Текст книги "Музей Квартира Пушкина на Арбате"

Автор книги: Галина Светлова

Соавторы: Галина Светлова,Фаина Рысина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Светлана Тихоновна Овчинникова, Фаина Шлемовна Рысина, Галина Георгиевна Светлова
Музей 'Квартира Пушкина на Арбате'

(По музеям и выставкам)

МУЗЕЙ «КВАРТИРА ПУШКИНА НА АРБАТЕ»

МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ

1989

ББ.К 83.3 PI

лб 0-35

Рецензент Л. Ф. КЕРЦЕЛЛИ

Художник Г. РАСТОРГУЕВ

Овчинникова С. Т., Рысина Ф. Ш., Светлова Г. Г.

0-35 Музей «Квартира Пушкина на Арбате». – М.: Моск. рабочий, 1989. – 80 с.

Книга посвящена одной из уникальных московских Пушкинских меморий – дому № 53 на Арбате, где поэт вместе с молодой женой прожил с февраля по май 1831 года. 18 февраля 1986 года здесь открылся музей «Квартира Пушкина на Арбате». Авторы рассказывают о важнейших событиях в жизни поэта, связанных с арбатским особняком. Значительная часть книги посвящена экспозиции музея, бесценным пушкинским раритетам, представленным в ней. Интересны сведения о дальнейшей судьбе дома на Арбате, а также о жизни этой древней московской улицы в пушкинское время.

4403000000 – 223

О____________________ 82-89

М172(03) – 89

ISBN 5-239-00169-3

ББК 83.3 Р1 лб

Издательство «Московский рабочий», 1989

Старые москвичи с давнего времени знали этот дом в конце Арбата, недалеко от Смоленской площади. Маленький, неказистый, неопределенного цвета (сейчас, после реставрации, уже трудно и вспомнить – то ли серого, то ли желтоватого), зажатый между многоэтажными постройками начала XX века, он многие годы пробуждал фантазию: где-то здесь, на втором этаже, за этими окошками, в далеком 1831 году жил Пушкин… На примелькавшемся арбатском строении лежал отблеск поэзии и тайны.

…Москва – родина Пушкина. Здесь он прожил первые двенадцать лет – годы, когда складываются душа, характер, мысли. Город своего детства поэт запомнил навсегда. Он восхищался Петербургом, воспевал его «строгий, стройный вид», был привязан к Михайловскому. Ему хорошо работалось в пустынном Болдине. Его пленяла романтическая полуденная красота Крыма и Кавказа. И все-таки первой, самой глубокой и нежной, сыновней любовью он любил именно Москву. Он мог сердиться на лень и «татарское убожество» московских обывателей, но и гневаясь, и раздражаясь, Пушкин не мог жить без Москвы, гордился ею, постоянно писал о ней. В пятнадцатилетней разлуке, среди мелькающих впечатлений, с острой ностальгической тоской он вспоминал шумную и забавную пестроту нестройных московских улиц, улочек, переулков, дворцы и деревянные сарайчики, воздух Москвы – воздух детства.

Нигде и никогда Пушкин не был так восторженно принят обществом, как в Москве в 1826 году, после возвращения из Михайловской ссылки. С этого времени поэт бывал в «отставной» столице почти ежегодно, а иногда и по два-три раза в году. Москва подарила Пушкину невесту, жену, семью. В Москве он венчался. На Арбате он прожил первые месяцы семейной жизни.

В столице сохранилось множество особняков, дворцов, театров, где Пушкин бывал, где гостил у друзей или танцевал на балах. Но квартира, которую он нанимал для себя, где чувствовал себя дома, – была только одна – арбатская квартира. Дом, где родился поэт, не сохранился, тем драгоценнее для нас это двухэтажное здание близ Смоленской площади. Совсем недавно у нас на глазах к февральским дням 1986 года оно было восстановлено в прежнем своем виде и начало новую жизнь: здесь открылась «Квартира Пушки– на на Арбате» – первый в Москве мемориальный пушкинский музей.

