Текст книги "Новый дом с сиреневыми ставнями"

Автор книги: Галина Лифшиц

– Это случайно. Я случайно, – лепетала Ласка.

– И ВИЧ-инфицированную больную ты вызвала на анализ случайно на второе октября? Без моего ведома? И послала ее кровь под чужим именем случайно два раза?

– Я… Я не хотела…

– Я хочу, чтобы ты внятно сейчас сказала, что именно ты хотела.

– Я хотела, чтоб все было по-честному, – задыхаясь в рыданиях, выплевывала слезные слова Скалкина. – Я хотела, чтоб она так же мучилась, как я. Почему я должна была страдать, а она жила как ни в чем не бывало? Мне одной плохо должно быть? Меня можно бросить, а ее нет? Пусть бы она знала правду! И пусть бы поплакала, как я плакала.

– Да в чем же она-то перед тобой виновата? – вскричал Олег. – Мне бы мстила! Убила бы меня! Покалечила. Она-то что тебе сделала?

Олег не догадывался, что задался сейчас вечным вопросом всех времен и народов.

«Что она тебе сделала?»

Вот почему, когда мы покупаем что-то новое, обязательно изучаем инструкцию по использованию? Тут даже отвечать не надо. И так ясно-понятно, что мы хотим, обзаведясь этим чем-то, получать пользу, выгоду, удовольствие и так далее. Хотим, чтоб было нам в плюс. Вот мы и читаем, что можно делать, а что нельзя. И что будет, если сделаешь, как нельзя. Что-то может сломаться. Выйти из строя. И иногда даже насовсем. Невосстановимо. Именно поэтому мало кто, кроме неразумных детей, совершает запретные действия с нужной в хозяйстве вещью, зная о возможности сугубо негативных последствий.

Но если дело касается столетиями изученного механизма человеческих отношений, мы становимся слепы и глухи. В собственной жизни мы первопроходцы. Зачем нам чужие правила и инструкции? Каждому из нас (в этом-то и прелесть, и кошмар жизни одновременно) кажется, что мы можем себе позволить установить собственные правила, что наши интересы стоят на первом месте, наши чувства – самые нежные, тонкие и важные. А кроме того, все мы уверены, что сами разберемся в собственной каше, если уж надумаем ее заварить. К черту инструкции!

И, как только инструкции получает черт, каша заваривается – не расхлебать.

Может быть, иногда стоит полагаться на накопленный человечеством опыт? Просто уяснить, как оно может происходить в объективной реальности, а не в грезах, порождаемых всплеском страсти и жаждой энергообмена…

А в реальности, отнюдь даже не суровой и жестокой, просто честной и равнодушной к нашим заскокам, происходит следующее.

Если в семье появляется третий (третья) – тайный, незримый, посторонний, это обязательно когда-нибудь проявится. Как и почему так получается, лучше даже не думать. Просто надо поверить, что проявится, как ни прячь, как ни таи. Причем в самый неожиданный и неуместный момент.

Семейные отношения ни за что не останутся прежними (теплыми, дружескими, родственными, доверительными), даже если один из супругов пока ничего не знает об измене другого. Есть незримый и непонятный пока людям мир, где не нужно слов, картинок, вещественных доказательств. Этот не расшифрованный пока мир чувств тем не менее существует и даст о себе знать, как только предательство совершится.

Что чувствует женщина, идущая на связь с чужим мужем? Она, конечно, знает, что на чужом несчастье счастья не построишь. Она даже не раз повторяла эти мудрые слова, когда речь шла о других. Ей было тогда все яснее ясного. Но это когда о других, чужих и, в общем-то, ненастоящих. Так – фигурках из кукольного спектакля. Ведь чаще всего так и воспринимаются нами посторонние люди. За них не больно, не обидно. Просто – никак. Другое дело – когда больно становится самой. Ой, как же это ощущается-то, мама дорогая!

Наша Таня, которой сейчас не до смеха и не до воспоминаний о прежних днях, а только бы ноги унести из медицинского учреждения, подарившего ей такой букет эмоций, тоже могла бы вспомнить кое-что, вполне невинное, правда, из ее собственной биографии.

