Текст книги "Бабур-Тигр. Великий завоеватель Востока"

Автор книги: Гарольд Лэмб

«В дни, когда был воинственным изгоем, он переплыл Волчью реку…»

Бабур не пошел равнинной караванной дорогой, идущей вокруг Кандагара. Он направился прямо на запад, следуя по пути своего брата, – перейдя через перевал Шибар на высоте в десять тысяч футов, Тигр свернул к перевалу Сломанный Зуб и пересек земли недружественных хазаров. Затем он выслал вперед Касима, чтобы оттеснить ближайшие разъезды узбеков. Как обычно, его сводный отряд передвигался быстро, неся с собой минимум поклажи и внушая благоговейный страх горным племенам, наблюдающим за его продвижением. Джахангир пытался набрать добровольцев в аймаках. На вершинах Бамиа-на Бабур почти догнал брата. Тот повернул обратно, чтобы выяснить, кто идет по его следам. Заметив знамена Бабура и знакомые шатры, Джахангир свернул в сторону, бросил свой лагерь и двинулся на запад через горы в сопровождении нескольких спутников.

«Когда мир раскололся на части и все начали грабить один другого, наши люди захватывали себе плодородные земли так же, как простые кочевники».

Шейбани-хан стоял в низовьях Аму, в трех днях пути от Бабура, осаждая пограничный город Балх, расположенный в живописной долине, – в самом сердце древней Бактрии. Туда и спешил Бабур, в краткие часы вечернего отдыха составлявший наброски к портрету Хусейна, – позднее, после того как ему сообщили о последних событиях в Герате, он пересмотрел свои записи. Из-под его пера вышел замечательный некролог последнему из царствующих Тимуридов.

«Султан Хусейн Байкара родился в восемьсот сорок втором году в Герате [по христианскому летосчислению это 1438 год]. Матерью [султана] была Фируза-биким, внучка Тимур-бека. Султан Хусейн был благородный государь, родовитый по отцу и по матери.

Он был человек с раскосыми глазами, коренастый, сложенный как лев, ниже пояса он был тонкий. Хотя он прожил долгие годы и стал седобородым, но все же одевался в одежды красного и зеленого шелка и носил черную мерлушковую шапку или колпак. Иногда, в праздник, он ходил на молитву в маленьком плоском тюрбане, дурно намотанном на три оборота с воткнутым в него пером цапли. Впервые заняв престол, он сначала имел мысль поминать в хутбе двенадцать имамов [вместо собственного имени]; Алишер-бек [30]30
  А л и ш е р-б е к – знаменитый поэт и ученый Алишер Навои.


[Закрыть]и еще кое-кто его удерживали. Однако позднее все его действия и поступки соответствовали установлениям сунны и общины. Вследствие болезни суставов султан Хусейн не мог совершать молитвы, поста он также не держал. Это был говорун и весельчак, нрав у него был немного несдержанный и речи его – такие же, как нрав. В некоторых своих поступках он очень тщательно соблюдал закон. Как-то раз его сын убил человека, и он отдал его кровным родичам убитого и послал в судилище. В первые шесть-семь лет после занятия престола он воздерживался от вина, потом стал пить. За те сорок почти лет, что он был государем в Хорасане, не было дня, чтобы он не пил после полуденной молитвы, но утром он никогда не пил. Его сыновья и все воины и горожане вели себя так же: неумеренно предавались увеселениям и разврату.

Он был смелый и мужественный человек и не раз сам рубил саблей; даже в каждом бою он неоднократно пускал в ход саблю. Среди потомков Тимур-бека не знают никого, кто бы так рубил мечом, как султан Хусейн-мирза. Дар к стихотворству у него тоже был, он даже составил диван [31]31
  Д и в а н (перс.) – здесь в значении: сборник стихов.


[Закрыть]. Он сочинял стихи по-тюркски, его тахаллус [32]32
  Тахаллус (ар.) – поэтическое имя, псевдоним.


