Текст книги "Блиц-концерт в Челси"

Автор книги: Фрэнсис Фавьелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

После каждой чудовищной бомбежки приходилось собирать тела погибших и готовить их для достойного христианского погребения, но каким же чудовищным казался сам факт, что эти живые существа превращены в отвратительное месиво другими живыми существами, так называемыми христианами, и что то же самое британские бомбардировщики делают на территории Германии. После каждого налета с сотнями жертв меня охватывал гнев, я не могла дышать от ярости – какие только способы не изобретают люди, чтобы убивать других людей!

Первый визит в морг подействовал на меня угнетающе. На следующий день, в воскресенье, Рокки Карлинг пришел к нам на ланч, а затем мы отправились на прогулку в Баттерси-парк. Рок с глубоким пониманием отнесся к тем вещам, которые так потрясли меня. После нашего разговора я почувствовала себя намного лучше. Он сказал, что они с Ричардом посещали морги в различных частях страны, поскольку в обязанности Рокки как хирурга и советника министерства внутренних дел входило изучение характера поражений при взрывах снарядов и бомб. Однажды, когда они были в морге Гиллингема, начался страшный налет. Ричард невозмутимо заметил, что, если им с Рокки суждено погибнуть, лучшего места не придумаешь.

Пятнадцатого сентября бомбили Букингемский дворец. Британцы были возмущены этим варварским актом, однако к возмущению примешивалось теплое чувство благодарности монарху, который вместе со своим народом разделяет испытания и тяготы, выпавшие на долю страны. В дворец попали две бомбы, и обе не разорвались.

Неразорвавшиеся снаряды были настоящим кошмаром. Иногда, просыпаясь утром, мы понимали, что оказались в западне: все окрестные улицы перекрыты, пока саперы не сделают свою работу, пройти невозможно. В другой раз неразорвавшаяся бомба лежала на Чейн-Корт, через несколько домов от нашего, и нам пришлось срочно эвакуироваться. Офицер инженерно-саперной службы – молодой и чрезвычайно энергичный – настаивал, чтобы мы находились на безопасном расстоянии, пока он разбирается с бомбой, при этом всячески презирал опасность, которой подвергался сам. Он доверительно сообщил мне, что буквально живет саперным делом и знает бомбы, как мать знает собственных детей. Мне стало интересно, знает ли его собственная мать, как рискует ее сын. Этот парень казался таким юным и полным жизни.

Я отправилась к Сюзанне и застала у нее целую делегацию бельгийцев с длинным списком претензий и бытовых жалоб. Однако я поражалась, с каким терпением беженцы принимали необходимость чуть ли не каждую ночь проводить в бомбоубежище. Когда я высказала свои мысли вслух, мадам С. усмехнулась: «Знаете, мы ужасно напуганы. И будь мы одни, наверняка поддались бы панике. Но вы, британцы, настолько сдержанные, что мы и пикнуть не смеем».

Лишь изредка в газетах публиковали списки объектов, подвергшихся бомбардировке. Утаивание этой информации от жителей Лондона, которые каждый день по пути на работу и с работы своими глазами видели зияющие провалы и унылые груды обломков там, где еще вчера стояли дома, выглядело смешным и нелепым. Нас убеждали, что сведения о нанесенном ущербе следует держать в секрете от врага, хотя, судя по сводкам германского радио, где подробно описывались разрушенные здания, немцы были прекрасно осведомлены о том, что именно они разбомбили.

В день нашего с Ричардом венчания случился очередной налет. В результате никто из приглашенных на церемонию не явился, но самое главное – не было ни одного из свидетелей. Мы вышли на пустынную улицу и отыскали двоих таксистов, которые относились к бомбежкам с философским спокойствием: мол, бомбы не бомбы, а заработок важнее. Какой смысл прятаться от смерти в убежище, если потом помрешь с голоду? Оба с большой охотой и чрезвычайной ответственностью исполнили роль свидетелей, а затем бросили жребий – кому везти новобрачных в клуб «Гардиан», где мы устраивали небольшой обед для близких друзей. По дороге в клуб прозвучал отбой тревоги. Большинство гостей сумели добраться вовремя, хотя некоторые опоздали, потому что дежурили в отрядах гражданской обороны. Энн отпросилась с работы и пришла вместе с Кэтлин, а миссис Фрит дожидалась дома. Они встретили нас вместе с Вики, на шее у таксы красовалась белая шелковая лента, а вся мастерская была украшена цветами. Мистер Фереби из бакалейной лавки напротив прислал несколько бутылок шампанского.