Вот незначительный эпизод. Курсовая по истории. Консультант – молодой, слегка за тридцать, профессор. Всесторонний красавец. Юмор – редчайший и тончайший. Постоянный гость на культурном телеканале. Таня старается изо всех сил. Ей интересна тема курсовой. И не только. Ей принципиально хочется понравиться профессору. Проверить на нем свою женскую силу, свои возможности. Просто, чтоб про себя что-то понять? Или не только?

От стараний понравиться, влюбить в себя привлекательного мужчину Таня даже будто и влюбляется в него слегка. Он поначалу не реагирует. Сухо дает советы, иногда издевается над очевидными ошибками и наивностью. Шуток его все боятся, передают из уст в уста. Трепещут. Убить может словом. Может. Но только тех, кто не закален Рахилью. Таня же прошла такую серьезную боевую подготовку по части выслушать колкость, а потом в мгновение ока на нее же и ответить, да так, чтоб наповал… И чтоб все в рамках приличий, чтоб ни к чему не подкопаться, а лишь удивиться и расхохотаться: «Вот так девочка!!! Ну и ну!» И в результате – опаньки! – начинает профессор смотреть по-другому. По-личному. Глаза теплеют. Потом загораются. Потом руки тянутся приобнять… Ну и так далее, и тому подобное…

Таня прекрасно знает, что руководитель ее женат. Мешает ли это знание прикладывать всевозможные усилия для завоевания профессорского сердца? Нет, нет и нет. Для нее это тренировка. Контрольный тест: «Что я могу?» При чем тут какая-то жена? Она, кстати, тоже что-то там такое преподает в универе, и однажды Таня имеет возможность ее увидеть и внутренне даже исполнить ритуальный дикарский танец вокруг воображаемого костра победы. Ну, было б на что смотреть! То есть вообще! Под глазами морщины, овал лица – говорить не о чем, одета – полное позорище, не накрашена, не подстрижена, ногти под корень, грызет она их, что ли? Бесцветная, скучная, никакая. Ну разве они пара: этот красавец на гребне успеха и бесцветная моль?

Молодая старательная студентка уверена: она лучше знает, кто подойдет ее профессору. Она играет в куклы. Для нее и профессор кукла, и тем более его жена: деревянный чурбачок. Главное для нее – ее игра, ее желание победить. Услышать признание в любви, разжечь его интерес, страсть. К счастью, у нее нет цели прибрать его к рукам, женить, использовать. Эта девочка просто играет. И тем не менее вполне разумный мужчина, интересно мыслящий, ярко одаренный, проницательный – вполне попадается на крючок. И в один прекрасный момент, обсудив какой-то очередной кусок ее работы, прощаясь, берет ее за плечи и… И тут в кабинет заходит его коллега, вообще старуха, лет пятидесяти, с седым пучком и всем, чем полагается таким ученым бабкам по форме одежды.

И эта тетка-профессорша все мгновенно, конечно, просекает. И смотрит на Таню с таким презрением, что взгляд этот впечатывается навеки в девичий мозг. Не на профессора жжет глазом ученая тетка, а именно на Таню! Много, видно, таких Тань на своем веку перевидала. При всей юной глупости значение взгляда Таня понимает. Стыдно ли ей? В тот момент – нет. Почему-то потом, с годами становится стыдно. Но в тот момент – просто очень неприятно. И вопрос жгучий вскипает в груди: «А что я такого сделала-то? Подумаешь!»

А теперь самое время вспомнить, как враждебно, и злобно даже, думала она о профессорской второй половине. Ну что она Тане сделала? Чем обидела, помешала? В какие планы вторглась? В том-то и дело, что ничем не обидела и не помешала! Как ягненок не помешал волку из басни. «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать…»

Вот в чем виноваты обычно жены перед любовницами: просто тем, что они существуют! И ох как виноваты! А тут еще муж невзначай какой-нибудь компромат на жену подкинет, обидой поделится с близким человеком. То жена крикнула, то не вовремя уборку затеяла, то позвонила во время совещания, а то – ну, дажестрашно писать такое, но придется – она его не понимает! Представляете, какой бальзам льется в этот момент на душу любовницы? Да? Она-то понимает! И еще как! Как никто и никогда. И никого. И вполне для нее естественно, что ненавидеть она начинает не мужа чужой жены, нещадно использующего ее, любовницы, чувственный потенциал в собственных абсолютно эгоистических целях, а его ни о чем не догадывающуюся жену.

