Текст книги "Сестра (СИ)"
Автор книги: Галина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Мной послан был человек в Англию. Там как раз Кромвель умер, народишко в разброде, а корабелы там добрые. К осени точно в Архангельске будут. И нужна мне помощь…
– Жизнь моя – служить моему государю, – привычно откликнулся боярин.
– не хочешь ли ты заняться кораблями да верфями? Мастеров обустроить, дело поставить, да и награду за это получить по заслугам?
Афанасий Лаврентьевич обдумал предложение. Хорошо бы, но…
– государь, не отпустит меня отец твой…
– Отец мой тобой последнее время недоволен. А потому… пусть все идет, как тому суждено быть. Но человек мне нужен. И подумал я о твоем сыне. Желает ли он грех свой искупить?
Вот тут Афанасий Лаврентьевич поставил уши торчком. Сын его, Воин Афанасьевич, умудрился в своей жизни совершить ошибку. Поругался с отцом и удрал за границу, где жил на полном содержании при дворе польского короля. Каких трудов ему тогда стоило все это замять…
Потом‑то сын одумался, вернулся, раскаялся – и искренне, но пятно уже осталось.
Афанасий Лаврентьевич своим умом боярином стал, а вот сыну его многие дороги за юношескую глупость закрыты были. А ведь умен парень! Языки знает… так царевич еще и об этом?
Судя по ясным умным глазам – именно об этом. И скромно намекает, что доверит сыну – под отца. Оправдает парень доверие – пойдет выше. Не оправдает – спросит с обоих.
– Желает, государь царевич.
– Тогда привози его сюда. Поговорим, определим, что ему делать надобно будет… Справится – награжу, не справится – накажу, поэтому думай, Афанасий Лаврентьевич. Сможет ли он? Сможешь ли ты? Я сейчас на ответе не настаиваю…
– Государь, позволь мне домой съездить и с сыном переговорить?
Алексей кивнул. Время на размышления Софья тоже предусмотрела.
– Если решишься – через двадцать дней жать буду, начиная с этого.
Боярин раскланялся и удалился. Софья мысленно поставила себе плюсик. По всему видно – мужик очень умный. Но сколько ж теперь надо Лёшку натаскивать, чтобы боярин не просек, кто тут головной, а кто спинной мозг?
А, ладно, справимся.
Хотя планы Софьи едва не полетели в тартарары из‑за Симеона Полоцкого.
* * *
Дни летели за днями, складываясь в недели и месяцы – и все больше нового разворачивалось в школе, и все больше мрачнел бывший иезуит. Хотя бывают ли они – бывшими? Иезуит – это не профессия, это состояние души.
Симеон был умен – что есть, то есть. И терпел многое. Но вот когда в школе прочно обосновался Аввакум, когда Алексей принялся отмахиваться от старца, когда царевны (кроме Софьи) и в грош его не ставят…
Нет, они его честно выслушают, поговорят, но вот вложить что‑то им в голову не получалось. Он рассказывал о красотах Франции, а ему в ответ смеялись, мол, они там все вшивые да блохастые. Он про войну со Швецией, а ему в ответ улыбку. Да на кой нам те шведы – своих болот не хватает?
Он к Алексею с рассказами, а тот то на тренировку, то на учебу, то еще куда…
Он ему стихи свои, а Алексей смеется – мол, к чему нам такие извороты речи? Былины‑то они красивее.*
* Симеон действительно принес на Русь силлабический стих, но в то время он вписывался, как селедка с вареньем, т. е. никак. Царь одобрял, а вот современники – не очень. Прим. авт.
А еще рядом с ним постоянно Ванька Морозов. И протопоп теперь рядом трется. А рядом с ним вообще слова сказать не удается – чуть что, тут же про беса орет и про латинян поганых, которые души православные совратить норовят.
Да, протопоп прекрасно нашел себе врага без посторонней помощи и боролся с ним, не покладая рук. Даже более того, будучи человеком умным, он решил покамест оставаться рядом с наследником и учить его в нужном духе. И к чему тут бывший иезуит?
В болото, товарищ! На родину! На фиг!
Последнего выражения, Аввакум, конечно, не знал, но принцип оставался прежним.