[Закрыть]был Хусейни. Некоторые его стихи неплохи, но только диван мирзы весь составлен в одном размере. Хотя и по летам и по могуществу это был великий государь, но он, словно мальчик, водил боевых баранов, гонял голубей и даже стравливал петухов. В дни, когда был воинственным изгоем, он переплыл Волчью реку [небольшая речка, впадающая в Каспийское море] и здорово разбил отряд узбеков. В другой раз султан Абусаид-мирза снарядил против него три тысячи человек… Султан Хусейн-мирза с шестьюдесятью йигитами напал на них и разбил наголову. Это дело одно из славных и выдающихся дел султана Хусейна-мирзы…

Областью, которой он владел, был Хорасан. На востоке от его земель лежат Балх, Газна, Бистам и Дамган, на севере – Хорезм, на юге – Кандагар и Систан. Когда в его руках оказался такой город, как Герат, султан Хусейн днем и ночью только и делал, что наслаждался и веселился; больше того, среди его слуг и приспешников не было человека, который бы не наслаждался и не веселился. Султан Хусейн не нес тягот и бремени миродержавия и полководчества, поэтому с течением времени его дружины и владения стали незначительны и не увеличивались».

Пока Бабур писан эти строки, он, должно быть, с горечью вспоминал о том, как его дядя так и не появился на берегах Аму и отказывал Бабуру в поддержке, пока угроза не нависла над самим Хорасаном. Однако не в перечислении смелых поступков, а в описании недостатков Хусейна заметны некоторые черты, которые наводят на мысль о его сходстве с самим Бабуром. Этот подробный портрет продолжает характеристика всех родственников Хусейна, его жен и детей – он имел четырнадцать законных сыновей и двенадцать дочерей, – а также его вельмож и состоявших при дворе служителей искусства. В заключение Бабур добавил собственные рассуждения, и касались они одной сварливой особы.

«Первой его женой была мать Бади-аз-Замана-мирзы [старший сын, хотя любимцем был другой – Музаффар]. Она была очень сварлива; ее строптивость надоела мирзе, и он, в конце концов, ее оставил и избавился от нее. Что поделаешь! Право было на стороне мирзы.

 
Дурная жена в доме доброго мужа
Создает из его жизни ад». [Саади]
 

Вспоминал ли Бабур об Айше, когда писал эти строки, или он думал о другой женщине? Это самое резкое высказывание, которое Бабур позволил себе о женщине. Однако из всех женщин, с которыми он был связан в жизни, лишь одна не оправдала его ожиданий. Полный жизни портрет Хусейна был, возможно, прощальной речью Бабура, предназначенной последним Тимуридам – набожным убийцам и пьяницам, которые любили искусство, претендовали на славу поэтов и ухитрились погубить друг друга.

Преодолев горный барьер, Бабур спустился к извилистой реке, на берегу которой была назначена его встреча с дядей. И здесь он услышал, что пришел слишком поздно.

«В конце этого года в месяце зу-ль-хиджа [33]33
  Месяц зу-ль-хиджа соответствует нашему маю.


[Закрыть]султан Хусейн-мирза повел войско против Шейбани-хана, но, достигнув Баба-Илахи, отправился к божьей милости».

Это известие не остановило Бабура, и он продолжил свой путь в Герат.

Глава 4 Вино Герата

Тигру оказывают прием

Поздней осенью 1506 года состоялась встреча Бабура с вооруженным хозяином Герата. С большим удивлением он вдруг обнаружил, что перед ним расстилается поле, на котором будто бы раскинули расшитую золотом скатерть. Берега маленькой Птичьей реки (Мургаб) пестрели шатрами, как во время праздника. Как в свое время юный король Англии, Тигр дивился окружавшему его великолепию, которое составляло разительный контраст с его собственным убожеством. После нескольких лет, проведенных в лишениях полевого лагеря, он вдруг сошел с коня посреди роскошного, уставленного шатрами двора, и первым его чувством было невероятное смущение.

Он успел разглядеть лишь штандарты знатных вельмож из дальних городов, черные халаты диких туркменских вождей и лицо своего брата Джахан-гира, застывшее от страха. Вокруг него засуетились слуги, распорядители торопились объявить, что его появление принесло удачу, и наставляли его, как вести себя во время приема – на сколько шагов выйти вперед, как низко склониться перед старшим сыном оплакиваемого Хусейна. В образовавшейся давке кое-кого из придворных настолько стиснули другими телами, что, приподняв над землей, пронесли так несколько шагов; другие, пытавшиеся выбраться из толпы, были оттеснены далеко назад. (Несмотря на общее столпотворение, от острого глаза Бабура не укрылись эти подробности.) По расстеленным коврам он вошел в царскую беседку, затянутую дорогими тканями; в альковах, за столами, уставленными фруктами, соками и ледяными шербетами, церемонно восседали достойнейшие мужи – в порядке, соответствующем их рангу.