Вечером к нам еще заглянули друзья – поздравить и выпить за наше здоровье. Но вскоре завыли сирены воздушной тревоги, и им пришлось спешить на дежурство. Первую брачную ночь мы провели на крыше в компании Энн, Сесила и Ларри, сражаясь с зажигалками. Ларри больше не был моим постояльцем, но остался другом и желанным гостем в нашем доме. Борьба с фугасами – невероятно увлекательное занятие, особенно если в перерывах между тушением огня вы пьете шампанское. Наконец наступило затишье, и мы решили лечь спать. Одну из бутылок, подаренных мистером Фереби, мы открыли, но выпить не успели, однако успели оценить отменное качество французского шампанского, к тому же в теперешних условиях французские вина становились редкостью. Поэтому мы аккуратно заткнули ее пробкой и поставили в ведерко со льдом, собираясь выпить перед сном, но забыли.

Ранним утром нас разбудили громкий хлопок и шипение. Я подумала, что в окно влетела зажигалка – звук был очень похож на тот, который издавали эти маленькие верткие снаряды. Но никаких признаков фугаса не обнаружилось, лишь на кровати валялась пробка от шампанского, а весь потолок был залит вином. Разглядывая пятна на штукатурке, оставленные нашим свадебным подарком, мы поражались, на какую высоту способна взметнуться струя хорошего французского шампанского.

Девятнадцатого сентября Челси посетили король и королева. Это был неофициальный визит, но новость все равно просочилась, и люди высыпали на улицы. Выстроившаяся вдоль Кингс-роуд толпа встречала монархов приветственными криками. Им показали руины дома доктора Кастилльо и рассказали о чудесном спасении Милдред Кастилльо. Весь отряд спасателей был представлен высоким гостям. Король и королева пожали героям руки. Джордж Питман в подробностях описал детали операции по спасению девочки.

– Вы проделали грандиозную работу! – сказал король.

– Обычная смена, сэр, – развел руками Питман. – Оплата не зависит от объема работы.

Другой спасатель, Уолли Капон – на тот момент Уолли было пятьдесят четыре года, – позабавил королеву, сказав:

– Люди в наше время полагают, что старики ни на что не годятся, что главное слово за молодыми. Ничего-ничего, теперь старые зубры покажут, на что способны.

Дальше их величества прошли боковыми улочками к церкви Святого Искупителя на Аппер-Чейн-роуд. Здесь им рассказали о трагедии, случившейся в ночь на 14 сентября, когда погибли укрывшиеся в крипте люди, в том числе и наш Берт. И только тогда я узнала, что во время прошлой войны Берт был служащим Королевского медицинского корпуса и работал в больнице Святого Марка.

Чиновники и высокопоставленные лица местного муниципалитета выстроились в очередь, чтобы выразить свое почтение королю и королеве. Когда толпа собралась возле здания церкви, королева, оставив своих чиновников, подошла к стоявшим неподалеку дежурным отряда гражданской обороны, большую часть которого составляли женщины, и попросила познакомить ее с людьми. Джо Окман и Лен Лэнсделл тоже были там. Королева беседовала со всеми собравшимися. Разговор получился живым и непосредственным. Лэн, сапожник, невероятно жизнерадостный человек, обладал нескончаемым запасом шуток, словно герой американского вестерна. Беседа королевы и дежурных на улице возле руин старинной церкви особенно ярко врезалась мне в память. Несомненно, королева Елизавета прекрасно понимала, насколько велика роль этих простых людей, которые хоть и не являются «звездами» первой величины, но составляют подлинное ядро всей системы гражданской обороны. Без их самоотверженной работы невозможны были бы такие удивительные случаи, как спасение дочери доктора Кастилльо.