Вопрос встал остро и жестко – и Симеон принялся решать его в традициях века – то есть кляузой. Сначала он написал донос, потом подумал – и отправился в Москву сам. К царю его сразу не допустили, пришлось пару дней подождать – и упасть в ноги.
И вот тут товарищ отоврался по полной.
Царевича он приплетать не стал, как и царевен. А вот распоясавшихся казаков, Аввакумовскую ересь и школу, в которой непонятно чему учат неясно кого – обрисовал самыми черными красками. По счастью, Алексей Михайлович сразу не поверил и репрессий предпринимать не стал. А вместо этого решил отправиться на лето в Коломенское, а уж оттуда одним днем, без излишней помпы – в Дьяково.
Это было первым везением.
Царь отлично понимал, что поднимать скандал в своей семье, да еще с наследником – нет уж, сор из избы лучше не выносить. Разобраться по – тихому…
Симеон довольно потирал ручки.
Если все сложится, как ему надо – проект прикроют, а царевич окажется во дворце, где можно будет самому настроить разочарованного ребенка на что угодно.
Не учел он двух факторов. Первым был боярин Ордин – Нащокин. Так вот получилось, что Воин Афанасьевич, его сын, был отправлен в Архангельск – и старый лис отлично понимал всю важность этого поручения.
Как‑никак наследник, будущий царь. Ежели Воин ему в милость войдет, то для всего рода хорошо будет. Займет сынок со временем его место. Опять же, сына женить пора, а кто за него – такого – пойдет? С клеймом чуть ли не предателя родины своей? Ведь сбегал, как ни крути…
Зато если царевич сватом выступит – тут уж никто отказать не посмеет.
Так что боярин готов был ковром расстилаться, лишь бы его сыну никто не помешал.
Свои выступления при дворе он прекратил полностью. Вместо попыток уговорить царя делать то, что по его мнению было выгоднее для страны, он объяснял это Алексею. С картами, договорами и указами. И мальчишка слушал его. Не понимал, переспрашивал, пытался разобраться – и вместе с ним, что самое удивительное, училась и его младшая сестра.
Не ожидал такого Ордин – Нащокин от четырехлетнего ребенка, но Софья не только сама тяготела к учебе, она еще и брата тянула за собой, что есть сил. И мальчишка старался. Более того, иногда малолетка задавала такие вопросы, что старцу бы впору.
Афанасий Лаврентьевич до сих пор помнил ее шуточку про два закона. Мол, чтобы при дворе хорошо жить, надо два закона знать. Первый – царь всегда прав. Второй – если ты решил подумать иначе – смотри закон первый.
И это – ребенок?!
Впрочем, боярин был достаточно умен, чтобы держать свое мнение при себе. А заодно – приглядываться, прислушиваться, держать нос по ветру…
Способности у него были великолепные, вот он сейчас и обратил их на пользу делу. Какому?
Да – да, делу укрепления своего влияния на царевича.
Не верилось боярину, что никто не решит подластиться к Алексею Алексеевичу, пока есть время и возможность. А ведь они есть. Сейчас, пока царевич еще дитя, пока на него легко надавить, настроить в свою пользу, спровоцировать в той или иной ситуации… То, что он уехал из Кремля дало громадное преимущество, сейчас до него добраться было труднее. Но летом, когда двор переедет в Коломенское, Алексей окажется в прямой досягаемости. И вот об этом надо с ним поговорить.
А еще…
Когда при дворе появился Симеон и стал плакаться царю, Афанасий первый догадался, чем это может грозить. И всю ночь его гонец нахлестывал коня, торопясь сообщить царевичу плохое известие.
Софья только выругалась – и подумала, что надо было накормить иезуита парой ложек мышьяка. А можно и не мышьяка. Самую обыкновенную соль, крупного помола – чтоб сожрал пять столовых ложек и копыта отбросил…
Каков умник!
Сейчас царь приедет с инспекцией, особенно если неожиданно, найдет недостатки, разгневается – или кто‑то что‑то не то ляпнет – и понеслась арба по кочкам. Ну погожи ж ты у меня, Самуил, земля круглая, сочтемся…
Но пока было не до того.
