Текст книги "Новый дом с сиреневыми ставнями"

Автор книги: Галина Лифшиц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Продолжение Олиной истории
VIKTOR

На следующий вечер Таня, в красках описав Оле все, что поведал ей ночью Олег, вспомнила, что рассказ подруги прервался на самом интересном месте.

– Оль, а что было потом? Ты же хотела что-то еще важное рассказать, помнишь?

Ольга вздохнула. Она явно колебалась, взвешивала, сможет ли одолеть это повествование.

Все же решилась:

– А потом… Ладно, расскажу. Как раз после поступления… Помнишь, жара стояла? Я такая счастливая была, что все кончилось и все по-моему получилось… Пошла в наш парк днем. На пляж. Народу полно. Я легла чуть в сторонке, ну, шагах в десяти от людей. Лежу с книгой и ничего не замечаю… Подошел мужик с дикой руганью: шлюха, сука и тому подобное. Я оцепенела. Он меня за волосы всей пятерней уцепил – и в кусты. Почти никто внимания не обратил, как я поняла. А он еще орал: «Я тебе дам, как из дому убегать, шалава!» Я потом поняла, что это прием такой. Все сразу думают, что это или папа с дочкой, или муж с женой отношения выясняют, и не лезут. Дела семейные. Это длилось секунды. Я ничего подобного не ожидала. Мысль пронеслась: сейчас он увидит, что ошибся, отпустит. Да… В общем, изнасиловал он меня. Рот зажал вонючей ручищей… Хрипит, слова такие выплевывает – до сих пор у меня в ушах стоят… Потом не помню, то ли сознание потеряла, то ли что… отключилась на какое-то мгновение. Он встал надо мной и стал ссать… И опять орет, что пусть только попробую в следующий раз без спросу куда пойти… Представляешь, ни один человек глазом не повел, не встал со своего полотенца, не глянул, что там творится. Если всем все по фигу, чего они ждут? Какого порядка? Какого добра?

Ладно… Ушел… Я лежала и думала, что умерла. Все. Нет меня. Тела у меня моего больше не было. И внутри… Все было не мое… Как-то я выползла из этих кустов, подтащила к себе одежду. И тут еще страх жуткий пришел за моих. Я поняла, что, если себя в руки не возьму, не скрою от них все это, они просто умрут. Ну, ты знаешь, они меня поздно родили. Я все время за них боялась, ночью все заходила к ним, слушала, как они дышат. Тебе не понять, у тебя молодые родители были тогда…

– Еще как понять, Оль, еще как понять, – прошептала Таня.

– В общем, как ты понимаешь, некуда мне было идти, кроме как к Машке с Аней. Мама-то моя дома сидела, меня к обеду ждала. Этим уже было по одиннадцать лет. Главные мои дружбаны. Маша мне открыла. Я ей говорю: «Мне надо срочно в душ, пусти». Пошла, час наверное, стояла. До сих пор во сне это вижу. Хорошо, что редко. И вот я выхожу, а Анечка дает мне своей мамы сарафанчик. Ты представляешь, какая умная! Не то чтоб она поняла, что со мной стряслось, но – почувствовала, что ли, что надо сделать. Я теперь уже знаю, что чувствуют они совсем по-другому, чем мы. Им слов не надо. И потом… Она мне показывает на мои шмотки, на подстилку пляжную – все сложила в пакет, ключи от квартиры и книжку мою отложила, а про пакет говорит: «Выбросить?» Я только кивнула. Потом Машка моей маме позвонила: «Оля у нас, с Аней играет. Можно она у нас переночует?» Конечно, было можно. Аня, как медвежонок мягкий, притулилась ко мне, убаюкала. Так мы с ней вместе и уснули. Машка и своим родителям наплела, что мы заигрались и притомились, что моя мама разрешила. На следующий день мои на дачу уехали. Мне можно было с ними не ехать, отказаться: уже большая, студентка. Вот я за два дня как-то очухалась. Анечка от меня не отходила. Если б не она, не знаю, смогла ли бы вообще дальше жить. Я внутри вся пустая и черная была. А она эту пустоту своей любовью наполнила. Куда мне без них, скажи?