Да, любовнице обидно и больно. Очень сильно больно и невыносимо обидно. Она вынуждена таиться, что временами очень унизительно. Вынуждена врать. Вынуждена сидеть одна в праздники, прощаться тогда, когда ей совсем этого не хочется… Много чего тяжелого, неприятного и оскорбительного выпадает на ее горькую долю. И за все это она так или иначе мечтает отомстить не любовнику, а его жене.

Нравится нам такой расклад, не нравится – это ничего не изменит. Это так. Если муж, отправляющийся в легкий круиз по волнам чужих эмоций, думает, что все будет, как он спланировал, что всегда можно расстаться, если что не так, что все взрослые люди и сами за себя отвечают, его можно даже пожалеть. Но слегка. Ведь и он – взрослый человек. А то, что за собственную наивность и недальновидность придется расплачиваться не только его жене, а и ему самому, он мог бы хоть как-то предположить, осмыслить, смоделировать ситуацию.

Можно потом клясть всех женщин, можно кричать обезумевшей любовнице: «Что она тебе сделала?!», поняв, что жена-то по-прежнему, если не больше, дорога и любима. А можно и чуть-чуть подумать заранее.

Но не нам его учить.

Пусть сам. Сам. Это же его жизнь, в конце концов.

А дальше?

Конечно, конечно! Мы отвлеклись. Пора вернуться к нашим героям.

Пора решить, что делать со Скалкиной. Тане – определиться с дальнейшими планами. Олегу – как-то взять себя в руки.

Скалкина рыдает в надежде на жалость хоть одного из присутствующих.

Кто, ну кто же пожалеет эти бедные заплаканные глазки, утрет эти чистые слезки?

Доктор? А почему нет? Ему-то что? А все пациентки ею довольны. Все ее всегда ему хвалят. И кофе она делает лучше всех, сам сколько раз говорил. Она исполнительная. Дело свое знает. И он, кстати, развелся недавно. Ах она дура! Ах она дура какая! Надо было с ним… Как только узнала про развод? – рыдания Скалкиной усиливаются вместе с появившейся надеждой.

– Ты понимаешь, Скалкина, что самое настоящее уголовное преступление совершила? – задает почему-то доктор совершенно неожиданный вопрос совершенно неожиданным тоном. Похоже, горючие слезы не тронули его зачерствевшее сердце.

– Какое уголовное? – спрашивает Лара, переставая от неожиданности рыдать и даже всхлипывать. – Какое уголовное? Я же никому вреда не причинила. Кому стало плохо?

– Ты воспользовалась своим служебным положением. Ты подлог совершила. В остальном – не ко мне. Где положено тебе разъяснят, что ты не так сделала, – пытается втолковать Александр Иванович.

– А я никому ничего не скажу. Я скажу, что это все вы, вы придумали! И меня заставили! – вопит Скалкина отчаянно.

– Значит, правильно я сообразил, что диктофон надо бы включить, – вздыхает доктор. – Сам себе не верил, а подстраховался. Все записано, Скалкина. Вся беседа наша. Ничего не поделаешь.

– Саш, – говорит вдруг неожиданно для себя самой Таня, уставшая тут быть, – может, отпусти ты ее, а? Пусть идет на все четыре стороны. Мне все равно.

– Нет, – мотает головой Саша. – Не могу. Ты же видишь: она не перестанет. В другой раз, в другом месте… Повторение будет.

– Зачем же ты так? – с болью спрашивает Олег ту, кого в письмах называл «малыш мой родной», причем по большей части искренне, по крайней мере на первых порах.