Три царевны схватились за голову и принялись на скорую руку заделывать огрехи и прорехи.
Да – да, и Татьяна тоже. На воле ей понравилось намного больше, чем в Кремле – и возвращаться она не имела ни малейшего желания. Зато отписала царевне Ирине с тем же гонцом.
И все, включая царевича, поблагодарили боярина Ордина – Нащокина за предупреждение. Теперь у них есть время. А еще… надо бы отписать обратно царю про Симеона. В лучших традициях анонимок. Да, подло, некрасиво, мерзко, но он сам начал первый. А раз так – пусть получает полной ложкой по лбу.
* * *
Царевна Ирина получила письмо вовремя, иначе и не скажешь.
Сестры (что Анна, что Татьяна) в один голос уверяли, что счастливы, довольны жизнью и вообще – не могла бы сестрица любимая…?
Ирина могла, да еще как.
Умна была царевна, этого не отнять. Самая хитрая из сестер, она стала дороже всех венценосному брату – и видела, что примерно тот же процесс происходит в отношениях Алексея – младшего и Софьи. Вот и ладненько.
Помешать можно, но не нужно, у каждого должны быть близкие люди. Она вот, брата любит, а сейчас, когда две другие сестры уехали, она рядом с ним одна осталась. И в душе, и в разуме… разве плохо? И влиять на царя могла, хоть и немного.
А сестры просили о том, что и ей было выгодно.
Сейчас все тихо, спокойно, ни ссор, ни скандалов, вернутся еще две царевны – опять брат на части рваться начнет, опять буча поднимется в тереме… не – ет… пусть остаются, где и хотят.
Письмо пришло в утро, а вечером пришел и братец любимый, сел в кресло, взглянул горестно. И поделился, мол, так и так, приехал Симеон, да такое рассказывает, что страшно становится. Не ошибку ли я совершил с Алексеем, дав сыну слишком много воли?
Не к беде ли?
Не получи Ирина письма, она бы тоже сомневалась, думала, переживала. Она же была спокойна и попыталась, как могла, успокоить брата. Хотя бы простым вопросом – а кто клепал‑то?
Ах, Симеон?
А кто он такой, чтоб царского сына судить? В чем вина Алексея?
Не прислушивается?
Так и не обязан. Что с ребенком будет, ежели он с детства всяких там слушать привыкнет? Родители у него есть, а остальные – вон пошли. Ты ж, братец любимый, с ним воспитателей отправил, а Симеон – кто? Официально – не пришей кобыле хвост, так‑то. Его дело было ребенка латыни учить, а он куда полез?
Сам захотел поехать?
А с какой целью? Что он вообще на Руси делает? Кто он такой? Латинянин, иезуит… хоть и ученый, а только не вся ученость на пользу идет! Кто его в Виленской академии учил? Да иезуиты и латиняне, в коих православия, что в волке – овечьего!
Не слишком ли он старается к власти приблизиться?
Можно ли ему доверять, тем более ребенка доверить? Царя будущего?
Ой ли…
Алексей Михайлович даже чуть растерялся под натиском сестры и руками развел.
Человек, божий, за просвещенность ратует… так просвещенность‑то она разная бывает. Ежели на европейский манер, так они там в разврате живут! У нас девицы, чай, в строгости воспитываются, а у них? Голые титьки вывалит и пошла плясать перед мужиками? Не – ет, тут серьезно надо разобраться, почему Симеон сбежал и принес донос. Не с воспитанником попытался справиться, не Аввакума обуздать, а сразу – к царю!
Так что воинственный настрой Алексею Михайловичу на несколько дней сбили, а там и письмецо пришло от сына.
Мол, так и так, батюшка, старец Симеон, не иначе, недоброе задумал. Они тут с Аввакумом Петровичем ненароком спор затеяли – и переругались вдрызг. Вот старец и заявил, что мол, протопоп наглый еще пожалеет. Не к тебе ли он поехал? Ежели так, все в воле твоей, только сначала прошу тебя, как самого справедливого царя, обе стороны выслушать, а уж мы, как почтительные и любящие дети, любой твой приговор примем.