Пройдем же по его тихим залам. Вдумаемся в непростую, нетрадиционную экспозицию. Неторопливо всмотримся во все эти портреты, картины, рукописи, книги, вещи, «сохраненные судьбой», пришедшие из начала прошлого века и рассказывающие нам о бесконечно далеком и дорогом нашему сердцу времени, о жизни Пушкина в Москве, «во втором ярусе большого дома на Арбате, между церквами Николы в Плотниках и св. Троицы», как определил его местоположение историк П. И. Бартенев.

ПУШКИН В МОСКВЕ

5 ДЕКАБРЯ 1830 ГОДА – 15 МАЯ 1831 ГОДА

«УЧАСТЬ МОЯ РЕШЕНА…»

Перенесемся на полтора столетия назад – в ту давнюю зиму 1831 года, когда Александр Сергеевич Пушкин и его юная жена поселились на втором этаже арбатского особняка. Вглядимся пристальнее в жизнь поэта, постараемся понять, что занимало, волновало, тяготило, радовало его в то время.

Чтобы «арбатские» месяцы 1830 – 1831 годов отчетливее проступили перед нами из глубины времени, вспомним, что за два года до этого, в самом конце 1828 года, Пушкин на балу у танцмейстера Иогеля увидел 16-летнюю необычайно красивую девочку – Наталью Гончарову. Она только недавно начала выезжать, но молва о ней уже гремела. В свете восхищались ее одухотворенной, романтической прелестью, называли одной из первых московских красавиц.

Очарованный поэт вскоре сделал ей предложение и получил неопределенный ответ. Около двух лет продолжалась история пушкинского сватовства. Согласие было получено лишь в апреле 1830 года.

«Участь моя решена. Я женюсь…

Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством – боже мой – она… почти моя…

Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»

Так пишет Пушкин в незавершенном отрывке, начатом весной 1830 года, сразу после помолвки. С этого времени постоянно возвращается он к мысли о возможности счастья для него.

В самом конце августа 1830 года с неспокойной душой Пушкин уезжает в Болдино для раздела имения, часть которого перед женитьбой передал ему отец. «Я уезжаю, рассорившись с г-жой Гончаровой, – пишет он своей близкой приятельнице княгине В. Ф. Вяземской. – На следующий день после бала она устроила мне самую нелепую сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я по чести не мог стерпеть. Не знаю еще, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь… Ах, что за проклятая штука счастье!»

И о том же – невесте: «Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, – я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить… быть может, она права, а не прав был я, на мгновение поверив, что счастие создано для меня».

И то же самое – П. А. Плетневу. «Черт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан».

А потом были три месяца осеннего болдинского уединения, три месяца беспокойства, тоски, ожидания – и необычайного, почти невозможного для человеческих сил творческого взлета. «Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал, – сообщает он Плетневу. – Вот что я привез сюда: 2 последние главы «Онегина», 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400)… Несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы» и «Дон Жуан». Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все… Написал я прозою 5 повестей…»

Запертый холерными карантинами, Пушкин живет в Болдине до декабря. Лишь в начале месяца ему удается прорваться через заставы и приехать в Москву к невесте. «Милый! я в Москве с 5 декабря», – пишет он Плетневу. А московские жандармы оповещают начальство: «…прибыл из города Лукоянова (близ Бол-дина. – Авт.) отставной чиновник 10-го класса Александр Сергеев Пушкин и остановился Тверской части 1-го квартала в гостинице «Англия»…»