В тот день многие из нас видели монархов вблизи. Мы испытывали необычайное чувство общности, зная, что их дом в Лондоне тоже недавно подвергся бомбардировке, а также разделяли общую скорбь по погибшим. Везде, где появлялись король и королева, возникала атмосфера тепла и доверия. Королева Елизавета, изысканная и элегантная, была гораздо красивее, чем на любой из ее фотографий. Она улыбалась нам своей прекрасной открытой улыбкой. Король Георг выглядел измученным и напряженным, но с подкупающей искренностью говорил с теми, кто нес службу в различных подразделениях гражданской обороны, заставляя людей чувствовать, что монарх в полной мере понимает всю тяжесть обрушившихся на них страданий.

В следующее воскресенье, выступая по радио из Букингемского дворца, король отметил прекрасную работу служб гражданской обороны и объявил об учреждении медали Георга, которая по рангу будет стоять рядом с Крестом Виктории[56]56
  Награда учреждена королем Георгом IV 24 сентября 1940 года, ее вручают гражданским лицам за проявленные мужество и отвагу. Крест Виктории – высшая награда Великобритании, учреждена в 1856 году, вручается военнослужащим за героизм, проявленный в бою.


[Закрыть]. Его поддержка воодушевила людей, начавших падать духом при мысли о том, что рассчитывать на скорое окончание «Блица» не приходится и что в ближайшие зимние месяцы «сюрпризы», принесенные сентябрем, продолжатся. В том же выступлении король сообщил нам о гибели лайнера «Сити-оф-Бенарес», шедшего в Канаду, на борту которого находились девяносто эвакуированных детей. Немецкая подлодка торпедировала судно в открытом море в шестистах милях от побережья. В результате восемьдесят три ребенка погибли либо пропали без вести, также погибли семеро из девяти сопровождающих взрослых, в том числе полковник Болдуин Уэбб, член парламента. Большая часть команды и капитан ушли на дно вместе со своим кораблем.

Случившееся заставило большинство родителей, готовых отправить своих детей на другую сторону Атлантики, отказаться от участия в разработанной правительством программе эвакуации. Когда немногие выжившие смогли рассказать о том, что творилось на борту тонущего лайнера, по стране прокатилась волна возмущения. Трудно даже представить чувства несчастных родителей: они-то были уверены, что отсылают детей в безопасное место. В то время как их маленькие сверстники, эвакуированные в сельские районы Англии, Уэльса и Шотландии, живы и здоровы.

«Уничтожьте фашистов! Пустите их всех на дно!» – неслось отовсюду. Точно так же кричали люди, чьи близкие погибли под бомбежками: «Разбомбите их города! Сровняйте с землей!» Судя по военным сводкам, поступавшим с территории нейтральных стран, например из Швеции, именно этим мы и занимались. Преступления нацистов вызвали негодование и ненависть по всему миру. Двое моих маленьких кузенов, находившихся на борту «Сити-оф-Бенарес», погибли. Их мать долго сомневалась, стоит ли отправлять детей, но в конце концов уступила желанию мужа и согласилась расстаться с сыновьями.