Алексей Михайлович призадумался. Зная по собинному другу Никону, до чего доходили дела в церкви, в благочинность религиозных деятелей он уже лет десять как не верил. Ежели все и правда просто распри между Аввакумом и Симеоном… да и пес бы с ними! Пусть собачатся, ежели им вера позволяет! Главное, что сын, вроде бы, в ересь не впал и по – прежнему отца любит. И пишет здраво.
Надо бы, конечно, съездить, но еще дела добавились.
Болела царица, болел младшенький сынок, сильно плох был любимый воспитатель Борис Морозов, плохие вести шли с войны, не хватало денег – ну и?
Тут не до разборок, выстоять бы без подпорок.
Одним словом, царевна подарила сестрам почти две недели – и ими воспользовались с избытком. Хотя все равно времени не хватало…
* * *
В Дьяково Алексей Михайлович нарочно приехал с малой свитой. Мало ли что вскроется? И только головой покачал, глядя на аккуратные строения, на занимающихся детей… Алексей его чуть ли не в воротах встретил, на шею кинулся.
– Тятенька!!!
Сына царь любил искренне, а потому растрогался, обнял.
– Ну, как ты тут, сыне?
– Тятенька, у нас тут столько всего… ты позволишь показать тебе да ближникам твоим?
Алексей Михайлович чуть заметно улыбнулся.
'Тятя, у меня игрушка эвон какая! Мячик, синенький, да с колокольчиками…'
Мальчик вырос. И играет другими игрушками. А хорошее настроение у царя и потом сохранилось.
Когда он увидел аккуратные дома. Баню, в которой раз в неделю обязательно мылись все, кто жил в школе, а то и чаще. Саму школу, где дети, сидящие и слушающие учителя, согнулись в низком поклоне при виде государя и стояли так, пока он не разрешил подняться. И ведь учились же! При нем отвечали на всяческие вопросы, а Алексей тут еще ввернул, что Симеон – от не стал их латыни учить, отказался… И храм. Маленький, но красиво расписанный, и счастливая царевна Татьяна: 'Братец любимый, посмотри, что мы с девушками учинили специально для тебя, готовились, старались' – показывающая роскошные росписи и вышивки. Он уж и не помнил, когда сестра такой счастливой была. И царевна Анна, потчующая вкусными яствами, и малышка Софья (как же ты выросла за это время!) которая лезла на руки.
Все в школе были спокойны и счастливы. А что же Симеон?
Этот вопрос царь и задал своему сыну. Алексей только что плечами пожал.
– Так не знаю, батюшка. Не по нраву мы ему пришлись, верно?
– Это чем же не по нраву?
– Симеон – бяка! – радикально вставила Софья. Обижаться или сердиться на ребенка царь посчитал глупостью и потребовал объяснений от царевича. Ну и получил их. На Симеона жаловались все.
Анна считала его слишком уж скользким, Алексей считал, что Симеон не умеет заниматься с детьми, Софья вообще считала его бякой, Татьяна морщила нос, мол, Симеон, может, человек и хороший, но… тут‑то он к чему?
И последней каплей стал протопоп Аввакум.
Когда оный выплыл в парадной одежде, величаво благословил всех присутствующих, а потом вдруг отмахнул земной поклон царю и стоял так, пока Алексей Михайлович ему подняться не разрешил, глаза на лоб полезли у всех.
– прости меня, государь…
Алексей Михайлович аж онемел от шока. А Аввакум продолжил.
– В гордыне своей возомнил я, многогрешный, что знаю все на свете. И господь наказал меня, как наказывают детей неразумных, а затем и вразумил, послав туда, где могу я принести пользу чадам его. Позволишь ли ты мне остаться и далее рядом с чадами, дабы мог я помочь им избежать моих ошибок и бесовских уловок?
И в том же духе еще минут десять!
Царь, естественно, сначала опешил, а потом чуть ли не со слезами умиления обнял Аввакума.
– И ты прости меня, Аввакум Петрович, ежели виноват пред тобой…
Одним словом, карать рука не поднялась. Ругаться тоже. Если уж протопоп, который был одной из заноз, здесь в разум пришел…
Одним словом, если сто голов смотрят направо, а одна – налево, если сто человек говорит 'белое', а один 'черное' – кто тут прав, а кто неправ?