Так начался этот пятимесячный период московской жизни Пушкина: 5 декабря 1830 – 15 мая 1831 года – тревожное, нервное и все-таки светлое, переломное время, в которое вместились мрачные мгновения и наивысшее для Пушкина ощущение счастья. Калейдоскоп чувств, размышлений, событий, от самых важных до мелочей, от бракосочетания 18 февраля, от авторского восторга по поводу выхода в свет «Бориса Годунова» до растерянности от сознания того, что вышли все деньги, что сегодня кончилась последняя сотня, – вот что такое эти пять с половиной месяцев. Встречи, знакомства, дружеские пирушки, масленичные катания, визиты, родственные обеды… И вереница людей: литераторы, актеры, журналисты, карточные игроки, светские знакомые, поручители на свадьбе, чиновники Опекунского совета. Благовоспитанные, утомительные и необходимые беседы с «московскими тетками» – так называл Пушкин родню невесты; веселый и язвительный «треп» с князем П. А. Вяземским; вдохновляющие, будоражащие ум исторические и политические споры с М. П. Погодиным; настороженные любезные переговоры с журнальным противником Н. А. Полевым.

Первые недели Пушкин жил в гостинице. Но в феврале 1831 года в его письмах появляется новый адрес: «Пиши мне на Арбат в дом Хитровой». «Mon ad-resse: дом Хитровой на Арбате». «Книги Бе-лизара я получил и благодарен. Прикажи ему переслать мне еще Crabbe, Wordsworth, Southey и Scha-kespeare в дом Хитровой на Арбате».

Пушкин нанял квартиру в арбатском особняке 23 января. Дом принадлежал старинному дворянскому семейству Хитрово. Подробнее об этой семье мы расскажем в последней главе книги. А сейчас заметим только, что в зимние месяцы 1831 года хозяев в Москве не было.

В самом начале февраля, перед свадьбой, поэт перебрался на Арбат. Квартира была приготовлена к приему молодой жены. Пять комнат, в которых жили Пушкины, находились во втором этаже: зал, гостиная, кабинет, спальня, будуар. К сожалению, нам почти ничего не известно об убранстве этих комнат. Сохранились лишь воспоминания Павла Петровича Вяземского, сына Петра Андреевича, о том, как он десятилетним мальчиком принимал участие в свадьбе Пушкина и «по совершении брака в церкви, отправился вместе с Павлом Войновичем Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, никогда мною не виданное и не слыханное собрание стихотворений Кирши Данилова. Былины эти, напечатанные в важном формате и переданные на дивном языке, приковали мое внимание на весь вечер».

Вот и все, что мы знаем о квартире Пушкина в Пречистенской части, как писали в своих донесениях о поэте московские жандармы. Но о жизни Пушкина в доме Хитрово, вообще о московской жизни поэта в этот период нам известно довольно много. В некоторые месяцы мы можем очень подробно, почти по дням, проследить: что делал поэт, где он бывал, кто приезжал к нему, что он читал и проч. и проч.

В это время Пушкин почти ничего не пишет. «…Не стихи на уме теперь» – вот его собственное признание. И все-таки даже в эти дни, наполненные заботами об устройстве семьи, дома (и в прямом и в переносном смысле), он не перестает быть литератором, историком, политиком. В его письмах очень скупо, целомудренно – о свадьбе, о невесте, о любви. И много о литературе, о журналах, о своих и чужих стихах. В воспоминаниях и дневниках людей, общавшихся с ним в это время, мы постоянно встречаем отголоски его мыслей, споров, ощущаем круг его интересов, который никак не мог ограничиться мыслями о женитьбе. Даже на «мальчишнике» – холостой пирушке накануне венчания – о чем говорят молодые люди, собравшиеся у Пушкина проводить приятеля в женатую жизнь? «Там Баратынский и Вяземский толкуют о нравственной пользе», – не без иронии записывает в дневнике Погодин.

18 февраля – торжественный день. После венчания молодые едут домой, на Арбат. Там их ожидает ужин, чинный и парадный. А Пушкин – так вспоминают очевидцы – вдруг заводит речь о былинах Кирши Данилова, о «звучном народном русском языке», о собирателе песен Петре Киреевском. Наверное, родня невесты была очень удивлена таким «не свадебным» поворотом разговора.

Чтение друзьям произведений, написанных в Болдине, и доверчивое ожидание их товарищеского суда; нескончаемые споры о «Литературной газете» и «Северной пчеле», о стихах Вяземского, Федора Глинки и молодого Деларю, об итальянской октаве в русском стихосложении, о романах Загоскина и т. д. и т. п. Всем этим буквально пестрят мемуарные и эпистолярные свидетельства этих месяцев.