– Олечка, миленькая моя! Как же ты мне ничего не рассказала! Я бы была с тобой. Я бы поняла…

– Не могла, Тань. Даже мысли такой не было – кому-то что-то рассказать. Только забыть. Задушить в себе, чтобы не расползалось. Теперь – могу. Ушло почти совсем. Далеко. На жизнь не влияет. Освободилась. Но знаешь, тут еще интересное было. Я этого мужика потом встретила. Зимой. Шел у нашего метро под ручку с теткой и ребенком. Такой, знаешь, в шапке, обычный мужик. Он меня не узнал. Зима. Ничего, кроме носа, не видно. А я его узнала. Меня при виде его рожи ужасом накрыло. Вот тогда, если бы был у меня пистолет или нож, я бы применила оружие. Наповал бы их всех уложила, вместе с дитем. Я пошла за ними. Понимала, что ничего не сделаю. Только ради своих папы с мамой, чтоб они из-за этого подонка не погибли. Но мечтать – мечтать-то я могла! Все увидела: дом, подъезд, куда вошли. Даже догадалась, где живут: свет зажегся на пятом этаже в двух окнах сразу. И стала я туда приходить. Просто приду, сяду на лавочку и сижу. И представляю себе всякое. Ну, например, что дом взрывается. И этот гад сдыхает. Но не сразу. Сначала я к нему подхожу и спрашиваю: «Помнишь меня?» Ну и все такое… Или, например, как у него в квартире начинается пожар. И он весь в огне выскакивает на балкон, а я сижу и смотрю. Он орет: «Помогите!!!» А я – сижу и смотрю. Мне от этого сильно легчало. Но я, конечно, себя извела вконец. Стала как одержимая. Чуть свободная минута, иду к его дому. Жду. Там ребята на площадке тусовались вечерами. Нормальные ребята. Стали со мной говорить, откуда я и что тут сижу. Ну, я наплела, что воздухом дышу, у нас у дома ремонт, сесть негде. Что болела долго, а теперь должна дышать. Так они курить стали в сторону, чтоб не на меня. Траву, кстати, курили.

Однажды опять пришла, дело уже к весне, дни подлиннее. Тут жена этого гада вышла с их сыночком погулять. Он стал канючить, что лопаточку дома забыл. Возле лавки лежала чья-то лопатка, я ее обтерла руками, подала ему. Мамаша заценила. Села рядом. А меня как озарило. Вот не хотела с ними говорить, не хотела с этой лопаткой затеваться, а тут пошло само собой. Помимо моей воли. Я говорю: «Ах, какой хороший мальчик, как тебя зовут, сколько тебе лет?» Он гордо отвечает, как в саду учили, наверное: «Я Вова Сиянко, мне пять лет. У меня мама Лена и папа Витя!» Мама Лена вся аж надулась от гордости – вот как сказал! И я похвалила его от всей души. Мамаша еще прибавила про фамилию, что они такие сиятельные, сияют во всей красе. Я поддержала. Редкая, говорю, фамилия. Первый раз слышу. А как пишется? На конце «а» или «о»? Оказалось, «о». Поковырялся Вова Сиянко в грязи, ушли они. Лопатку с собой унес. Запасливый. А я осталась сидеть. Потом ко мне одна девчонка из компании подходит. И спрашивает: «Ты этих знаешь?» – «Кого – этих?» – «Ну, этих, бабу с сопляком». Я сказала, что первый раз вижу. Она мне: «Ты с ними не разговаривай. У них отец гад. Убить может». Тогда я поняла, что этот скот многим жизнь переломал. И все боятся, молчат, вроде меня. И вот тут я догадалась, что надо делать. Что-то ведь надо было делать, иначе я бы с ума сошла. Я девчонке говорю: «Ты можешь его фото незаметно сделать?» Бред, да? Вроде не знаю их, а фото прошу. Но с другой стороны, все как бы нормально, как само собой разумеется. Она говорит: нет, фото не могу. Фотика нет, а если б и был, боюсь. Я, говорит, тебе его нарисую. Она, видно, подумала, что мне нужно на всякий случай, чтоб остерегаться. Достает из сумки блокнотик и в два счета шариковой ручкой делает точный портрет. Даже выражение глаз бешеное, рот ощеренный. Ни одна фотка не передаст. Она, оказалось, в архитектурном училась, рисунок в профессию входит.