Алексей Михайлович подумал и решил пока оставить без последствий кляузу. А Симеона пока… а хоть бы и за проект посадить. Он же хотел академию создавать – вот и пусть пишет, какой она должна быть. Опять‑таки, вот они, кадры, куются в царевичевой школе! Глядишь, кто из них и дальше пойдет, почему нет?
Одним словом, кляуза не прошла, но Софья все равно обеспокоилась. Мало ли кто. Мало ли что…
Нужны были союзники.
Нужно было… столько всего было необходимо.
Глаза боялись. Руки делали.
* * *
Ближе к концу лета Воин Афанасьевич привез из Архангельска англичан – и вслед за ними пригнали коров и овец. Крестьяне из Дьяково с радостью согласились поработать как на строительстве коровников и загонов, так и на обслуживании стада.
На некотором расстоянии от школы стала строиться первая фабрика. А Софья задумалась над простым вопросом.
Как привлечь инвесторов и капиталы?
Что самое печальное, сейчас бояре сидели на своей земле, драли три шкуры с крестьян, производство не развивали, в крайнем случае, просили подачки у царя. Но развития‑то не было!
Никакого!
Как это преодолевалось?
Кто вообще строил фабрики, заводы… порывшись в своей памяти Софья нашла только одну фамилию – Демидовы, и то, спасибо не истории, а историям. Товарищу Бажову с его 'Малахитовой шкатулкой'. А остальные?
Софья принялась расспрашивать Ордина – Нащокина – и только головой покачала.
В кого из бояр пальцем ни ткни – работать не хотят и не собираются. Дети часто растут неучами, холопы есть – все сделают. А деньги – крестьянин добудет.
Те еще подати, отмена Юрьева дня, крепостничество… Софья помнила, что его отменили, потом, уже пару веков спустя, и вроде бы осуждали?
Ну а ей что делать?
Хм – м… если не будет Юрьева дня – она разорится. Где кадры‑то брать? Покупать? Простите, это не пять копеек!
И даже если кто‑то сбежит – их все равно хозяева потребуют обратно и исключений из закона не будет. Что это за царь такой, который на свои законы гвоздь забивает?
Но что же делать, что делать?
С отцом на эту тему разговаривать бесполезно. Он сам указ и принял, если его теперь кто отменит – это Лёшка. Но ему до трона еще далеко, а что сейчас делать?
Предложить Сибирь, как альтернативу? Выдавать подъемные и требовать отчета? В принципе, сейчас туда больше бегут и ссылают, чем едут добровольно. Надо ли такое на границе с Китаем?
Нет, лучше, чтобы туда ехали люди сильные, которые не забыли, как держать топор – во всех смыслах. И чтобы дом построить, и чтобы себя защитить.
Хм – м… а если попробовать?
Если у кого‑то помещик – зверь, человек куда угодно пожелает уехать. Надо только продумать, как это организовать. Собирать караваны, охранять, плюс еще подсчитать, что надо крестьянской семье на первое время. А еще – организовать дорогу…
Интересно, а если сейчас начать исправлять хоть одну проблему России?
И обязать бояр следить за дорогами в своих вотчинах?
Софья сердито тряхнула головой. Так, не надо растекаться мыслью по древу. Сейчас у нее проблема в другом. Она получает первые дивиденды, но чтобы развивать планы дальше, у нее нет ни денег, ни связей, ни – че – го…
Если колесо начнет крутиться слишком быстро – оно сломается.
Не будем гнать. Получим первую прибыль, получим первых выпускников царевичевой школы, а уж потом…
Если сейчас слишком сильно жать на педали – можно потерять и то, что имеется.
Надо поговорить с отцом и устроить второй набор в школу. Например, детей из бедных семей, но все‑таки не холопов, а более – менее благородных. Служилых, например…
И работать, работать, работать, отлаживать механизм, пока все колесики не завертятся и без ее присутствия.
Софья печально посмотрела в окно. Хотелось большего. Но если бы она не умела терпеть и ждать…
* * *
Идея повторного набора вызвала у царя одобрение. А кроме того…
Идея была Софьина, исполнение Алексея, применение его величества. А то ж!