– А ты думал: использовал меня – и все?! Да?! – орет в ответ Ласка.

– А ты-то сама где была, когда тебя использовали? В магазин ходила? – спрашивает доктор.

Выяснять больше нечего и незачем. Дальнейшая судьба Скалкиной Тане неинтересна. По крайней мере в данный момент. Ей хочется домой. Передохнуть, постоять под душем, позвонить своим, чтоб не волновались, выпить чайку… Зажить своей нормальной, обычной, неспешной жизнью с ее мелочами, обыденностью…

Они уходят вместе. Таня и Олег.

Вместе ли они, и будут ли вместе – этого Таня не знает. Надо просто отдышаться. Что-то понять про себя, про них. И про третьего человека, который уже столько выстрадал вместе со своей мамой. Этому, третьему, требуется много: покой матери, голос отца, возможность расти и появиться на белый свет. На самом-то деле главный сейчас – он.

Чем сердце успокоится?

Олег привез Таню в московскую квартиру. Он хотел остаться с ней и чтобы все пошло по-прежнему. Он уже почти два месяца и жил так, как выбрал. А выбрал он верность своей жене. Было… затмение. Он сумел все преодолеть сам. Так ему казалось.

Но если в истории участвуют трое, то что бы там один из участников ни преодолел, история не закончится, пока каждый не пройдет свой путь до конца. Он раньше этого не знал. Понял только теперь. Как и то, что все теперь изменится в его жизни. А как – он не брался даже предполагать. Сейчас он просто хотел быть рядом с Таней. И только.

В подъезде, у лифта, встретили Лидку. Без синяка. Как всегда ослепляющую яркостью и силой.

– Чего понурые такие? Заходите – поддадим хоть! – позвала Лидка, зазывно глядя на Олега.

Тане стало смешно.

Жизнь продолжалась. Лидка пребывала в поиске. Тем более вариант напрашивался: лоджии рядом, лезть никуда не надо, только ножку за ножкой перекинула – и все. Правда, муж теперь плохо спать стал… И Танька вон нервная вся из себя…

Дома было хорошо. Таня посмотрела на себя в зеркало: пугало огородное. Оделась – ворон пугать. Но распугала ведь! Всех ворон распугала. Она нащупала свою седую прядку на макушке. Интересно – увеличилась после всего этого? Вроде нет. Странно.

Тут позвонила на домашний баба Нина.

– Таньк, ты куда пропала? Нигде тебя нет. А мы старики! Позаброшенные!

– Баб! Мне Олег изменял! Целый год изменял мне, а я беременная! – Таню как прорвало. Наконец-то она могла жаловаться в полный голос. Надо же когда-то и выплакаться окончательно.

– Целый год беременная! – поразилась баб Нина. – Да ты че!

– Год изменял, а сейчас я беременная! – пояснила Таня, еще пуще заливаясь слезами.

Олег стоял рядом и ужасно сострадал.

– Так он тебе с тобой изменял, что ли? – рассердилась бабка.

«Не зря мы – родина Хармса», – решила Таня.

– Ладно, баб, замнем, – сказала она в трубку и засмеялась.

– А что изменил, плюнь, – отреагировала вдруг Нинка. – Он рядом?

– Да, стоит тут.

– Включи-ка селекторную, – потребовала бабка по начальственной привычке.

Таня включила громкую связь.

– Оле-е-ег? – пропела Нинка. – Ты тут?

– Тут, – почтительно поклонился Олег телефонному аппарату.

– Кобель ты засратый, вот ты кто! – загудел певческий Нинкин голос.

– Я очень виноват! – честно и покорно признал Олег.

– Гляди, я с серпом приеду! Сил хватит! – прогромыхала народная мстительница.

– Я знаю! Не надо, – попросил Олег.

«Как же девчонки тогда про серп забыли? Надо будет подсказать», – взяла Таня на заметку очередное орудие мести.

– Танька, переводи на тихую! – велела баб Нина. – Слушай меня. Митька мой тоже раз гульнул. Деда твой ненаглядный. Поняла, что я говорю? Ты одна слышишь? Кобель не слышит? Слушай внимательно.

