Текст книги "Таинственный сад"

Автор книги: Фрэнсис Бернетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Благодарю вас, сэр, – сказала она. – Мы со Сьюзен Соуэрби вместе ходили в школу, и я знаю, что она умная и добросердечная женщина, другую такую в округе не сыскать, хоть ищи целый день. У меня-то детей не было, а вот у нее их двенадцать, и все здоровые и хорошие. Мисс Мэри они не причинят никакого вреда. Когда речь шла о детях, я всегда советовалась с Сьюзен Соуэрби. У нее столько здравого смысла – если вы меня понимаете.

– Я понимаю, – ответил мистер Крэйвен, – А сейчас проводите мисс Мэри в ее комнату и пришлите ко мне Питчера.

Когда миссис Мэдлок рассталась с ней в конце коридора, Мэри вбежала в свою комнату. Там ее ждала Марта, которая прибежала обратно сразу же после того, как отнесла посуду на кухню.

– У меня будет собственный сад! – воскликнула Мэри. – Я могу выбрать себе кусок земли, где только захочу! И у меня еще долго не будет гувернантки! И твоей матушке можно приходить ко мне, и я могу ходить к вам в гости! Он сказал, что такая маленькая девочка, как я, никому не нанесет вреда, и я могу ходить, где только захочу – везде!

– Ах! Как это хорошо с его стороны, правда? – обрадовалась Марта.

– Марта, – торжественно объявила Мэри, – он – очень хороший человек, вот только лицо у него такое несчастное, и лоб в морщинах.

Так быстро, как только могла, она побежала в сад. Она задержалась в доме намного дольше, чем собиралась, и знала, что Дику предстоит преодолеть пять миль обратного пути. Когда она протиснулась под занавесом из плюща в калитку, то не застала мальчика на том месте, где он оставался. Садовые инструменты были аккуратно сложены под деревом. Она побежала в ту сторону, но Дика нигде не было видно. Он ушел, а таинственный сад опустел – в нем была только малиновка, которая как раз перелетела через стену, и уселась на высоком кусте розы, наблюдая за девочкой.

– Ушел, – опечаленно сказала она. – Ох, может быть, это был лесной дух?

Вдруг ее взгляд привлекло что-то белое, прикрепленное к кусту. Это был кусочек бумаги, собственно, кусочек письма, которое Мэри написала для Марты печатными буквами Дику. Оно было наколото на длинный шип, и девочка сразу поняла, что его оставил Дик. На бумаге были какие-то печатные буквы и что-то вроде картинки. Сначала она не знала, что это значит. Потом увидела, что там нарисовано гнездо, внутри которого видит птичка. Под рисунком печатными буквами было написано:

«Я исчо вирнус».

Глава ХІІI. «Я – КОЛИН»

Возвращаясь на ужин в дом, Мэри взяла с собой картинку, и показала ее Марте.

– Вы только поглядите! – с гордостью сказала Марта. – Никогда не думала, что наш Дик такой умный. Это он нарисовал дрозда в гнездышке – такой же величины, как и на самом деле, и к тому же – совсем, как живой.

Тут Мэри поняла, что Дик хотел сказать этим рисунком. Таким образом он хотел убедить ее, что сохранит тайну. Таинственный сад был ее гнездом, а сама она – дроздом. Как же ей нравился этот странный, простой мальчик!

Она крепко уснула, надеясь, что завтра утром Дик вернется.

Но никогда невозможно предвидеть, какая погода будет в Йоркшире, особенно весной! Ночью ее разбудил звук тяжелых дождевых капель, которые били в стекло. С неба лились потоки дождя, а «ветрюган» завывал по углам и в трубах огромного старого дома. Мэри села в кровати, чувствуя себя ужасно несчастной и сердитой.

– Этот дождь – такой же упрямый, какой я была раньше, – сказала она. – Он пришел потому, что знал, как мне не хочется, чтобы он был.

Она бросилась на кровать и зарылась лицом в подушки. Она не плакала, а просто лежала и чувствовала ненависть к монотонному плеску дождя и завыванию «ветрюгана». Она больше не могла уснуть. Печальные звуки не давали ей спать, потому что она чувствовала себя одинокой и грустной. Если бы она была счастливой, эти звуки были бы лучшей колыбельной песней. Как же завывает этот ветер, и как тяжело эти огромные капли бьют о стекло!

– Это звучит так, словно кто-то заблудился на вересковой пустоши, и ходит, и плачет, – сказала она сама себе.