Войдя в беседку, Бабур в сопровождении Касима приблизился к возвышению, на котором ждал его сын Хусейна.

«Было договорено, что, войдя, я поклонюсь, а Бади-аз-Заман-мирза встанет, подойдет к краю возвышения и мы поздороваемся. Войдя в беседку, я отвесил один поклон и не медля пошел даныие. Бади-аз-Заман довольно неторопливо поднялся и вяло двинулся мне навстречу. Так как Касим-бек был моим доброжелателем и считал мою честь своей честью, он потянул меня за пояс. Я понял и пошел тише, так что мы поздоровались в установленном месте… Хотя попойки не было, но в том месте, где поставили кушанье, разостлали скатерть и уставили ее золотыми и серебряными кубками.

Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингисхана. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингисхана не есть непреложное предписание Бога, которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом».

Эти размышления о традициях великого монгола невольно выдают смятение, царившее в душе у Бабура. Он никогда не следовал этим правилам, с детства установив для себя совсем другие, основанные на религиозных принципах; сугубо монгольская церемонность ханов, его последних родственников, наводила на него скуку. Но теперь, при встрече со своими царственными двоюродными братьями, он чувствовал себя чужим. Вспоминая о своем убогом лагере, он ощущал свою принадлежность к наследникам монголов; участвуя в охоте или сражении, он всегда помнил о суровых правилах монгольского воинства. Ему было совершенно очевидно, что царевичи Герата не задумывались об этом.

Во время второй встречи старший царевич, Бади-аз-Заман, уже не был так внимателен к Бабуру, на что тот отреагировал довольно болезненно. Бабуру представлялось, что после смерти старого Хусейна право на главенство среди уцелевших Тимуридов принадлежит именно ему. Он не мешкая послан двух беков к своим гостеприимным хозяевам с посланием, в котором говорилось, что, несмотря на молодость (в то время ему было двадцать три года), Бабур сумел снискать воинскую славу, дважды вступая в битву за Самарканд и отняв у врагов престол своих предков. После этого Бади-аз-Заман оказал ему любезность и пригласил на пир.

Бабур отметил, что «это была спокойная пирушка, без подвоха и обмана. Находясь на берегах Мургаба, я два или три раза бывал на пирах у мирзы. Так как все знали, что я не пью, то меня и не принуждали. На столах расставили всевозможные закуски, подавали всякого рода кушанья – жареных кур, жареных гусей…. К Музаффару-мирзе я тоже однажды пошел на пирушку. Хусейн Али Джалаир и Мир Бадр состояли при Музаффаре-мирзе. Охмелев, Бадр пустился плясать и хорошо проплясал; этот род пляски, кажется, изобретение Мир Бадра».

Очарованный Тигр во все глаза следил за происходящим. В силу своего возраста он не мог не восхищаться искусными танцами и музыкой, поразившей его ранее неслыханными мелодиями. Сидя поодаль, он поражался возбуждающему действию крепких напитков и дал себе слово когда-нибудь непременно попробовать запретное вино. Когда он допустил промах, разрезая гуся, любезный Бади-аз-Заман взял у него нож и ловко разрезал птицу сам.

В то же время Бабур не мог избавиться от дурных предчувствий. Целых три месяца эти хозяева Герата тянули время, а теперь только и делали что устраивали праздники друг для друга. Оба царевича были приятны в общении; они знали толк в пирах; но не делали ничего для подготовки к сражению. На войне, со всей ее стратегией и тяготами, они были чужими.

Праздники продолжались, а тем временем пограничный город Балх сдался Шейбани-хану.

Узбекские всадники приблизились к Мургабу, до которого было всего сорок миль. Принцы не пожелали отправить туда несколько сотен всадников, чтобы отогнать неприятеля. Бабур вызывался сделать это, но получил отказ, – возможно, потому, что царевичи побоялись, как бы это сражение не принесло ему еще большую славу.