Я пришла домой. Взяла пишущую машинку. Тогда еще компы мало у кого были. Напечатала крупными буквами текст. «Внимание! Будьте осторожны! В доме номер… квартира… улица… живет Виктор Сиянко. Вот его портрет. Он – насильник». Дальше я коротко свои обстоятельства изложила. И просто посоветовала остерегаться. Имя свое я не назвала, конечно. Приклеила к объявлению картинку, пошла в копи-центр и размножила на все деньги, что у меня тогда были. Дальше – просто. Пошла по району и расклеила на каждом столбе. В его подъезде все двери обклеила.

Ты даже не представляешь, как мне было хорошо. Это, знаешь, как после отравления рвет. Вывернуло наизнанку – и полегчало. Смотрю вокруг – весна, птички щебечут. Небо голубое…

– А дальше? Так все и кончилось? Бедная ты, Оленька моя. Я даже и представить себе такое не могла. Думала всегда: ты самая счастливая.

– И хорошо, что так. Если бы меня жалели, я бы расквасилась совсем. И тогда никакой такой случай не подвернулся бы. Концентрация бы не произошла. А дальше… Они, видно, Сиянки эти, стали листочки срывать. Но! Эти мои листовочки все равно появлялись! И не только мои. Кто-то от руки печатными буквами, кто-то – тоже на машинке, но писали примерно одно и то же. Про парк, про пляж, про крики, такие же точно, как он на меня тогда орал. Но с некоторыми бывало и в подъездах, и в подвале. Разные даты. Но общее одно: плакаты выходили всегда с его портретом.

– Не повезло мужику, да?

– Должно было когда-то и не повезти. Много лет везло. Девчонки молчали. Но знаешь, я давно уже наблюдаю: все равно, рано или поздно, весь гной прорывается. Зреет, зреет, а потом наступает критическая точка. И конец. Вот почему-то меня кто-то выбрал, чтоб все это с другими закончилось. Может, потому что я упертая такая. Или не упертая, а просто сдвинутая была. Но увидела-то я его у метро случайно! Я ж его не искала. Это потом… Вот как это понимать?

В общем, поначалу, наверное, жена с ним была заодно. Он ей наплел скорее всего с три короба. Я не знаю. Ну, может, что мстит ему кто-то. Она сначала вместе с ним ходила и все это срывала. Я сама видела. Но каждый день появлялись те же «веселые картинки» с его портретом. Еще там некоторые про особые приметы добавили. Я-то забыла. Но потом тоже вспомнила. У него на животе, ниже пупка, была яркая сине-красная татуировка: VIKTOR. Победитель.

Я все приходила на лавочку. Мы сидели с ребятами, болтали. С этой девчонкой из архитектурного мы ни словом не обмолвились, кстати. Просто все поняли без слов. И вот однажды, почки уже распускаться начали, сидим мы себе. Вдруг вижу: к подъезду тому идут два мента и один в штатском дядька. И ребята говорят: «Наверняка к Сиянкам пошли. Давно пора. Тут про него целые романы с продолжением, а они только прочухались». И тут же, просто минута, может, прошла, открывается балкон, выскакивает этот Сиянко и бряк через перила! Прямо как я себе и представляла! Менты, наверное, в дверь позвонили, он глянул в глазок, у него нервы и не выдержали. Он же явный псих был. Говорили, он не сразу помер. Валялся на земле, хрипел. Ребята потом подошли глянуть, как только «Скорая» подъехала. Но когда в машину носилки задвигали, это был уже труп. Я не видела. Хотя и хотела. Боролась с собой. Но я себе твердила, что, если подойду и буду хотя бы внутренне глумиться, все – превращусь в него. Он в меня переселится. А так хотелось мечту осуществить. Но нельзя. Нельзя ни в коем случае.

