть поработал над романом, получился бы патриот, который спасает от демократов стройку и страну. О нем он пишет с любовью.
Что такое Россия, которая отражена в романе, и что такое ее будущее, весьма загадочно. Может быть, ангел – придуманный автором символ, чтобы сказать, что все-таки то, что происходит в романе – это еще далеко не все. А что происходит?
Теперь, наверное, можно приступить к определению предстоящего шага художественной литературы.
Очевидно, что самым важным является переход от ситуационного видения, характерного для Проханова, – «он вот это сказал, а она ушла», к пониманию того, что «вершится» и «в какой форме» и «какой смысл эпохи». По-видимому, у Проханова полностью отсутствует чувство исторического момента. Защита «Красной империи» не заменяет этого чувства. Да, глобализация принимает отвратительные политические формы, но исторически это – нормально. Как нас учат классики, новое рождается и вызревает «в недрах старого», в его «грязи» и в борьбе с ним. В каком-то очень узком смысле объединение человечества неизбежно, а эта неизбежность эксплуатируется в интересах небольшой его части. Это и есть «в недрах старого». А централизация России очень трудная задача – создание емкого, как говорят, собирательного художественного образа героя, события общества. Ведь Фотиев по своей собирательной силе не стал Дон Кихотом. Напряженные противостояния романа не стали этической коллизией «Медного всадника», хотя они такими и являются. А могли бы, и дело вовсе не в недостатке таланта или работоспособности автора. Причиной являются установки видения, мешающие за непроницаемой повседневностью увидеть «вершащееся», поразиться его формам. Водянов и «КОМПАС» оказались только «материалом для романа». Но как необходим сейчас в этой области бессмертный образ! Писатели-профессионалы, «инженеры человеческих душ», отстают от «населения». Идет широкий, мощный процесс осознания развития, уроков прошедших эпох. Именно он будет решать судьбу человечества, а не случайные назначенцы в руководители стран. Писателям грозит опасность оказаться в стороне от этого процесса или остаться комментаторами его положительных или отрицательных моментов. Задача многогранна, и ее решение требует участия всех жанров художественной литературы. Необходимы и веское, вечное слово поэта, и наблюдательный бытописатель, и фантаст, видящий будущее в сегодняшнем, а не в «клонах». Роман Томаса Кленси «Все страхи мира» (название переведено неверно) является предостережением для писателей.
Проблема художественного освоения возникающих форм осознания человечеством себя заключается в том, что профессионалы, работающие в индустрии организаций, не склонны поэтизировать свою деятельность, а освоение идей, методов и задач индустрии организаций, как говорят, «знание предмета», столь успешно сделанное Прохановым, требует жизни, помимо выдающихся способностей. Видение реальности, ее осмысление, должны быть очень емкими. В пределе они должны быть основаны «на всей культуре», а не на ее одной какой-то стороне. В романе Проханова сделан существенный шаг в этом направлении. Он отчетливо сознает многообразие мира как его важнейшую сторону, стремится не потерять мелкие, но многоговорящие детали. Но для решения стоящей задачи этого недостаточно и, еще раз повторю, необходимо очень ясное понимание развития. Солнцев говорит, что Проханов в романе описал «жизнь с проблемой», а не «проблему в жизни», но большой вопрос, что такое жизнь.
Как бы там ни было, Проханов открыл дорогу, которая ждет других «ангелов». Спасибо ему, и дай Бог ему здоровья и успехов на всех его фронтах.
P.S. “Концептуалисты”, предложившие этот материал, тщатся спроектировать все – научные школы, заводы, политические системы, Господа Бога. И, оказывается, еще писателей и художников. Однако, этот материал свидетельствует, что это им не вполне удается. Они хотят синтезировать художника по 3-4 параметрам. А ведь Данте сложнее атомной бомбы, не правда ли?
Александр Проханов.
Николай Дорожкин НЕВОЛЯ И ВЕЛИЧИЕ ПОЭТА
Была осень 1949 года. Стало известно, что у нас в седьмом "А" будет новый «немец». Известие огорчило, потому что нас вполне устраивала Марта. Миниатюрная голубоглазая блондинка вела уроки немецкого весело и бойко. Наши ошибки и проказы не раздражали, а смешили её. Тройки получали только самые тупые «колуны» да её сын Бруно – он называл язык предков фашистским и писал существительные с маленькой буквы. И вот вместо весёлой добродушной Марты – какой-то новый «немец». А она уходит в вечернюю школу...