Она лежала так, переворачиваясь с боку на бок, целый час, и вдруг услышала что-то, что заставило ее сесть в кровати и повернуть голову к двери, прислушиваясь. Она прислушивалась и прислушивалась.

– Сейчас это точно не ветер, – сказала она громким шепотом. – Нет, это не ветер. Это что-то другое. Это опять тот плач, который я уже слышала.

Дверь ее комнаты выходила в коридор, откуда доносился отдаленный, слабый плач рассерженного ребенка. Она прислушивалась несколько минут, и с каждой минутой чувствовала себя все более уверенной. Она чувствовала, что должна найти, что это. Это казалось ей еще более странным, чем таинственный сад и зарытый ключ. Может быть, ей придало храбрости ее бунтарское настроение. Она спустила ноги с кровати и ступила на пол.

– Я найду, что это, – сказала она сама себе. – Все спят, а миссис Мэдлок меня абсолютно не волнует!

Возле ее кровати стояла свеча, она взяла ее и тихо вышла из комнаты. Коридор казался очень длинным и темным, но она была слишком взволнованной, чтобы замечать это. Девочка думала, что помнит дорогу, которую надо пройти, чтобы попасть в тот короткий коридор с дверью, закрытой тканью – откуда вышла миссис Мэдлок в тот день, когда она заблудилась. Плач доносился именно из этого коридора. Итак, она шла вперед со свечой, которая горела слабым огоньком, ведомая чувством, а сердце ее билось так громко, что она слышала его удары. Отдаленный плач продолжался и указывал ей дорогу. Временами он затихал, а затем начинался снова. Здесь ли надо поворачивать? Да, здесь. Она остановилась и подумала. Теперь еще по этому коридору, потом налево, потом две широкие ступеньки, потом опять направо. Да, вот она – дверь, скрытая портьерой.

Мэри тихо открыла ее и неслышно прикрыла за собой. Сейчас она стояла в коридоре и услышала плач совсем ясно, хотя он был негромким. Плач доносился с другой стороны стены, расположенной по ее левую руку – а через несколько ярдов дальше была дверь. Под этой дверью внизу виднелась полоса света. Кто-то плакал за этой дверью, и это точно был кто-то очень молодой.

Она подошла к двери, толкнула ее и оказалась в комнате!

Это была большая комната со старинной, красивой мебелью. Слабый огонь горел в камине, ночник горел возле резной кровати с четырьмя колоннами, накрытой парчой, и на этой кровати лежал мальчик, содрогаясь от плача.

Мэри не знала, где она находится, что это за место – наяву ли она видит все это, или все это ей снится.

У мальчика было острое, маленькое лицо цвета слоновой кости, а его глаза казались слишком большими для этого лица. Густые локоны спадали ему на лоб, и от этого его лицо казалось еще меньше. Он выглядел больным, но плакал скорее от усталости и злости, а не от боли.

Мэри стояла у двери со свечой в руке и боялась вздохнуть. Потом она прошла через комнату, а когда приблизилась, свет привлек внимание мальчика, он повернул голову на подушке и уставился на нее, его серые глаза открылись так широко, что теперь казались огромными.

– Ты кто? – спросил он, наконец, испуганным шепотом. – Может, привидение?

– Нет, – таким же испуганным шепотом ответила Мэри. – А ты?

Мальчик не отрывал от нее взгляда. Мэри заметила, какие странные у него глаза. Они были цвета серого агата, и казались слишком большими для лица, потому что их осеняли длинные черные ресницы.

– Нет, – ответил он спустя какое-то время. – Я – Колин.

– Что за Колин? – переспросила она.

– Колин Крэйвен. А ты кто?

– Я – Мэри Леннокс. Мистер Крэйвен – мой дядя.

– Он – мой отец, – сказал мальчик.

– Т-твой отец… – пробормотала Мэри. – Мне никто не говорил, что у него есть сын! Почему мне не сказали?

– Подойди сюда! – позвал он, не спуская с нее своих странных испуганных глаз.

Мэри приблизилась к кровати, он протянул руку, и прикоснулся к ней.

– Так ты – настоящая? – спросил мальчик. – Мне часто снятся странные сны. Может быть, и ты мне снишься?

Когда Мэри выходила из своей комнаты, то завернулась в шерстяную шаль, и сейчас дала ему в руку бахрому от этой шали.