Реклама – двигатель прогресса, вот. Поэтому с начала лета пошли слухи о престижности царевичевой школы. Упиралось на то, что сам царевич не брезгует, что царевны‑де эту школы под своим материнским крылом держат, что Аввакум – и тот благословил, что царский духовник не против… про обиженного Полоцкого молчали, да и кого он интересовал?
Самое обидное для Симеона было, что в его Академию, если ее и создадут, придут дети и из царевичевой школы. Даже наверняка придут.
Что боярин Морозов сына отдать в школу не постеснялся… и не поскупился. И просто так туда никого не возьмут. Дети с улицы? Так это во искупление тяжких грехов, детские жизни‑то спасти правильнее, чем коленки в молитве протереть. Да и опять же, отработать процесс на ком‑то надо. Не на боярских же детях…
А ведь оказавшись в школе, дитятко и в ближники к царевичу попасть может… Важно ли это? Один этот фактор многое перевешивал.
А кто походатайствовать может?
А Ордин – Нащокин. Афанасий. Вот ему и пошли кланяться. Пока еще робко, неуверенно, но Софья смотрела вдаль. Эти деньги она вгрохает в своих овец и фабрику. А еще…
Сейчас землю обрабатывают из рук вон плохо, это она знает. Надо создавать МТС.
Не так, как в советские времена, когда всем все было и никому за это ничего не было, нет. Увольте нас от пьяных механизаторов и вороватых директоров. Сначала МТС будет на базе школы, чтобы можно было за ней присмотреть. Потом расширим.
Добротные плуги, лошади, телеги, бороны…
Цена за прокат?
Пока – двадцатая доля с того, что будет распахано поверх обычного. Пока…
Надо сказать, большинство проектов Софьи так и остались бы мечтами, но ей повезло. Даже дважды.
Боярыня Морозова – Феодосия – была женщиной умной, решительной и… революционеркой. Ей позарез требовалось за что‑то и с чем‑то бороться. В 1917–м ей цены бы не было, но и сейчас… она с успехом преодолевала обстоятельства. Больной муж, гонения на старую веру…
Мужа вылечить не получилось бы, от старости лекарства не придумали. А вот помочь сыну, в том числе распространить слухи про школы, помочь с кузнецами, каменщиками, ткачами… да если уж на то пошло – Софья вообще планировала выкупить людей из тюрем. Не тех, конечно, кто на дорогах разбойничал… а хоть бы и тех тоже! С голодухи куда не полезешь! И использовать их на стройке.
И Феодосия готова была помогать царевне. Она чувствовала себя необходимой сыну. А еще…
Была у нее такая мыслишка глубоко внутри, была…
Софья – сестрица любимая у царевича, а Иванушка к ней тоже привязался. Неужто царевич, случись так, не поспособствует счастью?
Софья эти мысли легко просчитывала, но разрушать не торопилась. Время у нее еще есть, лет до шестнадцати – точно.
Второе же везение…
Ордин – Нащокин – младший. Воин Афанасьевич, помотавшись по заграницам и наевшись презрения к 'русским дикарям' полной ложкой, готов был помогать. К тому же, вина за ним была и немалая, а как ее загладить? У царя ему ничего не светило, а у царевича перспективы были достаточно радужными. А еще в Дьяково была царевна Анна Михайловна, на которую мужчина поглядывал с явным интересом. И то сказать, толстенная русая коса, большие синие глаза и статная фигура могли заставить биться быстрее не одно сердце. А себе Софья честно признавалась – окажись Анна Романова в двадцать первом веке – мужиков бы лопатой разгоняли. И дало было даже не столько во внешности, сколько в сияющей улыбке. Женщина почувствовала себя нужной и счастливой, а что еще требуется для привлекательности?
Ну и дай бог…
Софья была довольна уже тем, что все шло мирно, спокойно, определялось место каждого человека в школе, а остальное – дайте время!
Да, мы пойдем медленно, постепенно, но время же еще есть? Правда?
* * *
Васька, разинув рот, смотрел на въезжающие во двор школы кареты. Да, среди ребят ходили слухи, что будет новый набор, но что, как, кого – никто не знал. А – вот.