Пушкина – государственного мыслителя, гражданина – чрезвычайно занимают европейские события: июльская революция во Франции и польское восстание. К этим общественным катаклизмам постоянно возвращается мысль поэта.

В конце 1830 года выходит в свет «Борис Годунов» – любимое пушкинское детище. Произведение, написанное пять лет назад в михайловском уединении, трагедия, от которой поэт ждал серьезнейших перемен для русской сцены, наконец напечатана. Пушкин по-детски счастлив. Он ловит малейшие похвалы «Борису Годунову», дарит книги друзьям, хлопочет о выкупе экземпляров, боится надеяться на успех (заранее предрешает провал) и все-таки надеется.

Трагедия была принята более чем холодно. На гениальное создание обрушивается шквал непонимания, тупости, насмешек, косности. Откровенно враждебны отзывы о «Борисе Годунове» в переписке современников. Ругают дружно все: и враги, и друзья, и читатели, и литераторы. «…Борис Годунов его очень слаб» (Е. А. Энгельгардт). «Добро бы хоть в эти пять лет поправлял его, а то все прежнее и все не то, чего ожидать следовало» (Н. М. Языков). «…Галиматья в шекспировском роде» (В. А. Каратыгин). «…Это отрывки из русской истории, а вовсе не поэтическое произведение, достойное этого имени» (В. С. Печерин). «Возвращаясь к «Борису», желаю спросить: что от него пользы белому свету?… Я его сегодня перечел в третий раз – и уже многое пропускал, а кончил, да подумал: 0 (т. е. нуль)» (П. А. Катенин).

В журнальных статьях интонации более сдержанные. Есть несколько хвалебных рецензий; но они до удивления пусты. Не говоря уже о цветистых комплиментах вечно восторженного князя Шаликова в «Дамском журнале», как, в сущности, поверхностны и великолепные периоды молодого Гоголя в его незаконченной статье о «Борисе Годунове»: «Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт!… О, как велик сей царственный страдалец! Столько блага, столько пользы, столько счастия миру – и никто не понимал его… Над головой его гремит определение…» – и т. д. Во всех этих восклицаниях звучит как будто какое-то недоумение перед созданием, намного опередившим свой век, принадлежащим будущему.

А какой «букет» ругательных откликов мы находим в периодической печати той поры – от снисходительного похлопывания по плечу в пространной статье радикала Н. А. Полевого до шутовского издевательства в газете «Северный Меркурий»:

«Имея честь поздравить почтеннейшую публику с выходом сего давно ожидаемого творения, считаем обязанностию донести, что мы решаемся читать оное не иначе, как по десяти страниц на день, руководствуясь в сем случае известною пословицею: «хорошего понемногу!…»

Анонимный же автор брошюрки «О Борисе Годунове, сочинении Александра Пушкина. Разговор помещика, проезжающего из Москвы через уездный городок, и вольно практикующего в оном учителя российской словесности» написал бесхитростно, от чистого сердца: «Можно ли было ожидать от Пушкина такой галиматьи?»

…Внимательно всматриваясь в эти месяцы, мы видим постоянное столкновение, переплетение самых противоположных чувств, страстей, событий: рядом с Пушкиным, самозабвенно спорящим с друзьями, радующимся выходу «Бориса Годунова», погруженным в литературную и политическую жизнь России и Европы, встает совсем другой Пушкин – человек, затерянный в повседневной светской толчее.