– Пощупай эту шаль, она такая толстая и теплая, – сказала Мэри. – Я могу тебя немного ущипнуть, если ты хочешь убедиться, что я – настоящая. Мне сначала тоже показалось, что ты мне снишься.

– Откуда ты пришла? – спросил он.

– Из моей комнаты. Ветер так завывал, что я не могла спать, услышала, как кто-то плачет, и решила найти, кто это. Почему ты плачешь?

– Потому что я тоже не мог уснуть, и у меня болела голова. Скажи мне еще раз, как тебя зовут.

– Мэри Леннокс. Тебе что, никто не говорил, что я приехала сюда жить?

Он все еще держал в руке кончик ее шерстяной шали, но, похоже, поверил в то, что она – живой человек.

– Нет, – ответил он. – Им нельзя.

– Почему? – спросила Мэри.

– Потому что тогда бы я испугался, что ты захочешь прийти ко мне. Я не люблю видеть людей и разговаривать с ними.

– Но почему? – опять спросила Мэри, удивляясь все больше.

– Потому что я всегда такой, как сейчас – больной, и мне надо лежать. Отец не разрешает людям болтать обо мне. Слугам не разрешено говорить обо мне. Если я не умру, то буду горбатым, но я не выживу. Отец не может перенести мысль, что я буду такой же, как он.

– Ох, какой же это странный дом! – воскликнула Мэри. – Что за странный дом! Здесь полно всяких секретов. Запертые комнаты, запертые сады – и ты! Тебя что, тоже запирают?

– Нет. Я остаюсь в этой комнате потому, что не хочу из нее выходить. Это слишком меня утомляет.

– А твой отец приходит повидаться с тобой? – рискнула спросить Мэри.

– Иногда. Чаще всего тогда, когда я сплю. Он не хочет меня видеть.

– Почему? – опять не смогла удержаться от вопроса Мэри.

Словно злая тень промелькнула по лицу мальчика.

– Моя мама умерла, когда я родился, и это заставляет его страдать, когда он меня видит. Он думает, что я об этом не знаю, но я слышал, как об этом говорили люди. Он меня почти ненавидит.

– Он ненавидит сад, потому что она умерла, – вполголоса пробормотала Мэри.

– Какой сад? – спросил мальчик.

– Ох! Ну – просто один сад, который любила твоя мама, – запинаясь, ответила Мэри. – А ты всегда здесь живешь?

– Почти всегда. Иногда меня возили в разные места к морю, но я не хочу туда ездить, потому что все на меня смотрят. Я носил такую специальную штуку, вроде корсета, чтобы моя спина держалась прямо, но приехал из Лондона один знаменитый доктор, чтобы осмотреть меня. Он сказал, что это глупо, велел снять этот корсет и часто бывать на свежем воздухе. Но я ненавижу свежий воздух и не хочу выходить на улицу.

– Я тоже не любила сначала, когда только приехала сюда, – сказала Мэри. – Но почему ты так все время присматриваешься ко мне?

– Потому что сны бывают такими реальными, – слегка раздраженно ответил он. – Иногда, когда я открываю глаза, то не могу поверить, что не сплю.

– Мы оба не спим, – подтвердила Мэри. Она взглянула на комнату с высоким потолком, углы которой оставались в тени из-за приглушенного света ночника. – Это все, правда, похоже на сон, сейчас середина ночи, и в доме все спят – кроме нас. Только мы не спим.

– Я бы не хотел, чтобы это был сон, – быстро проговорил мальчик.

У Мэри возникла новая мысль.

– Если ты не любишь, когда на тебя смотрят, – начала она, – то, может быть, ты хочешь, чтобы я ушла?

Мальчик по-прежнему держался за конец ее шали; сейчас он слегка дернул за него.

– Нет, – возразил он. – Если ты уйдешь, я буду думать, что ты мне приснилась. А если ты – настоящая, то присядь, пожалуйста, в это большое кресло, и рассказывай. Я хочу что-нибудь узнать о тебе.

Мэри поставила свечу на столик у кровати, а сама удобно расположилась в мягком кресле с подушками. Ей не хотелось уходить отсюда. Она хотела остаться в этой загадочной комнате и поговорить с этим загадочным мальчиком.

– О чем же тебе рассказать? – спросила она.