Новый учитель немецкого явился в класс точно со звонком. Немолодой, среднего роста, сухощавый и подтянутый. Большие, навыкате, глаза с красными прожилками. Резкие продольные морщины на впалых щеках. Немецкие усы – две такие вертикальные щёточки, аккуратно расчёсанные. Тёмные с сединой волосы чётко разделены ровным пробором. Уже по виду его и манерам было видно – человек нездешний и необычный.
Нездешность и необычность были в здешних условиях обычным явлением. В нашем Мариинске располагалось областное управление Сиблага МВД, а вокруг – лагпункты. В городе было много бесконвойных зэков, ссыльных поселенцев и людей, уже отбывших срок, но временно или насовсем осевших. И казалось естественным, что в клубе имени Л.П. Берия идут спектакли по пьесам классиков, поставленные столичным режиссёром (заключённым), а роли играют такие же столичные артисты. В медсанчасти лечат людей доктора и кандидаты медицинских наук, генералы и полковники медслужбы. В школах города преподают выпускники МГУ и ЛГУ, Сорбонны и Гарварда, а игре на пианино обучает в «Берии» любимая ученица композитора Глазунова, бывшая директриса музучилища... Куда ни глянь – всюду люди нездешние и необычные!
Итак, новый «немец» со звонком вошёл в класс: «Здравствуйте!.. Садитесь... Будем знакомы! Меня зовут Александр Александрович Энгельке». «Сан-Саныч...» – прошелестело по классу. Новый «немец» получил школьное имя, а мы – уникального учителя. Узнав, что некоторые ученики, прибывшие из других городов, изучали там другие языки, он предложил заниматься с ними индивидуально. Естественно, бесплатно – в те годы иначе быть не могло... А ещё он и его жена Вера Михайловна организовали кружок бальных танцев. На школьных вечерах они задавали тон, объявляя непривычные названия – падеграс, падекатр, падепатинер... Иногда Сан-Саныч садился к роялю, и тогда звучала совершенно незнакомая нам музыка, от которой учительницы почему-то начинали промокать глаза платочками...
О ВРЕДЕ И ПОЛЬЗЕ ЭПИГОНСТВА Восьмиклассником, начитавшись Власа Дорошевича и Льва Кассиля, я начал издавать подпольную, точнее – подпартную газету. Ничего особенного. Правда, в ряде статей содержалось прозвище директора школы – «Гыр-Нога». Первый номер газеты оказался и последним. Единственный экземпляр был изъят у какого-то растяпы беспощадной рукой завуча-исторички. Не удостоив газету прочтения, «Железная Дама» брезгливо бросила её в портфель. А потом была химия. Вёл её сам директор – грозный Гольденберг, мужественный золотокудрый красавец, которому шла даже хромота от фронтового ранения. Посреди рассказа о солях щелочных металлов он, ни к кому не обращаясь, задумчиво произнёс: «Интересно, а кто такой – Гыр-Нога?» – и демонстративно скрипнул протезом, произведя тот самый звук, от которого и пошло прозвище. Я понял, что ведётся расследование, и увидел своё будущее в довольно мрачном свете...
Назавтра на большой перемене классная руководительница Полина Абрамовна могучим бюстом загнала меня в угол и конспиративным тоном сообщила: «Я выкрала и уничтожила твой дурацкий пасквиль. Но учти на будущее!» И после жуткой паузы: «С ума сойти! Подпольная газета в советской школе... в моём классе!.. Имей в виду – ОН догадывается, кто автор и редактор...» Все мы, конечно, знали, что Полина – жена директора, но я «прикинулся валенком»: «Кто – ОН?» «Как это кто?» – распахнула Полина печально-насмешливые библейские глаза. «ОН – Гыр... Тьфу, директор школы! Кто-кто... Дед Пихто! С вами с ума сойдёшь...» – и величественно удалилась, плавно колыша синим панбархатом.