Глава третья

Теперь, когда беженцы были так или иначе устроены, бывшая детская больница на Чейни-Уок начала принимать людей, оставшихся без крова в результате бомбежек. В начале «Блица» к нам поступали жители из районов, прилегающих к докам, затем – из Сити и Ист-Энда и больше всего из Бермондси, где разрушения оказались особенно сильными. Некоторые из поступивших были очень грязными, настолько грязными, что другие пациенты отказывались находиться с ними в одной палате, жалуясь на ужасающее зловоние. Санитарный инспектор приказал отмыть «грязнуль», но многие обитатели Ист-Энда за всю жизнь не то что не принимали ванну, но даже не знали, как она выглядит. По большей части речь шла о глубоких стариках. Нам, волонтерам, выпала миссия купать этих людей, зачастую вопреки их желанию. Порой знакомство с ними становилось для нас своего рода открытием: неужели в наше время в нашем большом городе люди могут существовать в таких условиях! Однажды нам с Пегги Роулз (ныне миссис Джеймс Даудалл), с которой мы часто дежурили в паре, пришлось мыть старуху, чье тело в буквальном смысле слова напоминало заскорузлый ствол дерева – настолько толстой и плотной была въевшаяся в кожу корка грязи. Старуха была возмущена безобразием, которые учинили над ней «девчонки» – так она презрительно называла нас с Пегги. Лишь после того, как я объяснила, что ей предстоит принять особую лечебную ванну, которая благотворно скажется на ее ревматизме, наша подопечная несколько успокоилась и позволила приступить к процедуре. Заставить старуху погрузиться в воду было непросто, но еще труднее оказалось отскрести с нее грязь. Чтобы справится с задачей, понадобилось несколько щеток и мочалок. К тому моменту, когда это крайне неприятное дело было сделано и пожилая женщина смогла наконец облачиться в чистую одежду из Кросби-холла, мы сами вспотели и вымокли до нитки. Затем следовала еще одна не менее отвратительная процедура – обработать волосы пациентов от вшей и гнид. Порой нам приходилось часами сидеть в крошечной санитарной комнате с прекрасным видом на Темзу и возиться с их завшивленными головами. Одна женщина, чьи длинные густые волосы буквально кишели насекомыми, спросила – неужели мне нравится такая работа? Я ответила, что такая работа никому не может нравиться. «Сколько же вам за это платят?» – поинтересовалась она. Узнав, что я волонтер и ничего не получаю за свой труд, женщина презрительно фыркнула: «Так почему бы вам не оставить этих чертовых тварей в покое? Если даже я не имею ничего против, с какой стати вам беспокоиться?» Действительно, с какой стати?

Вечером, когда я возвращалась домой, миссис Фрит настаивала, чтобы все мои вещи были обработаны карболкой. Экономка не переставала ворчать и удивляться, почему нельзя просто окуривать дымом этих вшивых людей – и дело с концом!

Многие жители Ист-Энда и в мирное время привыкли ложиться спать в том же, в чем ходили днем, а после начала «Блица» и вовсе перестали менять одежду. Но были и те, кто, несмотря на трудности, старались содержать себя в чистоте и возмущались замарашками-соседями. Еще одним откровением для нас стал низкий уровень санитарии, точнее, полная антисанитария, характерная для обитателей разбомбленных трущоб. Похоже, в убежищах, где им приходилось отсиживаться, люди приспособились справлять нужду в ведра или прямо на пол. Привычка сохранилась, только теперь, вместо того чтобы пробираться в уборную по темным больничным коридорам, они стали использовать для этой цели пожарные ведра с песком. Можно только догадываться, какова была реакция дежурных, которые тушили песком зажигалки и натыкались на «подарки», оставленные обитателями Ист-Энда. Если же мы пытались объяснить им, что не стоит так делать, люди выдвигали встречное требование – обеспечьте нас ночными горшками. На мой взгляд, стоило удовлетворить их требование хотя бы ради того, чтобы прекратить порчу пожарного оборудования.