Ему было интересно, как давно она приехала в поместье; он хотел знать, в котором из коридоров расположена ее комната; чем она занималась; так ли она ненавидит вересковую пустошь, как и он; где она жила до того, как приехала в Йоркшир. Мэри ответила на все эти вопросы, и еще на множество других, а он лежал среди своих подушек и слушал. Он попросил подробно рассказать о жизни в Индии и об ее путешествии через океан. Она поняла, что из-за своей болезни он не знал о многих играх, в которые играют дети. Одна из его нянь научила его читать, когда он был совсем маленьким, и он постоянно читал и рассматривал картинки в великолепных книгах.

Хотя отец редко виделся с ним, он присылал множество прекрасных вещей, чтобы мальчик играл с ними. Но его это не радовало. Он мог иметь все, что только ему захочется, и никогда его не заставляли делать что-то против его воли.

– Все должны делать то, что я прикажу, – равнодушно сказал он. – Потому что если я рассержусь, то заболею еще хуже. Никто не верит, что я буду жить долго.

Он произнес это так, словно привык к этой мысли, и ему было все равно. Казалось, ему нравится звук голоса Мэри. Когда она рассказывала, он с интересом слушал. Один или два раза он, казалось, начинал засыпать, но потом задавал вопросы, которые давали новые темы для разговора.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Десять, как и тебе, – забывшись, ответила Мэри.

– Откуда ты знаешь, сколько мне лет? – удивился мальчик.

– Потому что, когда ты родился, заперли калитку в сад и закопали ключ. А это было десять лет тому назад.

Колин приподнялся, опираясь на локти.

– Какую калитку заперли? Кто это сделал? Где закопали ключ? – внезапно заинтересовался он.

– Это… это как раз ключ от того сада, который ненавидит мистер Крэйвен, – нервно сказала Мэри. – Он запер калитку. Никто… никто не знал, где закопан ключ.

– Что же это за сад? – взволнованно настаивал Колин.

– Десять лет туда никому нельзя было войти, – осторожно ответила Мэри.

Но уже было поздно проявлять осторожность. Колин был слишком похож на нее саму. Ему тоже не было о чем думать, и мысль о запертом саде так же заинтересовала его, как и Мэри в свое время. Мальчик задавал вопрос за вопросом. Где он? Не старалась ли она отыскать калитку? Не расспрашивала ли она садовников?

– Они не хотят об этом говорить, – пояснила Мэри. – Я думаю, им запретили отвечать на такие вопросы.

– Я прикажу им отвечать, – заявил Колин.

– Ты прикажешь? – переполошилась Мэри. Если он начнет приказывать людям, кто знает, что может случиться!

– Всем приказано слушаться меня. Я же тебе говорил, – сказал он. – Если я останусь в живых, когда-нибудь это все станет моим. Все об этом хорошо знают. Я прикажу им все рассказать мне.

Мэри не отдавала себе отчета в том, что сама была капризным ребенком, но ясно видела, что за характер у этого загадочного мальчика. Он думал, что ему принадлежит весь мир. Какой же он был странный, и как холодно говорил о смерти!

– Ты думаешь, что не проживешь долго? – спросила она, наполовину из любопытства, наполовину надеясь отвлечь его от мыслей о саде.

– Не думаю, что я проживу долго, – ответил он по-прежнему равнодушным тоном. – Сколько я себя помню, люди вокруг постоянно говорили об этом. Сначала они думали, что я слишком маленький и ничего не понимаю, а сейчас они думают, будто я ничего не слышу. Но я слышу. Мой врач – двоюродный брат моего отца. Он совсем бедный, и если я умру, то он после смерти моего отца получит Миссельтвейт. Так что, думаю, он не хочет, чтобы я выжил.

– А ты хочешь выжить? – спросила Мэри.

– Нет, – зло и устало сказал он. – Но и умирать я не хочу. Когда я чувствую себя больным, то лежу здесь и думаю об этом, а потом плачу.

– Я три раза слышала твой плач, – сказала Мэри, – но не знала, кто это. Ты из-за этого плакал? – Она так хотела, чтобы он забыл о саде!

– Пожалуй, – ответил он. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Поговорим об этом саде. Тебе хочется увидеть его?

– Да, – тихо ответила Мэри.

– Мне тоже, – настойчиво продолжал он. – Я думаю, что никогда раньше не хотел увидеть что-нибудь, а сейчас хочу увидеть этот сад. Хочу откопать этот ключ. Хочу, чтобы калитку открыли. Я приказал бы отвезти меня туда в моем кресле. Там бы можно было подышать свежим воздухом. Я прикажу им отпереть калитку.

Он был очень взволнован, и его странные глаза засияли, как звезды, и казались еще больше, чем всегда.