– Ты и так все, что могла, сделала, – потрясенно произнесла Таня.

– Это случай. Везение.

– А мой духовник говорит, что в христианстве нет понятия «случай». Понимаешь?

– Понимаю…

– Но Бруно все-таки знает. Ему ты смогла рассказать, – удивилась Таня.

– Представь, рассказала, еще когда и мысли не было влюбиться. О России говорили. Он все восхищался культурным наследием и потенциалом. Вот я ему и рассказала, чтоб с облаков немножко спустить.

– А он?

– Сказал, что я очень сильная. Сейчас, когда не раз в России побывал уже, говорит, что нигде не видел такого сочетания редчайшей низости и редкостной высоты. Не может даже прогнозировать, что перетянет.

– Одно могу сказать, Оль. Я рада, что ты здесь. Делом любимым занимаешься, никто тебе не мешает. Дети твои в покое растут.

– Это – да. А все равно – скучаю и люблю. Необъяснимо… А насчет «никто не мешает» – не идеализируй. Я иностранка. Благодаря замужеству – гражданка Швейцарии. Это хорошо. Но без этого… Очень сомневаюсь. Здесь ведь не райские кущи. Разные люди попадаются. Были и упреки, зависть. Ну, вроде нашего – «пынаехали тут», понимаешь? С меня здесь вдвойне спрашивается. Ну – пусть. Так даже лучше. Не дают расслабиться. В главном ты права: дело всей жизни есть, дети есть. Жаловаться грешно. Да и не на что.

Открытия

Дата отлета

День начался с открытия. Таня проснулась бодрой: спала крепко, без снов, и утром не испытала привычного теперь при пробуждении ужаса. Светило раннее солнышко, коровы динькали своими звучными колокольчиками на пастбище.

– Послезавтра уже улетать, – легко подумала Таня. С сожалением, но без печали.

Сегодня после обеда обещала позвонить Дана, сообщить результаты госпитальных тестов. У нее был ответственный день: она оперировала на глазах коллег, показывала свой метод.

Таня быстренько умылась, оделась и вышла к завтраку. Было чуть больше семи утра. На кухне витали чудесные запахи: кофе, домашний хлеб.

– М-м-м-м, вкусно пахнет! Есть хочу, – плюхнулась Таня на свой привычный стул.

– Секунду-секунду! – Оля что-то помечала в своем ежедневнике. – Тань, скажи-ка мне, во сколько у тебя послезавтра самолет. От этого зависит, кто тебя повезет – я или Бруно.

Таня мгновенно вернулась с сумкой, в которой хранилось все: паспорт, деньги, ключи и, конечно, обратный билет.

– Вот, Оль, смотри сама, во сколько и что.

Оля вгляделась и завопила:

– Танька! Мамочки! Ты ж сегодня летишь! На дату-то посмотри! Какое послезавтра!

Именно! Улетать ей надо было сегодня. В каком же она была состоянии, что все перепутала? Вообще ничего не соображала? Она внезапно вспомнила, как Лика бубнила ей про скидки на определенные даты. Скидки были именно на определенные даты, вот Лика и сделала ей такой билет. И много раз повторяла дату вылета и прилета. А Таня не слушала, ей было не до того.

– Какое счастье, что я дела в дневник заносила! – удивлялась Оля.

Время по-быстрому собраться у Тани было. И позавтракать, и попричитать над собственной рассеянностью.

Дане звонить было бесполезно: она оперирует.

По пути в аэропорт Таня послала ей эсэмэс: «Оказалось, улетаю сегодня, пришли результаты на мейл».

Олегу звонить не хотелось. Она даже была рада, что все получается именно так. Как в анекдоте: «Приехал муж из командировки…»

Уже сидя в самолете, Таня вспомнила, как каждое утро вписывала Оля дела в свой дневник. Вот что надо перенять. Тогда таких идиотских ситуаций, как сегодня, с чудом обнаруженной датой вылета, не случится. Причем записывать все надо, сверяясь с документами. С билетом, например. Если б она это делала, то, как бы ни была расстроена, обязательно в дату возвращения вникла бы.