Положение обязывало. Приходилось «кружиться в свете», потому что в Москве, по выражению Пушкина, «живи не как хочешь – как тетки хотят». Он то обедает в Английском клубе, то гуляет по Тверскому бульвару, то танцует на балу у Екатерины Алексеевны Долгоруковой, известной московской барыни, то он в гостях у графа Потемкина на Пречистенке, то едет с визитом к Ивану Александровичу Нарышкину, посаженому отцу Натальи Николаевны, то снова на балу – у Анастасии Михайловны Щербининой, то на маскараде в Большом театре, то на блинах у Пашковых, то на масленичном катанье, то сам дает бал на арбатской квартире. Москва этой зимой веселилась напропалую. Еще не угасли последние вспышки холеры, а балы, маскарады, спектакли, концерты, катанья и гулянья закружились лихорадочным вихрем.

Наверное, во всех этих увеселениях была для Пушкина и радость. Наверное, он был счастлив, любуясь на полудетский восторг Натальи Николаевны. Наверное, было приятно внимать восхищенному шепоту «она прелестна», «красавица писаная», «совершенство красоты», «прелесть как хороша». И все-таки он предпочитал тишину своего кабинета или долгие разговоры с друзьями. Все-таки лучше было сидеть с Баратынским и читать ему только что законченные «Повести Белкина», слушая, как экспансивный Евгений Абрамович «ржет и бьется» от удовольствия. Или болтать с Нащокиным. И среди всех балов, обедов и визитов его не оставляли тревога и мысли об утраченной независимости. Он любил повторять шутку Баратынского о том, что «в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. До селе он я – а тут он будет мы. Шутка!»

Необходимость постоянных столь непривычных, несвойственных ему меркантильных соображений, мелких денежных расчетов расхолаживала, замутняла жизнь. «Через несколько дней я женюсь: и представляю тебе хозяйственный отчет, – пишет он Плетневу около 16 февраля, – заложил я моих 200 душ, взял 38 000 – и вот им распределение: 1-1 000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым – пиши пропало. 10 000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17 000 на обзаведение и житие годичное».

А это – из письма Нащокину: «…взял с собою последнюю сотню… коли можешь, достань с своей стороны тысячи две». И снова Плетневу: «Деньги, деньги: вот главное, пришли мне денег».

Расходы были огромные. Наталья Ивановна устраивала скандалы Пушкину и за отсутствие денег, и за его «безбожие». «Пушкин ей не уступал, – пишет биограф поэта П. В. Анненков, – и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в ее семейство, отвечал: «Это дело вашей дочери, – я на ней хочу жениться, а не на вас». Подруга Натальи Николаевны Е. А. Долгорукова вспоминает: «Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны». «В самый день свадьбы она послала сказать ему, что надо еще отложить, что у нее нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег».

Свадьба беспрестанно откладывалась. Эти проволочки дали богатую пищу для светского злословия. Сплетничали по-разному: и с оттенком снисходительного сожаления, и с тонкой иронией, и с откровенно злым ехидством – но всегда с удовольствием, со вкусом. В переписке современников отразились эти возбужденные пересуды вокруг пушкинской женитьбы. Не только в самой Москве, но и в Петербурге, и в дальних своих поместьях люди умирали от любопытства, ожидания, нетерпения. «Пожалуйста, словечко… об свадьбе Пушкина», – пишет из имения Липицы Смоленской губернии А. С. Хомяков. «В городе опять начали поговаривать, что свадьба Пушкина расходится; это скоро должно открыться: середа последний день, в который можно венчать… Нечего ждать хорошего, кажется; я думаю, что не для нее одной, но и для него лучше бы было, кабы свадьба разошлась». Это из письма московского великосветского сплетника А. Я. Булгакова. А вот из другого его послания: «Ну да как будет хороший муж! То-то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней». В таком же духе рассуждает бывший лицейский директор Е. А. Энгельгардт: «Пушкин собрался было жениться в Москве; к счастью для невесты, дело опять разошлось». «Жаль ее: она, верно, будет несчастлива. В нем только и было хорошего, что его стихотворческий дар, да и тот, кажется, исчезает…»

Надо сказать, что слухи, предположения, сожаления продолжались и после свадьбы. Сохранилось письмо некоего Протасьева родным из Москвы:

«Скажу тебе новость – Пушкин, наконец, с неделю тому назад женился на Гончаровой и на другой день, как говорят, отпустил ей следующий экспромт:

Кто хочет быть учен,

Учись.