– Они должны выполнять все мои приказания, – сказал он. – Я прикажу им отвезти меня туда и тебе разрешу пойти со мной.

Мэри стиснула руки. Значит, все пропало! Дик больше никогда не вернется. И она больше никогда не почувствует себя в безопасности, как дрозд в гнезде.

– Ох, не делай этого, пожалуйста, не делай! – воскликнула она.

Он посмотрел на нее, как на сумасшедшую: – Почему? Ты же так хотела туда попасть?

– Я и сейчас хочу, – ответила она, чуть не рыдая, – но если ты прикажешь отпереть калитку и отвезти себя туда, это уже перестанет быть тайной.

Колин наклонился вперед: – Тайной? Что ты имеешь в виду? Расскажи.

Слова Мэри полились бессвязным потоком: – Видишь ли… видишь ли… – задыхалась она, – если бы об этом не знал никто, кроме нас… если бы была калитка, спрятанная где-то под плющом… а мы бы нашли ее и могли протиснуться туда, и закрыть ее за собой, и если бы никто не знал, что там кто-то есть, и мы называли бы его своим садом – как будто мы – дрозды, и это – наше гнездо. И если бы мы играли там почти каждый день, и копали, и сеяли семена, и смогли вернуть этот сад к жизни…

– Так этот сад умер? – прервал он ее.

– Если никто о нем не позаботится, то скоро умрет, – продолжала она. – Луковички выживут, но вот розы…

Он опять прервал ее, такой же взволнованный, как и она: – Что за луковички?

– Из них вырастают нарциссы, лилии и подснежники. Сейчас они изо всех сил растут под землей – выпускают бледно-зеленые ростки, потому что скоро весна.

– Скоро весна? – переспросил мальчик. – А какая она? Когда все время болеешь и лежишь в комнате, то не знаешь, какая весна.

– Весна – это когда солнце светит, и идут дожди, а растения выпускают побеги, и под землей разрастаются, – ответила Мэри. – Если бы сад оставался таинственным, мы могли бы ходить туда и смотреть, как все с каждым днем разрастается, и узнали бы, сколько роз осталось в живых. Понимаешь? Неужели ты не понимаешь, насколько было бы лучше, если бы все это оставалось тайной?

Мальчик откинулся на подушки и лежал со странным выражением лица.

– У меня никогда не было тайн, – сказал он, – кроме одной – что я должен умереть в детстве. Они все не знают, а я знаю, и это вроде как тайна. Но твоя тайна нравится мне больше.

– Если бы ты не требовал, чтобы тебя отвезли в этот сад, – умоляла Мэри, – я почти уверена, что смогу придумать способ, как туда попасть. А потом, если доктор хочет, чтобы тебя вывозили на свежий воздух на кресле, и если ты всегда можешь делать все, что хочешь, то может… может, мы могли бы найти какого-нибудь мальчика, который мог бы возить твою коляску, и мы могли бы ходить в сад сами, а сад навсегда бы остался тайной.

– Мне это нравится, – сказал он очень медленно, глаза у него были мечтательные. – Это было бы прекрасно. Свежий воздух в таинственном саду точно помог бы мне.

Мэри понемногу почувствовала себя в безопасности, потому что идея держать все в секрете, кажется, очень понравилась ему. Девочка была почти полностью уверена в том, что если и дальше будет рассказывать ему о саде и сумеет изобразить сад таким, каким она его видела, то тогда мальчику так понравится сад, что он просто не вынесет мысли, что кто-то кроме него сможет войти туда.

– Я расскажу тебе, как я представляю себе вид этого сада, когда нам удастся в него попасть, – сказала она. – Он так долго был закрыт, что, наверное, все разрослось и превратилось в непроходимую чащу.

Он спокойно лежал и слушал, а Мэри продолжала рассказывать о вьющихся розах, которые могли оплетать дерево за деревом и свисать с веток, словно фестоны, о множестве птиц, которые могли свить там себе гнезда, потому что там так безопасно. А потом она рассказала ему о малиновке и о Бене Уэзерстаффе, и так много надо было рассказать о малиновке, а тема была такой легкой и безопасной, что она совершенно перестала бояться. Рассказ о малиновке так понравился ему, что он улыбался, улыбка осветила его всегда грустное лицо, и он выглядел почти прекрасным, а ведь сначала Мэри казалось, что он даже более некрасив, чем она – с этими большими глазами и тяжелыми локонами.