И я, как обычно, отправилась в ратушу – к Марджери Скотт. Она сказала, что у нее на складе есть целый ящик фаянсовых ночных горшков, но нет транспорта, чтобы доставить их в больницу. Однако вопрос гигиены казался мне настолько важным, что я решила сама прихватить хотя бы дюжину этих штук. Я вышла из ратуши, держа перед собой высокую пирамиду из составленных друг на друга ночных горшков. Конструкция получилась громоздкой и довольно шаткой. Упаковочная бумага к тому моменту уже была редкостью, так что, если не считать нескольких газетных листов, которыми мы кое-как обернули мою ношу, фаянсовые посудины оставались открытыми и уязвимыми. Я брела по Шоуфилд-стрит. К несчастью, день выдался ветреный, несколько сильных порывов – и от тонкой газетной обертки не осталось и следа. Я подумала: не хватает только, чтобы сейчас начался налет, с первой же упавшей бомбой рухнет и моя «пизанская» башня. К тому же идти было ужасно неудобно: я могла видеть лишь небольшой участок дороги поверх пирамиды, но не тротуар у себя под ногами. Да и сам груз с каждым шагом почему-то становился все тяжелее и тяжелее. Я понимала – рано или поздно придется поставить горшки и передохнуть, иначе случится катастрофа. И вот настал момент, когда двигаться дальше стало невозможно! Я слышала у себя за спиной чьи-то торопливые шаги, но обернуться и посмотреть на догоняющего меня прохожего тоже не могла. Остановившись возле дома, фундамент которого был обложен мешками с песком, я попыталась пристроить на них горшки, так чтобы они не раскатились во все стороны. И тут позади меня раздался знакомый голос: «Садись на крыльцо. Я возьму горшки». Я начала опускаться на ступеньку, но не рассчитала расстояния и покачнулась, едва не уронив драгоценную ношу. Однако твердая рука поддержала меня и вовремя выхватила груду фаянса из моих ноющих рук. Я с облегчением плюхнулась на крыльцо и подняла глаза на моего спасителя. Передо мной предстал стройный мужчина, затянутый в форму цвета хаки. Рекс Уистлер (это он создал фреску на стене в ресторане галереи Тейт)[57]57
  Рекс Уистлер (1905–1944) – известный британский художник, дизайнер и иллюстратор. Автор знаменитой фрески «Экспедиция в поисках редкого мяса», написанной в 1927 году по заказу директора галереи Тейт. Во время Второй мировой войны служил в бронетанковой гвардейской дивизии, погиб в Нормандии 18 июля 1944 года.


[Закрыть]! Прядь светлых волос привычно падала ему на лоб. Рекс был одет в мундир валлийских гвардейцев. Давясь от смеха, он пересчитывал ночные горшки, которые аккуратно поставил на землю.

– Ради всего святого, что ты тут делаешь с этими непристойными предметами? – расхохотался Рекс. – Жаль, у меня нет при себе карандаша и бумаги. Ты не представляешь, какая это была сцена!

Но я отлично представляла, как именно это выглядело со стороны. Ветер сердито трепал мне челку. Впрочем, прическе Рекса тоже досталось. Я удивилась, что у него все еще довольно длинные волосы: Ричард говорил, что у гвардейских строгие правила насчет внешнего вида военнослужащих. Что касается моего внешнего вида, он оставлял желать лучшего: красное разгоряченное лицо и сбившаяся на затылок приплюснутая шапочка медсестры, которая мне ужасно не шла.

– Кошмарная? – полувопросительно произнесла я.

– Кошмарная? Да ты была просто восхитительна! Редко кому посчастливится увидеть посреди улицы девушку, балансирующую стопкой ночных горшков.

Рекс снова принялся заразительно хохотать. Я тоже не удержалась. Он всегда умел рассмешить меня. Рекс обладал удивительной способностью сохранять мальчишеский задор, будучи при этом человеком вполне взрослым и зрелым.

Мы сидели на каменных ступенях в окружении белоснежных ночных горшков, курили сигареты и делились новостями. Я не знала, что Рекс теперь в армии, а он понятия не имел, что я стала волонтером Красного Креста. Ему захотелось взглянуть, куда в конечном итоге поступит партия фаянсовых изделий, и он настоял на том, чтобы проводить меня до больницы. Несмотря на свой элегантный внешний вид и мундир валлийского гвардейца, Рекс вызвался помочь нести «непристойный» груз. Всю дорогу мы хихикали и пытались изображать жонглеров в цирке, играющих с хрупкими предметами, в результате несколько раз были близки к тому, чтобы нанести непоправимый ущерб драгоценной ноше.

– И часто ты совершаешь такие экстравагантные вылазки? – спросил Рекс, когда мы приближались к месту назначения.