– Ага, – сказала Таня. Ей отчего-то было весело-весело.

– Гулял, пока я не знала. Как узнала, больше не гулял, – понизив голос до шепота, поделилась Нинка сокровенной памятью сердца.

– Серпом? – заинтересованно спросила Таня.

– Ды что серпом! Только показала… Он сразу в ноги – бух! Гармонист кукуев… Потом расскажу. Не ржи сейчас при своем-то. Построже с ним. Страх должен быть. Не распускай! Отец-то у тебя… С сердцем… Был бы здоров… Ладно. Если что – Рахильку вызовем. Сладим. Другая сила поможет. Береги правнука. Лучше поздно, чем никогда. Пойду деда обрадую. Чтоб не скучал.

– Баб, я тебя люблю, – сказала Таня, забыв про свои недавние слезы.

– А уж я тебя, кровиночку мою ненаглядную, как люблю! Приезжайте со своим, мОзги-то ему повправляем сообща.

– Приедем, баб. Скоро приедем.

Олег радостно кивал рядом.

Не успела Таня положить трубку, раздался новый звонок.

– Ну, – загрохотала Рахиль, – и как это прикажешь понимать?

– Что, Бусенька?

– «Что, Бусенька», – передразнила Рахиль совсем не похожим на Танин писклявым голоском, – а то Бусенька, что ни звонка, ни гудка, ни письма.

– Ладно, Бусь. У меня новость, – начала Таня, глядя на Олега.

Тот запрыгал, умоляюще складывая руки на груди. Ага, испугался, что сейчас ему и с другой стороны привет навесят! Ладно, живи пока.

– Тем более! Новость – так говори, а не молчи две недели подряд! – приказала Буся.

– У меня будет ребеночек. Я беременна, – объявила Таня.

Ей снова почему-то захотелось плакать. Говоря о ребенке, она почувствовала его беззащитность. Сердце ее сжалось от предчувствия любви.

– Ну что ж! – весомо изрекла Рахиль. – Отличная новость! С новым гоем! Передай папаше: наконец-то. Он таки умудрился отстегнуть свои доспехи!

Рахилино громыханье отчетливо доносилось до Олега. Он заулыбался и крикнул в трубку:

– Спасибо!

– Тебе спасибо! – возгласила Рахиль. – Береги жену.

– Фима, ты знаешь нашу новость? Тайбочка беременна! У тебя будет правнук наконец-то! – прокричала она деду Серафиму.

У Тани зазвенело в ухе.

– Береги себя, деточка! – взволновалась внезапно Рахиль. – И никому не говори, чтоб не сглазили. Столько вокруг злых глаз!

– Никому не скажу, – пообещала Таня.

Уже перед самым сном Таня вспомнила, что от Даны было три письма. И что про третье она забыла.

Она скорее открыла почту, нашла среди целого столбца новых писем Данино:

«Танька! Ура! Я так и знала. Ты свободна от страхов. И теперь твое дело – просто ждать. Восемь месяцев ждать и радоваться. Это самое счастливое время, потом поймешь, о чем я. Привет мужу передавай. У вас с ним все теперь хорошо. И так и будет. Можешь мне верить. До встречи в Москве!»

– До встречи в Москве, – сказала Таня Дане.

А самым последним в череде непрочитанных писем было Олино: «Танечка, миленькая моя, как ты? Как вы? Я не хочу, не могу и не буду разделять вас, даже мысленно. Еще и потому, что «вы» раньше состояло из двух «я», а теперь из трех! Помни и думай о долгожданном будущем. Не выдержишь сейчас – и ребенок никогда не научится выдерживать. Будь ему примером. Все забудется, уйдет в опыт. А опыт – самая ценная добыча. Танюша, есть подлая поговорка: «Разбитую чашку не склеишь». Вранье. У нас разбилась старинная фарфоровая чашка. Отдали мастеру. Склеил так, что трещинку найти не можем. Что сейчас? Бережем ее пуще прежнего. Все можно склеить – было бы желание. Но можно и растоптать в пыль. И кому от этого легче? Чашке? Тому, кто растоптал от гневного бешенства? Только воспоминания черные и останутся. Перетерпи. И – жди. Время сейчас – твой главный друг. И я тоже. Я всегда с тобой. Ты можешь положиться на мою помощь и поддержку. Твоя верная Оля».