Новую жизнь надо начинать, не откладывая. Таня достала записную книжку. С чего начать? У нее сейчас только одно на уме: решение вопроса – да или нет.

Она заглянула в календарик, отыскала дату.

Первое октября. День, когда она узнала и про свой результат анализа на ВИЧ, и про беременность. Да, особый денек! Таких у человека много не бывает, не выдержит попросту мозг.

Итак, пишем:

«1 октября – первый визит к А.И.;

2 октября – должна была поехать на повторный анализ, но вернулась, так как засыпала за рулем. Спала весь день;

3 октября – повторный анализ;

4 октября – полет в Швейцарию;

5 октября – анализ в клинике Цюриха;

16 октября – возвращение в Москву (планировалось вернуться 18-го!)».

Над последней датой Таня задумалась и приписала:

«16 октября: узнать у Даны результат анализа в Цюрихе. Поговорить с Олегом».

Да! Именно сегодня Таня поговорит с Олегом обо всем: о том, как страдала эти дни, об ожидании ребенка, о… все остальное будет зависеть от одного слова – «да» или «нет».

Получается, сегодня – день решающий.

Перед вступительными экзаменами, когда Таня совсем устала бояться и не знала, где взять силы, папа посоветовал:

– Ты, главное, знай, что через десять дней все это закончится, не важно даже как. Главное: через десять дней – все. Наступит другая жизнь. В любом случае – легче прежней. Передохнешь. А на эти десять дней соберись с силами.

Совет помог. И всегда потом помогал, если требовалось собраться с силами.

И сейчас Таня подумала: «Ничего. Сегодня я продержусь. А завтра все будет по-другому. Плохо ли, хорошо ли, но иначе. На сегодня надо просто собрать все силы и прожить день, ничего не упуская. Хорошо, что набралась сил в швейцарских горах».

Вот мы и дома!

Швейцарские силы в Москве расходовались удивительно быстро. Они отнимались на каждом шагу: хмурыми молодыми пограничницами, сразу словно дававшими «москвичам и гостям столицы» понять, что Москва слезам не верит и приветливой быть не собирается; таможенниками, потребовавшими положить чемодан на просвечивание и отказавшимися помочь его приподнять, даже когда Таня сказала, что беременна («Это не наша проблема»), и, наконец, таксистами, поначалу требовавшими за поездку плату, куда большую, чем цена полета до Цюриха.

В Москве уже прошел первый снег. Все правильно, так и должно быть, на праздник Покрова обычно ложится снежок. Но все казалось странным: улетала из золотого города, а вернулась в бело-серый. Этому первому снегу, конечно, суждено растаять, золотая осень еще немного порадует. Потом настанет настоящая зима.

Небо, похожее на матовое стекло, совсем не пропускало солнышка. Как ни прогоняй, в душу залезла обычная тягучая печаль.

Доехать бы уж скорей и отдышаться дома перед грядущими новостями.

Наконец прибыли. Шофер, отметивший внешний вид дома, немедленно заговорил об увеличении платы за проезд. Очень оскорбился, когда Таня отказала. Даже вещи не помог на крыльцо занести.

– Все нормально! Это нормально. Просто я дома, – уговаривала себя Таня. – Вот сейчас запру за собой кованую дверь, отгорожусь от всех злобных уродов и отдышусь.

Но в прихожей почувствовала себя совсем без сил. Неужели все испарились? И так быстро? Обычно на дольше хватало…

– Нас теперь двое, – вспомнила Таня. – И надо думать только о хорошем.