Никто толком ничего не знал, но на территории школы спешно строилась еще одна казарма, расширялась конюшня, спортивная площадка, благо, Софья, когда чертила проект школы, закладывала ее 'на вырост'.
В неведении мальчишки оставались недолго. Вечером того же дня перед ними выступил царевич Алексей. Всех построили на учебном поле для игры в мяч – и царевич вышел перед строем. В обычной простой рубашке, в холщовых портах, единственным его отличием от босоногих ребят были аккуратные сапожки. Но и у мальчишек стояли не хуже, разве что не такие расшитые да дорогие… Просто ни к чему сапоги на тренировке, босая‑то нога – она цепче и ловчее.
– Товарищи мои. Да, товарищи, потому что год мы проучились вместе. – Голос мальчика был звонким, но не дрожал и не сбивался.
– Сегодня к нам начали приезжать новые ученики. Прошу вас отнестись к этому серьезно. Вы – первый набор царевичевой школы. Именно глядя на вас, они увидят, чему здесь учат, чего они могут достичь, какими стать. Прошу вас не драть перед ними нос, а помогать, чем возможно. Учить, показывать… к каждому из вас будет прикреплен один новый ученик, к некоторым – по двое – и вы будете за них отвечать. Отнеситесь к этому серьезно. И еще… не позволяйте драть перед собой нос. Вы – воины. Будущие защитники государства. В том числе – вы будете защищать и бояр, и князей. Это они вам обязаны, а не вы им, помните об этом. А еще о том, что все люди равны перед богом. И, – на губах мальчишки вдруг проскользнула лукавая усмешка, – что вы знаете и умеете больше, чем боярские и стрелецкие дети и можете это доказать. И будьте готовы доказывать. Все вы здесь ученики – и они такие же, как и вы. Не забывайте. И что можете попросить у меня суда и помощи – тоже.
Васька почувствовал… восхищение. Никогда бы он не смог так сказать. А вот царевич… и сказать, и сделать… сможет ли гон когда‑нибудь ну не так же, но хоть как‑то? До сих пор ведь иногда на уроках риторики запинается. И казацкие ухватки ему не все хорошо даются…. А ведь придется кого‑то еще учить, показывать… ой, мамоньки! Нипочем ему не справиться! Страшно‑то как…
Может, хоть не сразу?
Увы, судьба, в очередной раз не спросив мальчишку, подкинула ему задачку на следующий же день. Княжеского сына.
Михаила Григорьевича Ромодановского.
Васька только и сказал, что 'ой, мама…'.
Мальчишка и отдаленно не знал о том, что Софья и царевны расписывали все по людям задолго до приезда новичков. Не знал, что к нему, как и к остальным воспитанникам школы, приглядывались весь год, что собирали все сведения о тех, кто хотел поступить в царевичеву школу. И что они посчитали – справится.
Он не знал, но это не отменяло факта.
Ему, бывшему босяку, придется учить княжеского сына. А если он не послушается?
Опять‑таки, о том, что за всеми воспитанниками строго приглядывают и казаки, и слуги, и девушки – и обо всем, даже самом незначительном, доносят царевне Анне, а через нее и Софье – он тоже не знал. И что ему могут прийти на помощь – тоже. Васька должен был справиться сам. Своего рода переходной экзамен.
* * *
* * *
Княжич оказался невысоким щекастеньким мальчишкой, который тяжелее петушка на палочке явно ничего не поднимал. Мамки – няньки помогали. Васька посмотрел на него, вздохнул – и представился.
– Утро доброе, Михаил. А я Василий. Я на первое время приставлен тебе помогать.
– Слугой, что ли?
Васька тряхнул головой.
– Э, нет, слуг тут ни у кого нет. Сами одеваемся – раздеваемся.
– Как – нет? А…
– Сами по кухне дежурим, посуду моем, кровати застилаем, полы метем…
Судя по круглым глазам мальчишки, Васька сказал что‑то страшное. М – да, не жил он никогда под мостом. И в канаве не ночевал. И на зиму в трактир не нанимался, за крышу в хлеву и объедки. Васька улыбнулся.
– да ты не думай, это все не страшно. Раз в неделю‑то….
Страшно. Наверное…
– Зато тут интересно! Грамоте учат… вот ты разумеешь?