В тот же день «Гыр-Нога» остановил меня в коридоре: «Назначаю тебя заместителем главного редактора школьной стенгазеты! Но – без глупостей, мистер Херст!» И – вдогонку: «В другой раз классная дама тебя не спасёт!»
А главным редактором был Александр Александрович Энгельке...
ВЕЧЕР ДЛИНОЙ В ТРИ ГОДА Той зимой семья моего дяди, учителя физкультуры, получила комнату в учительском доме. А другую комнату занимали, как оказалось, Александр Александрович и его жена Вера Михайловна. Увидев меня у Коржинских, Сан-Саныч пригласил и к себе. Потом визиты к нему стали регулярными... Три года таких встреч представляются мне сейчас долгим-долгим зимним сибирским вечером в тесной комнате, где кроме единственного окна были письменный стол, кровать и книжные шкафы, из которых выглядывали корешки неведомых мне книг на разных языках. Кроме русского и латыни там присутствовали немецкий, английский, французский, итальянский, испанский, португальский, шведский, датский, голландский, греческий, финский, болгарский. «Вы все их знаете?» – «Знаю романские и два германских, на других только читаю. А думаю на русском и французском». Оказывается, фамилия Энгельке – шведская, от предка, пленённого под Полтавой. Отец Сан-Саныча был русским дворянином, полковником-сапёром в Советской армии, доктором военных наук, а мать – француженкой. «Я не помню её, она умерла, едва я родился...»
Сан-Саныч рассказывал мне о своём детстве. Смешная бонна-француженка, а затем пажеский корпус... Это – до революции. Потом – кавалерийская школа РККА, гражданская война, поход на Варшаву и гибель полка, из которого остались в живых два раненых шестнадцатилетних конника. Сан-Саныч – один из них. Дальше – Ленинградский университет (романское отделение), биржа труда и некоторое время – работа продавцом в книжной лавке.
В тридцатые годы Сан-Саныч служил на Балтийском флоте – в звании старшего лейтенанта преподавал иностранные языки курсантам военно-морского инженерного училища, ходил с ними в плавания. Как он попал в мой родной город, я не спрашивал – ждал, когда расскажет сам. А пока жадно слушал и как будто явственно видел совершенно иную жизнь, очень непохожую на наше полудеревенское сибирское бытование...
Однажды я застал Сан-Саныча за странным занятием: он аккуратным почерком записывал в тетрадь какие-то стихи. «Это вы так быстро стихи сочиняете?» Он усмехнулся: «Стихи пишут, а сочиняют нечто другое...» Как выяснилось, он записывал свои переводы стихов французского поэта Эредиа. Мне запомнилась первая строфа: «Так пьём, будь что будет, дай чокнусь с тобою, Тому, кто пьёт дольше, почёт и хвала. Украсим чело его пышной лозою. Да славится хором король пиршества!» Я спросил: «Это про алкоглотиков, против пьянства?» – «Эредиа не писал агитстихов, здесь он рисует весёлую студенческую пирушку. Когда ты будешь большой и умный, узнаешь разницу». Я не удержался от бестактного вопроса:
– Почему вы переводите других, а сами не пишете?
– У меня есть и свои стихи. Но... переводов гораздо больше.
– Но почему?!
– Это... непростая история. Может, когда-нибудь и расскажу...
НЕПРОСТАЯ ИСТОРИЯ Прибыв домой после первого курса университета, я узнал, что Сан-Саныч готовится отбыть в Ленинград – уже насовсем. Реабилитация! «Возвращаемся домой, поживём пока у дочери, а меня ждут в училище...» А года через два, на очередных каникулах, я увидел у Коржинских книгу Лонгфелло в переводах А.А. Энгельке. Дарственная надпись гласила: «На память о часах досуга, Что вместе проводили мы Под свист Мариинской зимы, От переводчика и друга». Так живо вспомнились вечера у Сан-Саныча! Но только в шестидесятых годах, уже семейным человеком, работающим «в системе Королёва» (выражение Сан-Саныча!), смог я возобновить беседы с учителем – очные и заочные. Бывал у него в Питере. Дважды чета Энгельке гостила у нас в Подлипках. В одну из этих встреч и рассказал Сан-Саныч, как он стал переводчиком.