До зимы было рукой подать, и узбекский хан, отлично осведомленный о союзе своих неприятелей, спокойно удалился в укрепленный Самарканд. Возможно, опытный полководец никогда не слышал о здешней зиме, однако он явно был не против того, чтобы противники разошлись по домам на это суровое время. Вот какое решение приняли царевичи на своем единственном военном совете. Они начали уговаривать Бабура и его приближенных остаться в Герате.

Как обычно, Тигр принялся спорить сам с собой. Переход через Кабульские перевалы займет целый месяц, даже если дорогу не перекроет снег или не преградят мятежные племена. Однако его семья, оставшаяся в Кабуле, могла терпеть лишения, поскольку город со всех сторон окружали его новые подданные, склонные ко всяческому беззаконию, – тюрки, монголы, афганцы, хазары и целый сонм других племен.

«Я попросил у мирз извинения, но они не соглашались и еще настойчивее уговаривали меня остаться. Сколько я ни приводил отговорок, мирзы все упорнее принуждали меня. В конце концов, Бади-аз-Заман-мирза, Абу-ль-Мухсин-мирза и Музаффар-мирза, сев на коней, приехали ко мне в дом и еще раз предложили мне провести зиму в Хорасане. К тому же в обитаемой части земли нет другого такого города, как Герат. Во времена султана Хусейна-мирзы Герат стал еще в десять и даже в двадцать раз красивее и прекраснее».

Герат, который в те годы называли Сердцем Земли, окутывала дымка былой славы, навевавшая покой и внушавшая чувство завершенности, как мавританская Гренада, лежащая далеко на западе.

«Эти просвещенные и прославленные мужи…»

Если бы Никколо Макиавелли заглянул в Герат, куда в его эпоху еще не ступала нога европейца, то наверняка счел бы парадоксом тот факт, что, невзирая на полный политический упадок, город на реке Хари переживал явный расцвет искусства, играя роль восточной Флоренции. В течение целых двадцати дней он предоставлял пищу для пытливого ума Бабура.

Герат заметно отличался от других городов. Восстановленный после военных кампаний Тимура, он уже целое столетие наслаждался не слишком надежным миром, – именно по этой причине в пятнадцатом веке (по христианскому календарю), во время правления султана Хусейна Байкары, город превратился в центр Возрождения эпохи Тимуридов. Он был не просто хорошо укрепленной цитаделью, но настоящим оплотом гуманизма; здесь сохранились руины храма огнепоклонников зороастрийцев, неподалеку от которого находилась несторианская церковь, над шумной торговой площадью возвышалась величественная Пятничная мечеть; дворец, по высоте превосходивший городские стены, раскинулся среди садов, где буйствовали заросли виноградной лозы и жужжали мельничные колеса.

На недавно установленных гробницах Тигр с уважением читал имена прославленных и просвещенных мужей. В то стремительное время образование предполагало не накопление уже сформулированных знаний, но поиск и исследование смысла жизни, в ее связи с Богом. Однажды Руми, непревзойденный поэт дервишей-мистиков, написал диалог между верующим человеком и его Богом. «Что мне слова? – спрашивал

Бог. – Не нужно мыслей или их выражения. Я нуждаюсь только в пламенном сердце». И верующий кричал в мистическом безумии: «Я умираю в камне и возрождаюсь в растении, я умираю в растении и восстаю в животном, я умираю в животном, чтобы возродиться человеком! Когда я умру как человек, я войду в сонм ангелов, и над ангелами я стану тем, чего не видел человеческий глаз, – божественной пустотой».

 
Ты из эфира камнем стал, ты стал травой потом,
Потом животным, – тайна тайн в чередованье том!
И вот теперь ты человек, ты знаньем наделен,
Твой облик глина приняла – о, как непрочен он!
Ты станешь ангелом, пройдя недолгий путь земной.
И ты сроднишься не с землей, а с горней вышиной [34]34
  Стихи в переводе Д. Самойлова.


[Закрыть].
 

В подобном мистицизме прослеживаются следы христианской веры. Омар Шейх сосредоточенно корпел над словами Руми, не понимая их смысла. Однако Бабур отдавал предпочтение сочинениям Джами, который давал мистическое толкование ортодоксальной веры. Джами умер в Герате всего пять лет назад. Он, в свою очередь, черпал идеи из толкований Ахрари, учителя дервишей и духовного наставника Бабура. Результаты своих поисков Джами изложил в таких поэмах, как «Семь престолов», «Юсуф и Зулейха»; последняя вызвала множество «ответов» в различных литературах Востока. Бабур не чувствовал себя достойным делать комментарии к произведениям Джами, но упоминал его имя в своей книге.