Я рассказала ему о жителях Ист-Энда, о том, как нам приходится купать их и дезинфицировать, и о старухе, чье заскорузлое тело было похоже на кору старого дерева. Рекс слушал с огромным интересом: как художнику, ему всегда нравились необычные модели. Он был впечатлен тем, с какой благодарностью люди принимали доставленные нами «подарки». Я познакомила его с некоторыми из наших подопечных. Затем Рекс отправился вместе со мной на Чейн-Плейс и отведал один из знаменитых сырных омлетов миссис Фрит, а я поведала ему еще несколько захватывающих историй из моей нынешней медицинской практики.

Рекс сказал, что его армейское подразделение дислоцируется «в районе побережья» – таинственная фраза, прозвучавшая забавно. Да, он поступил на службу, но продолжает рисовать. Моя тетя знала мать Рекса, когда их семья жила в Эбботс-Лэнгли, а сам Рекс и его брат Лоуренс были еще детьми. Позже мы оба учились живописи у профессора Генри Тонкса и оба обожали нашего наставника.

Рекс всячески поощрял меня не оставлять занятий: рисовать понемногу каждый день, пусть даже это будут короткие наброски. Он сказал, что я могла бы получить разрешение в министерстве труда делать зарисовки разбомбленных зданий, это была бы отличная практика.

Вечер, проведенный за беседой в обществе этого удивительного, яркого, ни на кого не похожего человека, был поистине глотком свежего воздуха. Когда пришла пора прощаться, Рекс с большой неохотой выпустил из объятий прильнувшую к нему мисс Гитлер – так теперь все звали Вики – и протянул мне шестипенсовик. «Я должен, неужели забыла?» – сказал он. Я действительно забыла, как несколько лет назад одолжила ему шесть пенсов после вечеринки, на которую он явился без гроша в кармане. При этом Рекс наотрез отказался взять больше, чем стоимость поездки на такси до дома. И в этом был весь Рекс Уистлер.

Несколько дней спустя по почте пришла открытка: на обороте была изображена я, балансирующая пирамидой из ночных горшков, – сцена, так позабавившая Рекса при нашей неожиданной встрече на улице. Нам с Ричардом очень понравился рисунок, как и всем нашим друзьям, которым мы демонстрировали его с неизменным успехом. На открытке не было почтового штемпеля – военная цензура запрещала упоминать названия городов, расположенных вдоль побережья Британии, но по отдельным репликам, оброненным Рексом во время разговора, я сделала вывод, что он находится где-то в районе Брайтона.

Теперь, когда начались уже регулярные авианалеты, волонтерам приходилось дежурить в больнице днем и ночью. Наши подопечные – особенно жители Бермондси, Поплара и Вест-Хэма, – пережившие ужасные страдания, соперничали друг с другом в изложении кошмарных подробностей бомбежек, оставивших их без имущества и крыши над головой. Эти люди впадали в панику, особенно пожилые, стоило им заслышать рев вражеских самолетов и грохот близких взрывов. К несчастью, это случалось все чаще и чаще, поскольку больница находилась возле реки, и, следовательно, бомбы, предназначенные для мостов и электростанций, щедро сыпались в непосредственной близости от нас. Больше всего волонтеры ненавидели ночные дежурства, когда налеты становились особенно интенсивными и нам приходилось иметь дело с перепуганными стариками.

Однажды Пегги заступила на дежурство в паре с другим волонтером, Элизабет Мейсон. Так вышло, что в ту ночь старшей медсестры на отделении не было, а бомбежка выдалась особенно сильной. У стариков началась настоящая истерика. Не зная, как их успокоить, Пегги всем дала снотворное. Позже, делая обход, она обнаружила, что ее подопечные крепко спят: ни свист бомб, ни грохот зениток их не тревожили. Утром перед уходом с дежурства Пегги еще раз обошла палаты и увидела, что некоторые пациенты так и не проснулись. И тут ее словно током ударило: а что, если они умерли от передозировки снотворного? Предположим, это случилось? И что тогда? Что будет с самой Пегги, ведь она действовала по собственной инициативе, выдавая им таблетки. Выждав еще немного, Пегги стала ходить от кровати к кровати и будить спящих, одновременно с ужасом прислушиваясь, бьется ли у них сердце. Но все оказалось в порядке, старики проснулись, а одна пожилая женщина даже сказала Пегги: «Ах, сестра, я спала как младенец. Такой прекрасной ночи у меня не было с самого начала „Блица”».