Она и сама знала, что ее дело сейчас – ждать. Не только появления ребенка. Ей надо было дождаться многого. Доверия мужу, например. Уважения к нему, тепла. Ей надо было дождаться исчезновения смертного ужаса, возникавшего от некоторых воспоминаний. Память – величайший дар человечеству. Без памяти мы бы не выжили. Но бывают переживания, которые просто нельзя постоянно помнить во всей их остроте и беспощадности. И тут нам помогает время, медленно, постепенно, надежно стирающее и укрывающее нашу боль. Все сгладилось, все прошло. Их ожидание нового помогало им идти вперед, не оглядываясь.

Эпилог

Самое лучшее время моей родины – начало лета. Свет повсюду, долгий летний свет. Все вокруг новое: листья, трава. Выводятся птенцы. Все живое тянется навстречу солнцу, дышит надеждой и радостью.

Что ждет нового маленького человека, появившегося на свет ранним июньским утром?

На что он окажется способен? К чему годен?

Все это не важно сейчас.

Сейчас они вдвоем: Таня и новорожденный сын. Они есть друг у друга – это главное.

Младенец спит.

Таня уснуть не может. Она думает о судьбе того, кого привела в этот мир. Иногда ей кажется, что она не имела на это права. Иногда жалеет, что свое материнское право осуществила слишком поздно. Все так, как есть, и не может быть иначе.

Теперь она точно знает, что вся жизнь – терпение, смирение и преодоление.

Она открывает заветную книгу, взятую со стола мужа в самый трудный час ее прошлой жизни. Ту самую, из которой узнала о «пластилиновых детях». Открывает наугад страничку:

 
Счастье снега
Кровавая родина,
Из палаты
Сквозит жаром
Запеканка на стол
Юродивая
С запахом пожара
Мы вдвоем
Двое нас
Я взрослая
Ты взрослее
Ты старше истории
Счастье снега
Морозная осень
Ты – любовь.
Безразличия ради усталого,
а не с Божьего наставления
написала,
нарисовала
я
губки,
носик,
волосики
Перья
Все Во Сне
Мысли,
Кресла,
Печали.
Каждый раз
Будто
проще простого
Говорила
себе мальчик
или девочка
если спросят.
Говорила лишь бы родился
Не больной мой ребенок.
В те минуты еще не любила.
А другие
Любят и носят?
Даже сердце когда стучало
громче и быстрее
О себе я прежней скучала
Тело-Душу жалея.
Ты родился
И почти отвернулись
Наши головы
друг от друга.
А потом нас везли
голых под
чужими
Пеленками,
Тряпками
Я держала тебя
Ворох
Легче легкого. Мягче мягкого.
Ты глядел на меня
Я в тебя вглядывалась
Нас везли на
Край света кажется
А край света
Без нас маялся
От тебя до меня
Струйками
От меня до тебя Струнами
Мы вдвоем
Двое нас
Я взрослая
Ты взрослее
Мы – старше истории
Электричество.
Свет.
Пророчество.
Я не знаю названия выстрела.
Но в любовь превратилась
Заносчивость
В нежность пули.
Два челА
Два чело
И два века
Две судьбы
Сути две
И были.
Нас Господь по макушкам погладил
Мы полюбили
Ты взрослее
Я старше истории
Мы вдвоем
И Нас двое
Нас двое
Счастье снега
Кровавая Родина
Корка тонкого льда
Подо мною. [18]18
  Ольга Артемьева. «Сын».


[Закрыть]
 

Таня видит колыхание прозрачной занавески, солнечные блики раннего лета. Но знает: отныне и до конца своих дней под ее ногами будет «корка тонкого льда». Потому что хранительницы своих детей, матери, всегда ступают по тонкому льду, оберегая и предостерегая.