Очевидно, что искусство Герата пошло наперекор традициям, которые всегда строго соблюдались в странах ислама. Художники гератской школы осмеливались выписывать на голубом фоне апокалиптические ангельские создания в обрамлении огня, хотя изображение фигур было давно запрещено суровыми мусульманскими обычаями.

Бехзад [35]35
  Бехзад Камалиддин (ок. 1455–1535/36) – прославленный мастер миниатюры гератской школы.


[Закрыть], признаваемый и в наши дни выдающимся художником, работал в жанре многофигурной миниатюры и выполнял портреты, как мы сказали бы сейчас, с некоторым налетом импрессионизма; на фоне стилизованных пейзажей он изображал вполне реалистичные фигуры. Его чудесные кони окрашены в самые фантастические цвета – есть даже фиолетовые и черные с белым. Возможно, мастерство Бехзада сформировалось под влиянием китайского искусства династий Юань и Мин. Это была настоящая живопись, а не просто иллюстрация к книге. Тома, вышедшие из мастерских Герата, сочетали в себе мастерство художников, оформителей и каллиграфов. Эти книги, на создание которых уходили долгие годы, чаще всего воспроизводили тексты Корана, запечатлевшие слово Всевышнего.

Однако встречались и исторические труды, объясняющие события с точки зрения истинной веры, – «Книга побед Тимур-бека», написанная Али Йезди, и семитомная «всеобщая история» Мирхонда, продолженная его внуком, Хондемиром [36]36
  М и р х о н д Мухаммед ибн Хавандшах (1433–1498) – иранский историк, как и Хондемир (1475 – ок. 1535), автор труда «Друг жизнеописаний».


[Закрыть], тогда еще здравствующим. Были еще творения музыкантов и керамистов, а также мечтателей, воплотивших свои грезы в архитектуре.

Еще до того, как в Западной Европе вошел в употребление термин «человек энциклопедических знаний», таких людей с всеобъемлющим мышлением можно было встретить в Хорасане. Его правитель, султан Хусейн, также имел склонность к разнообразным искусствам, хотя его творения, как отмечал Бабур, оставляли желать лучшего. Тигр не упустил случая посетить и вознести молитву у недавно установленной гробницы визиря султана – знаменитого Мир Алишера, имя которого в буквальном переводе означает «эмир Али-лев». Мир Алишер хотел посвятить свою жизнь литературе, однако был вынужден занять пост министра, находя отдушину в живописи, составлении исторических таблиц и в особенности поэзии. Из-под пера Навои (такой он выбрал для себя поэтический псевдоним) вышло немало произведений, написанных на его родном тюркском языке, а не на общепринятом в литературе персидском. В этом отношении он стал настоящим первопроходцем, как тот европейский гений, что на заре эпохи Возрождения впервые использовал в своих сочинениях разговорный ломбардский диалект вместо традиционной латыни [37]37
  То есть Данте Алигьери, бессмертный автор «Божественной комедии».


[Закрыть]. Все это бесконечно интересовало Бабура, который и сам использовал чагатайский тюркский в своих записях, хотя стихи мог сочинять на любом из известных ему языков.

«Алишер-бек был человек бесподобный. Беком он у султана не был, но был его товарищем. С тех пор как на тюркском языке слагают стихи, никто другой не слагал их так много и так хорошо. Персидский диван он тоже составил. Некоторые стихи там недурны, но в большинстве они слабы и стоят низко. Следуя примеру Мауляны Абд ар-Рахмана Джами, он собрал свои письма и получился сборник писем, которые он писал кому-нибудь по какому-нибудь поводу. Без сына, без дочери, без жены и без семьи прошел он прекрасно свой путь в мире, одиноко и налегке».

Бабуру доставляли немалое удовольствие анекдоты, и во время своих прогулок по Герату он услышал очередную историю об Алишере. Некий посредственный поэт – Бинаи из Герата – не раз терпел насмешки от великого поэта и визиря по поводу своего музыкального невежества. Выбрав благоприятный момент, когда Алишера не было в городе, Бинаи поднатаскался в тонкостях музыки и даже самостоятельно сочинил несколько мелодий. По возвращении в артистический Герат Алишер, к своему полному изумлению, был встречен Бинаи, исполнявшим песню собственного сочинения. Однако на этом соперничество между поэтами не закончилось.