Когда началась гражданская война в Испании, СССР стал принимать детей республиканцев, а красные «испанки» сделались принадлежностью пионерской формы, начальник училища приказал старшему лейтенанту Энгельке (как единственному, кто знал испанский язык), организовать общество испано-советской дружбы. Приказы, как известно, не обсуждаются, а исполняются. Но в 1938 году, после победы режима Франко, органы начали искать его агентов. Александру Александровичу, арестованному в ходе этой кампании, было предложено подписать список «франкистских шпионов», завербованных в училище. Два года шло следствие, и все два года он ничего не подписывал. В ходе допросов следователь применял угрозы, шантаж и даже побои, действуя резиновой дубинкой.
«Когда я почувствовал, что могу от происходящего сойти с ума, решил: надо занять голову какой-то работой. Начал вспоминать все иностранные стихи, которые читал когда-либо. Оказалось, что помню очень много, даже не ожидал... Потом стал переводить их на русский язык и запоминать. Дело моё трижды возвращали на доследование – за недоказанностью вины. Наконец Особое совещание при Берии вынесло приговор: шесть лет лагерей. Минимальный срок по этой статье, с зачётом двух лет следствия... Но переводить я не переставал и в лагере, под Канском. Так получилось, что я, спасаясь от сумасшествия, приобрёл новую профессию».
Французский, английский и немецкий Александр Александрович знал с детства и учил в пажеском корпусе. Испанским, итальянским и латынью овладел в университете. В зоне, общаясь с нерусскими заключёнными, Сан-Саныч пополнял и лингвистические знания. Уже работая в школе, изучил португальский – оказалось достаточно прочитать книгу на этом языке. А славянские языки, считал он, должен знать каждый образованный русский человек.
К 1975 году в переводах А.А. Энгельке были опубликованы стихи Г.Лонгфелло, Г.Сакса, Г.Шторма, В.Гюго, нескольких латиноамериканских поэтов и проза – новеллы Ш.Нодье, произведения Стендаля, занявшие один из томов полного собрания этого автора, «Сражение при Арапилях» Бенито Переса Гальдоса и многое другое. Но гордостью Александра Александровича стало издание книги Альфреда де Виньи «Неволя и величие солдата» (Л., «Наука», серия «Памятники литературы», 1968). В ней А.А. Энгельке принадлежат перевод, биографический очерк и примечания. Он прочитал де Виньи в подлиннике ещё кадетом и пронёс впечатление от книги через всю жизнь.
В октябре 1977 года телеграмма известила меня о смерти Александра Александровича.
Провожали его литераторы и военные. Распорядитель церемонии, предоставляя слово для прощания, называл имена известных ленинградских писателей, поэтов, переводчиков... Потом выступали преподаватели и курсанты высшего военно-инженерного училища. Тем временем у гроба сменяли одна другую группы почётного караула. Последними подошли и встали четверо очень пожилых (явно за семьдесят), но крепких, подтянутых, чем-то схожих между собой мужчин. Из компании строгих, с незакрашенными сединами дам почтенного возраста, окружавших Веру Михайловну, дочь Ирину и внуков, послышалось приглушённое:
– Последние кавалергарды... Однокурсники из Императорского Пажеского корпуса...
– Все с кавалергардскими проборами... Ах, молодцы!..
Седые причёски четверых ветеранов были совершенно такими же, как у Александра Александровича. И пока стояли эти четверо, ещё не раз прозвучало полузабытое слово, означающее воина русской конной гвардии. «Четыре кавалергарда...» – негромко произнёс опирающийся на трость капитан первого ранга. «Четыре кавалергарда...» – задумчиво повторил учёный с тремя лауреатскими медалями. «Четыре кавалергарда…» – прокатилось, прошелестело, переповторённое многими пожилыми людьми.
Вызванные этим сочетанием звуков какие-то чуть ли не шекспировские ассоциации не оставляли меня до тех пор, пока не пришло решение – написать о прекрасном человеке, учителе и друге. Написать в стихах, как Бог на душу положит.
В поэме «Кавалергардский марш» образ главного героя во многом срисован с Александра Александровича Энгельке. Частично привнесены и черты других знакомых мне людей, чем-то схожих с ним – характерами, талантом, судьбами...