Мальчишка важно кивнул.
– Разумею.
– А на латыни? На франкском?
Ответом были удивленные глаза.
– Научат… Нас вот год уже языкам учат.
– а еще чему?
– Цифири разной, чтению, письму, церковные книги читают да объясняют, про соседей рассказывают, воинским ухваткам учат, верхом ездить… да все так сразу и не перечислишь…
– а ты тут тоже учишься?
– А я – первый набор царевичевой школы.
– А какого ты рода?
Васька чуть поежился, но откуда‑то на язык сами собой всплыли слова.
– Самого высокого. Нам царевич всем – отец родной, а мать – земля русская, христианская, православная. Лучшего и не надобно. Высшая честь, какая есть – родину защищать, за то и голову сложить не жалко.
После такого заявления Михаил чуть опешил. Обычно‑то как. Ты князь? Нет? Значит, букашка. А тут что‑то новое, да еще так заявлено. А Васька, не развивая опасную тему, потянул мальчишку за собой.
– Пошли, я тебе все здесь покажу. Мне на сегодня увольнительную дали, чтобы я с тобой позанимался, завтра уже с утра гонять начнут…
– княжича?
– так с нами царевич заниматься не брезгует… говорит – науку познавать не зазорно, глупцом быть стыднее… Пошли?
Михаил послушно последовал за своим гидом.
Нет, будь он постарше, поопытнее, пожестче – не так сложился бы этот разговор. Но дети очень быстро забывают про социальные границы, если им интересно. А в школе все было ново, непривычно – и загадочно. И все выяснить хотелось больше, чем ругаться и ставить себя. Да и не было рядом ни стада холопов, ни мамок – нянек, ни… никого знакомого. И что делать? Особенно ежели отец строго – настрого наставлял, ни с кем не ссориться, а с царевичем дружить и всячески ему потворствовать, дабы товарищем стать.
Не начинать же с лая да ругани? А потом уже и ругаться не захотелось, насмотревшись на местные порядки, да ребят…
* * *
– Сонечка, мы завтра едем в Коломенское.
– Зачем?
Софья уже не коверкала речь. Как‑никак, почти пятилетка, время‑то летит. Попала в трехлетнее тело, ближе к четвертому году жизни, теперь ей почти пять. Год прошел, чуть больше, а сколько сделано?
– Сонюшка, так братец письмецо прислал. Хочет видеть меня на именины в Коломенском.
– Тятя? – уточнила Софья, хотя кто бы еще мог вытащить царевну Анну из Дьяково.
Женщина кивнула.
– А кто еще едет?
– Мы все…
– а в школе кто?
– Танюша согласилась приглядеть. И Аввакум Петрович присмотрит за порядком…
Софья чуть улыбнулась краешками губ. Эти двое присмотрят, а то ж! И кто бы думал, что они так споются? Татьяна же в Никона была влюблена по самые ушки, а Аввакум – тут вообще отдельная статья. Борец за счастье во всем мире. И чтоб никто от него не ушел обиженным, вот! А гляди ж ты! Татьяна любила людей идеи, поэтому увлечь ее оказалось просто. Переключатель повернули – и она уже смотрит восхищенными глазами на Аввакума, а тот, знай себе, соловьем разливается про ересь погубительную. А заодно гоняет всех школьников вдоль и поперек, заставляя учить языки и требует учить языки, чтобы потом перевести с латыни и греческого старинные религиозные тексты. Софья подозревала, что толку будет чуть, но если человеку хочется?
Заодно и мозги ребятам прочистит. Нескольким уже досталось на предмет гордыни, а уж как умел протопоп давить на психику, Софья ей – ей, восхищалась. И все больше удивлялась, что им удалось повернуть его в свою сторону. Хотя удалось ли?
Наверное, все‑таки несколько целей совпали. И у них, и у протопопа, такое тоже бывает…
– а надолго мы?
– да нет, дня на три, не больше…
Софья пожала плечами. Почему бы и не съездить, развеяться, к сестрам присмотреться, к придворным, что кому надо, чего ждать… Ордин – Нащокин, конечно, был полезен, но ведь не полагаться же на один – единственный источник? Глядишь, еще о ком что интересное услышим…