Она бросила вещи у порога и, не разуваясь, пошла в кабинет Олега. Он находился на первом этаже. Ей хотелось скорей заглянуть в свою почту, вдруг пришел имейл от Даны? Собственно, она так часто делала. Ведь вся их общая жизнь проходила внизу: тут располагались и кухня, и спальня, и гостиная. Олегу, как он говорил, даже не нужен был офис в доме, ему на работе деловых отношений хватало. Это она так решила, что, по справедливости, у каждого из них должно быть собственное деловое пространство. Ее кабинет был наверху, потому что она по большей части работала дома. Ей важно было уединиться, чтоб никто не отвлекал. А Олегу что? Только в почту по-быстрому заглянуть…

Снаружи еще стоял день, но в комнате не хватало света. Таня одновременно дернула за металлическую цепочку настольной лампы и стукнула по первой попавшейся клавише компьютера: была уверена, что Олег, как обычно, не выключил его. Экран тут же засветился. Она уселась в кресло напротив и только тогда внимательно глянула. О! Письмо какое-то маячит. Даже не вышел из Интернета. Она собиралась свернуть письмо, вдруг это что-то нужное, поэтому он в спешке все так и оставил. В глаза бросились слова:

«Здравствуй, малыш мой родной!..»

Она почувствовала, как кровь бросилась ей в голову. Она не хотела догадываться. Но она уже знала. Это письмо – не ей. За все долгие годы вместе муж называл ее десятками ласковых слов, но этими словами – никогда.

Много было в ее прежней жизни этих самых «никогда».

Никогда она не читала чужих писем. Напрочь отсутствовали интерес и желание это делать.

Никогда не думала, что придется ей пережить то, что она сейчас переживает.

Никогда не представляла, что будет сидеть в своем любовно выстроенном семейном доме и с отвращением к собственной жизни читать любовное письмо мужа, обращенное не к ней.

Это потом можно спросить себя: «Зачем я это сделала?»

Это потом можно даже размышлять: «Не лучше ли было прекратить чтение?»

Но даже потом она бы честно ответила себе самой: я это сделала потому, что могла сделать только так, а не иначе. Я должна была узнать правду. И правда эта сама пришла ко мне, я ничего не выискивала, не выслеживала, не подслушивала. Так получилось. Значит, так было надо.

Она читала:

«Здравствуй, малыш мой родной! Сегодня день без тебя. Поэтому пишу. Как ты прожила его без меня? Без нас? Твой ОК».

Подпись, излучающая позитив. Инициалы имени успешного человека говорят сами за себя. Олег Красильников – ОК. Попробуйте только после этого не поверить, что у этого человека все в полном порядке. Жена есть, любовница… «и… изнасиловали вчера…» – «Счастливая вы, Марь Иванна…»

Письмо было послано… о-о-о, как давно… Чуть больше года назад. В сентябре прошлого года. Из Марокко он «малышу» пишет. Это они тогда вместе, Таня и Олег, полетели на три дня в Марокко. Выдались три свободных дня. Он настоял. Стройка была в разгаре, они оба измотались, торопили рабочих, хотели скорей все закончить, чтоб осталась только внутренняя отделка. Решили перевести дух. И было хорошо тогда вместе. Спокойно.

Нет. Этого не может быть!

Таня потрогала себя за щеки, подергала за волосы. Это она? Или уже нет?

«Родной малыш» отвечал многословно. Таня уже давно заметила, что женщины в ответ на единственную ласковую фразу мужчины исторгают полноводные словесные реки, в которых главная химическая составляющая – вечная-единственная-чистая-светлая-верная-надежная любовь. Тут было то же самое. Такие письма Таня обычно придумывала героиням своих сериалов. Юная красавица, обливаясь слезами, водила ручкой по листу бумаги, а ее же голос за кадром проникновенно читал то, что за день до этого в спешке и с ненавистью к самой себе за пошлое занятие сочинила Таня. Это письмо и было, как под диктовку сериала, написанное:

«Милый Красик! Что у тебя сейчас? Еще день? У нас вечер. Еще светло. Но для меня весь день прошел в темноте, ты далеко, так далеко, что страшно представить. Когда ты уезжал в Питер, я думала, что это ничего. До Питера я, даже если поезда перестанут ходить, самолеты летать, машины остановятся, все равно дойду пешком. За две недели, за месяц, но дойду же! А сейчас – никак. Море не переплыву. Я плохо плаваю, Красик мой. Какое счастье, что ты есть. Спасибо тебе за все. Спасибо за подарок, я сегодня его получила. Такие цветы! Я никогда не видела таких прекрасных цветов. Представь, я обалдела, когда в дверь позвонили рано утром, я даже испугалась. Открыла только, когда сказали, что от тебя цветы. И мишка! Какой он мягкий, чудесный! Я его сейчас целую вместо тебя. Целую, целую глазки, ушки, даже попку. Когда же мы будем друг друга целовать? Хочу тебя еще попросить. Не дари мне больше подарков. Мне не надо. Совсем ничего мне не надо от тебя. Только одно: ты сам. Даже не люби меня. Моей любви хватит на двоих. Люблю тебя. Люблю. Люблю. Окутываю облаком любви. Скорей возвращайся, любимый. Твоя Ла. ска».

Цветы ей посылал! Через Интернет заказывал! Это она, Таня, его как-то надоумила про интернетные посылки. У руководительницы его научной был юбилей, вот жена и подсказала: «Сделай это красиво». Вместе тогда выбирали по картинке: корзина цветов, а к ней шампанское и конфеты. Теперь мальчик подрос, выучился. Теперь шлюхам своим посылает цветочки, цветуечки-цветуйки.

Таня вскочила и побежала к зеркалу в прихожей. Она почему-то хотела увидеть себя в зеркале. Наверное, чтоб убедиться в собственном существовании. Но она себя не увидела. Потолклась у зеркала, забыв, зачем бежала. Схватила с вешалки меховую безрукавку: ее бил озноб. Вернулась к компьютеру.

Пазл сложился. Теперь понятно: все эти анализы, все – туфта. Понятное дело: сколько ни сдавай крови, на что ни надейся, а вирус иммунодефицита человека ей передан мужем, которому она доверяла абсолютно. Больше, чем себе. А он доверял «малышу», своей Ла. ске. Вот ее адресок: la.ska22@… Наверное, ей 22 года, этой ласковой Ласке. И письма эти пишет она, как под копирку, многим Красикам, Сереньким, Сашуням… Скольких она, интересно, заразила?

Таня завыла. Так воют волки, решившиеся на кровавую тризну.

«Неродившиеся пластилиновые дети»… Откуда это? Где она видела это? И этот ребенок будет просить ее родиться? Его ребенок? Предателя! Она его вырвет из себя. Пусть будет… пластилиновый.

Одно хорошо. Таня счастливо засмеялась. А ведь хорошо! Очень хорошо! У него ВИЧ! И у «малыша его родного» тоже! И делать ничего не надо! Просто ждать и просить у Бога, чтоб дал ей дни посмотреть, как будут сдыхать ТЕ.

Таня включила принтер и принялась распечатывать всю Олегову переписку, письмо за письмом. Экран слепил ее. Глаза слезились. Она не плакала, нет. Просто слезились глаза. Писем в этом его ящике было не так уж много. Особый адресок. Для специальных случаев. Она-то, жена, к особо приближенным, видимо, не относилась и адреса этого не знала. Кто тут его корреспонденты особой важности? Только Ла. ска22, Айрин Фишер – сука, втерлась в конфидентки, да уведомления от всяких интернет-магазинов о доставке цветов, вот еще бронирование и покупка билетов, вот оплата отелей, это все потом, потом. Пусть распечатывает.

Времени прошло совсем мало: не больше пяти минут. Но это для людей. Для тех, кто живет человеческой жизнью. Таня же превратилась сейчас в существо совсем другого порядка. Нет, не в ведьму. Ах, как хорошо бы стать ведьмой, как Маргарита. Но Маргарита – любила. И Мастер ее любил. Маргарита мстила внешнему миру, терзавшему ее мужчину. Таня думала о мести самой себе. И той части себя, которая была ее мужем. Как на венчании говорится?

«И станут одна плоть».

А как жить этой «одной плоти», единому телу, если в него вторглось тело инородное? «Малыш» – со своими претензиями на самую главную любовь… Организм, пока он живой и здоровый, не может не отторгать это инородное, не может не сопротивляться, не ужасаться, не испытывать страшные муки…