– Я не знал, что бывают такие птицы, – сказал он. – Но если все время сидеть в комнате, то ничего такого не увидишь. Как много ты знаешь! Мне даже кажется, что ты уже была в этом саду.

Она не знала, что сказать, и потому умолкла. Он же, видимо, и не ожидал никакого ответа, а потом преподнес ей сюрприз.

– Я хочу тебе что-то показать, – сказал он. – Ты видишь эту розовую шелковую занавеску на стене над камином?

Мэри сначала не заметила ее, но сейчас взглянула вверх и увидела ее. Это была занавеска из мягкого шелка, которая закрывала что-то, должно быть, картину.

– Да, – ответила она.

– Там сбоку есть шнурок, – сказал Колин. – Подойди и потяни за него.

Мэри встала, весьма заинтересованная, и нашла шнурок. Когда она потянула за него, раздвинулась шелковая занавеска, и показался портрет. Это был портрет молодой улыбающейся девушки. У нее были светлые волосы, связанные голубой лентой, а ее веселые, прекрасные глаза точь-в-точь были похожи на грустные глаза Колина, тоже серые, как агаты, и кажущиеся еще больше из-за черных, длинных ресниц.

– Это моя мама, – грустно сказал Колин. – Не знаю, почему она умерла. Иногда я за это ненавижу ее.

– Как это странно! – сказала Мэри.

– Если бы она была жива, я не болел бы так много, – жаловался он. – И, наверное, даже не умер бы. А мой отец смотрел бы на меня без ненависти. И, наверное, у меня была бы сильная, прямая спина. Задерни занавеску, пожалуйста.

Мэри сделала то, что он попросил, и вернулась в кресло.

– Она намного красивее тебя, – сказала девочка, – но ее глаза – такие же, как у тебя, по крайней мере, такой же формы и цвета. Почему портрет закрыт занавеской?

Мальчик неловко отвернулся.

– Это я велел так сделать, – признался он. – Иногда мне не хочется, чтобы она смотрела на меня. Она все время улыбается, а я – больной и несчастный. Кроме того, это моя мама, и я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, смотрел на нее.

Наступила тишина, а потом заговорила Мэри.

– Что бы сделала миссис Мэдлок, если бы узнала, что я здесь была? – спросила она.

– Она сделала бы то, что я приказал бы ей, – ответил он. – А я бы сказал ей, что хочу, чтобы ты приходила сюда каждый день и разговаривала со мной. Я очень рад, что ты пришла.

– Я тоже рада, – сказала Мэри. – Я буду приходить, как только смогу, но, – она засомневалась, – я же должна каждый день искать калитку сада.

– Да, должна, – согласился Колин. – А потом ты мне обо всем расскажешь. – Он полежал немного, размышляя, а потом опять начал: – Я думаю, и твое посещение надо держать в тайне. Я ничего не скажу им, пока они сами не узнают. Я всегда могу отправить сиделку из комнаты и сказать, что хочу побыть один. Ты знаешь Марту?

– Да, я очень хорошо ее знаю. Она прислуживает мне.

Он указал кивком на другую сторону коридора, – Это она спит там во второй комнате. Сиделка вчера ушла, чтобы на всю ночь остаться у своей сестры, а она всегда велит Марте оставаться со мной, когда сама уходит. Марта тебе скажет, когда прийти сюда.

Только сейчас Мэри поняла, почему у Марты был такой озабоченный взгляд, когда она расспрашивала о плаче.

– Так Марта знала о тебе все это время? – спросила она.

– Да, она часто прислуживает мне. Сиделка любит брать выходные, и тогда приходит Марта.

– Я здесь уже долго сижу, – сказала Мэри. – Наверное, мне уже пора уходить? У тебя сонные глаза.

– Я хотел бы уснуть раньше, чем ты уйдешь, – несмело попросил он.

– Закрой глаза, – сказала Мэри, – придвигая свое кресло поближе, – а я сделаю то, что делала моя Айя в Индии. Я буду держать тебя за руку, гладить ее и потихоньку петь.

– Я думаю, это будет очень приятно, – сонно отозвался он.

Мэри стало его жаль, и она не хотела, чтобы он лежал без сна, поэтому она наклонилась над его кроватью, тихо гладила его по руке и напевала индийскую песню.

– Какая красивая песня! – говорил он все более сонным голосом, а она продолжала напевать, и гладить его руку. А когда девочка опять взглянула на него, его черные ресницы упали на глаза, и он уснул. Тогда она потихоньку встала, взяла свечу и бесшумно вышла из комнаты.