«Как-то раз, за игрой в шахматы, Алишер-бек вытянул ногу и коснулся зада Бинаи. Алишер-бек шутливо сказал: «Вот беда! В Герате, если вытянешь ногу, непременно коснешься зада поэта». Бинаи отвечал: «А если подожмешь ногу, тоже коснешься зада поэта». В конце концов из-за таких шуток Бинаи ушел из Герата и отправился в Самарканд. Алишер-бек придумывал много разных вещей, и хорошие вещи придумывал. Всякий, кто изобретал что-нибудь новое в своем деле, чтобы обеспечить успех этой вещи, называл ее «алишери». Некоторые ссылались на Алишера ради шутки. Так, из-за того, что Алишер-бек, когда у него болело ухо, повязывался платком, женщины называли синий платок, повязанный наискось, «алишерово украшение». Бинаи тоже, собираясь уйти из Герата, заказал седельнику необычное седло для своего осла, и оно стало известно под названием «алишери».

Утренние часы Тигр посвящал изучению архитектуры Герата, рассматривая бани, училища, богадельни, резервуары, рыбные пруды и обсерватории. Однако они не вызывали у него того восхищения, какое он испытывал в Самарканде. Свое нынешнее пристанище он воспринимал лишь как родину покойного Алишера. Наибольший интерес у него вызывали персонажи, имевшие отношение к миру искусства, – дервиши, которых было принято приглашать в дом, когда они проходили мимо, являлись истинными знатоками истории, традиций и «низких наук», – поскольку высшим знанием считалось искусство толкования религиозных текстов. Он испытывал острое желание завязать с ними более тесные отношения.

Он испытывал и большую неловкость, по-прежнему оставаясь в столице царевичей лишь в положении их царственного гостя. Бади-аз-Заман, старший из братьев, отличался нерешительностью и шел на поводу у более популярного в народе Музаффара, сына царевны Хадичи, властной женщины и любимой жены Хусейна. Бабур, на попечении которого находился несчастный и крепко пристрастившийся к спиртному Джахангир, был вынужден учитывать ревнивые взгляды придворных и просчитывать каждый свой шаг. В то же время он и сам подумывал о том, чтобы попробовать вина во время очередной пирушки.

«Через несколько дней Музаффар-мирза пригласил меня к себе в дом. Музаффар-мирза жил в саду Баг-и-Сафид; Хадича-биким тоже находилась там. Джахангир-мирза пошел со мной. После того как убрали еду и угощение, Музаффар-мирза повел нас в здание, построенное Бабуром-мирзой и называемое Тараб-хана. В Тараб-хане состоялась попойка. Тараб-хана – небольшое здание, находящееся посреди садика; это постройка всего в два яруса, но довольно красивая. Верхний ярус ее отделали более роскошно. По четырем углам его находятся четыре худжры; все пространство и расстояние между этими четырьмя худжрами представляет собой один покой и одну комнату, между четырьмя худжрами устроены четыре возвышения в виде ниш. Каждая сторона этой комнаты украшена картинами. Хотя эту постройку возвел Бабур-мирза, но картины приказал нарисовать Абу Саид-мирза; на них изобразили его битвы и сражения.

На возвышении с северной стороны положили две подушки, одну напротив другой. На одну подушку сели мы – Музаффар-мирза и я, на другую подушку уселись султан Масуд-мирза и Джахангир-мирза. Так как мы были гостями в доме Музаффара-мирзы, то Музаффар-мирза посадил меня выше себя. Кравчие наполнили чаши наслаждения и начали подносить их присутствующим, расхаживая между ними, а присутствующие глотали процеженные вина, словно живую воду. Пирушка разгорелась, вино поднялось в голову. Участники попойки имели намерение заставить меня выпить и ввести меня тоже в круг пьяниц; хотя я до этого времени не пил вина допьяна и не знал как следует, каково состояние и удовольствие от нетрезвости и опьянения, но склонность пить вино у меня была, и сердце влекло меня пройти по этой долине. В отрочестве я не имел склонности к вину и не знал наслаждения вином; если отец иногда и предлагал мне вина, я приводил различные отговорки и не употреблял его. После смерти отца благодаря счастливому влиянию ходжи Кази я был воздержан и благочестив и избегал даже сомнительных кушаний – где уж там было вино употреблять! Потом, когда вследствие требований юности и влечения души у меня появилась склонность к вину, некому было предложить мне вина и не было даже человека, знающего о моем стремлении к вину.