Кто хочет быть спасен,

Молись.

Кто хочет быть в аду,

Женись.

Счастливое супружество!»

Пушкин отлично чувствовал недоброжелательные толки за своей спиной, лихорадочный публичный интерес к своей частной жизни. Иногда от всего этого на него находила жестокая хандра. В один из таких черных дней, за неделю до свадьбы, он послал письмо другу юности Н. И. Кривцову: «Женат – или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей… У меня сегодня spleen – прерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски…»

В декабре и январе в пушкинской переписке постоянно упоминается имя Дельвига – самого близкого, самого нежного, самого любимого друга. Пушкин тревожится за судьбу его «Литературной газеты», с жадностью листает только что вышедший альманах его «Северные цветы», с приятельской бесцеремонностью бранит Дельвига за издательскую лень и нерадивость. И вдруг 18 января приходит страшное известие из Петербурга: вечером 14 января Дельвиг умер… «И так в три дни явная болезнь его уничтожила. Милый мой, что ж такое жизнь?» – пишет через несколько часов после кончины друга Плетнев. «Грустно, тоска… – вторит ему Пушкин, – никто на свете не был мне ближе Дельвига… Без него мы точно осиротели».

Гибель Дельвига зловещей тенью нависла над последним предсвадебным месяцем.

15 января в жизни Пушкина произошло событие, внешне и не очень значительное, но весьма настораживающее. Полиция сообщила ему решение сената по делу о «соблазнительном», «служившем распространению пагубного духа» отрывке из стихотворения 1825 года «Андрей Шенье». Пушкин был избавлен от суда, но с него взяли строгую подписку, «дабы впредь никаких своих творений без рассмотрения и пропуска цензуры не осмеливался выпускать в публику». Этот полицейский инцидент, закончившийся на этот раз весьма благополучно, жестко напоминал поэту о том, что он, по его выражению, «от жандарма еще не ушел».

Между тем время бежало, до свадьбы оставалось всего два дня. 16 февраля вечером Пушкин заехал к Нащокину. Там он встретился с молоденькой цыганкой Таней, певицей из прославленного московского хора Ильи Соколова. Много лет спустя, уже старой женщиной, Татьяна Дмитриевна Демьянова рассказала о своем знакомстве с поэтом и об этой встрече:

«Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили, и в сени вошел Пушкин. Увидал меня из сеней и кричит: «Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!» – поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так, будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: «Спой мне, говорит, Таня, что-нибудь на счастие; слышала, может быть, я женюсь?» – «Как не слыхать, говорю, дай вам бог, Александр Сергеевич!» – «Ну, спой мне, спой!» – «Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину!…» Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что мне спеть. Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору… И, думаючи об этом, запела я Пушкину песню, – она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру:

Ах, матушка, что так в поле пыльно? Государыня, что так пыльно? Кони разыгралися… А чьи-то кони, чьи-то кони? Кони Александра Сергеевича…

Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом то же передаю… Как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребенок плачет… Кинулся к нему Павел Войнович: «Что с тобой, что с тобой, Пушкин?» – «Ах, говорит, эта ее песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!…» И недолго он после того оставался тут, уехал, ни с кем не простился».

На следующий день Пушкин созвал к себе на арбатскую квартиру человек десять – двенадцать друзей. Сюда пришли молодые веселые люди, записные столичные франты, остряки, умники: Вяземский, Нащокин, Баратынский, Денис Давыдов, Языков, Иван Васильевич Киреевский, композитор Верстовский, брат Левушка. На этом бесшабашном «мальчишнике» было весело и бестолково. Разговаривали, спорили, читали стихи, шумели, произносили тосты. Но сам Пушкин казался озабоченным, молчаливым и «говорил стихи, прощаясь с молодостью». «На другой день, – записывает первый биограф Пушкина П. И. Бартенев, – он был… очень весел, смеялся, был счастлив, любезен с друзьями…»