Мне пришло на ум, что если уж меня так заставляют и к тому же мы прибыли в такой великолепный город, как Герат, где полностью собраны все средства развлечения и удовольствия, то когда же мне выпить, если не сейчас. Я твердо решил выпить и прогуляться по этой долине, но мне пришла в голову и такая мысль: «Бади-аз-Заман-мирза – старший брат, а я не выпил из его рук у него в доме. Если я теперь выпью из рук младшего брата, что подумает Бади-аз-Заман-мирза?» Мое оправдание признали разумным, и на этой пирушке мне уже не предлагали вина.

На этом собрании среди музыкантов был Хафиз Хаджи, он хорошо пел; гератцы поют тихо, нежно и плавно. Там же присутствовал один из певцов Джахангира-мирзы по имени Мир Джан, самаркандец; он всегда пел громко, резко и некрасиво. Джа-хангир-мирза, захмелев, приказал Мир Джану петь; тот запел, страшно громко, резко и некрасиво. Хорасанцы – тонко воспитанные люди, но от такого пения один затыкал уши, другой кривил лицо; однако из уважения к мирзе никто не решался остановить певца.

После вечерней молитвы мы перешли из Тараб-ханы в новый зимний дом, выстроенный Музаф-фаром-мирзой. Когда мы пришли в этот дом, то Юсуф Али Кукулдаш в крайнем опьянении поднялся и заплясал. Он был человек, знающий ритмы и плясал хорошо. С переходом в этот дом пирушка стала еще горячей. Музаффар-мирза подарил мне саблю на поясе, шубу, крытую мерлушкой, и серого коня… До ночи продолжался веселый пир, и я провел ночь в этом доме.

Касим-бек, услышав, что мне подносили вина, послал человека к Зун-н-Нун-беку. Зун-н-Нун-бек, увещания ради, поговорил с мирзами, и они совершенно перестали предлагать мне вино.

Бади-аз-Заман-мирза, услышав, как Музаффар-мирза принимал гостей, устроил собрание в саду; позвали также некоторых моих приближенных беков и йигитов. Мои приближенные из-за меня не пили вина, а если и пили, то пили, закрыв все входы и выходы, в величайшей тревоге. Придя на пир, они тоже либо старались чем-нибудь меня отвлечь, либо закрывались от меня руками и пили в крайнем волнении. Между тем я как бы дал присутствующим общее разрешение, ибо этот пир устроил человек, подобный для меня отцу или брату».

На этот раз Тигр так и не познал наслаждения запретным напитком, однако к женщинам это не относилось. Масума, младшая из его двоюродных сестер, увидела Бабура в обществе старшей царевны, когда он приходил к ней с визитом, и с тех пор все ее помыслы были лишь о нем. Как полагается, мать Масумы сообщила о чувствах своей дочери знатнейшим из местных дам, и было решено, что девушку отправят в Кабул вслед за Бабуром. Она была младшей сестрой его бывшей жены Айши и сразу ему понравилась.

Наконец, посвятив целых двадцать дней еженощным пирушкам и знакомству с городскими достопримечательностями, Тигр снова неожиданно изменил свои планы. «Все настойчиво уговаривали меня: «Перезимуйте в Хорасане», но не позаботились как следует ни о месте для зимовки, ни о том, что необходимо, чтобы перезимовать. Между тем пришла зима, в горах между Гератом и Кабулом пошел снег. Я все больше беспокоился о Кабуле, а эти люди не приготовили ни удобного места для зимних жилищ, ни зимних жилищ на удобном месте. Наконец наступила крайность; мы не могли открыто сказать, что уходим, и седьмого числа месяца шабана выступили из Герата под предлогом выхода на зимовку».

К несчастью, в результате внезапного отъезда Бабур растерял часть своей свиты. Некоторые из его приближенных последовали за ним, но кое-кто не захотел расстаться с бурной жизнью Герата.