У Асты Ланге была приятельница, которая каждый вечер просто напивалась до беспамятства – благо у нее имелся приличный запас бренди. Однажды вечером, когда началась бомбежка, она оступилась на лестнице у себя в доме и благополучно скатилась на первый этаж, где и пролежала до утра, безучастная к творящемуся снаружи безумию. Асту тревожило лишь одно: хватит ли у ее подруги бренди до окончания «Блица» и не пристрастится ли она к алкоголю настолько, что потом не сможет обходиться без выпивки.

Существовали и иные способы бегства от действительности. Для меня таким способом стала музыка. После того как мне впервые пришлось собирать из ошметков плоти тела, некогда принадлежавшие моим согражданам, я вернулась домой, поставила пластинку с Патетической симфонией Чайковского и погрузилась в острую тоску и бесконечную жалость к себе.

Возможно, все дело было в вопросе, остающемся без ответа: «Почему? Почему? Почему?» – вопрос, который неизбежно вставал перед каждым, кому приходилось заниматься тем, чем занималась я. Жестокость и насилие с их ужасающими последствиями не укладывались в голове и будили в душе одно-единственное звенящее «почему?», наплывавшее на меня вместе со звуками великой музыки.

Премьер-министр Черчилль не обещал нам ничего, кроме крови, слез, пота и тяжелой работы, и все это мы имели в избытке. Но, похоже, некоторым из нас «Блиц» также принес опыт соприкосновения с грязной стороной жизни. Когда я позволяла себе остановиться и задуматься о тех отвратительных вещах, которыми приходится заниматься и которые означали для меня само понятие «война», в душе вспыхивала буря протеста и рождались сомнения: а так ли на самом деле мне подходит роль Флоренс Найтингейл? Ведь я всегда была жизнерадостной, любила вечеринки и развлечения, в семье меня считали легкомысленной. Случались дни, когда я понимала, что больше не могу видеть ни одного беженца с их бесконечными проблемами и больше не желаю иметь дело с пострадавшими от бомбежек, хотя, безусловно, я сочувствовала и тем и другим всей душой; больше не хочу переступать порог больницы или погружаться в зловоние очередного бомбоубежища. В иные дни, когда Ричарду приходилось уезжать по делам – а такое происходило довольно часто, – меня охватывал дикий страх, когда же во время налета меня вызывали в госпиталь или в диспетчерскую ратуши, я чувствовала, что просто не могу заставить себя выйти из дома. Но я выглядывала в окно и видела, как дежурные, мужчины и женщины, спешат на свои посты – кто-то бежит, кто-то накручивает педали велосипеда, – вспоминала о докторе Кастилльо и докторе Филлипсе, разъезжающих по городу в составе бригад скорой помощи. И тогда я надевала каску, старательно мыла щеткой руки, зная, что вскоре вновь предстоит погрузиться в грязь и кровь, и отправлялась в путь, со вздохом прощаясь с быстро гаснущими воспоминаниями о тех временах, когда мы наслаждались чудесными путешествиями по всему миру, до тех пор пока Гитлер не перевернул его.

Мне стало интересно, чувствуют ли мои коллеги нечто похожее. Я спросила. «Да, боже мой, конечно!» – воскликнул один, в чьем мужестве мы не раз имели возможность убедиться. «Иногда меня разбирает такой страх, что приходится чуть ли не пинками гнать себя на улицу, – призналась другая, чье потрясающее хладнокровие в моменты опасности неизменно вызывало во мне восхищение и зависть. – А порой приходится в буквальном смысле слова цепляться за перила лестницы, чтобы не повернуть назад и не сбежать». Кто бы мог подумать, что эта отважная женщина переживает такое, теперь я вдвойне была благодарна ей за откровенность. Я никогда не замечала в Ричарде ни малейшего намека на страх. Он с невероятным спокойствием говорил об опасных переделках, в которые они с Роком Карлингом частенько попадали во время деловых поездок по разбомбленным прибрежным городкам. Когда же мы оба оказывались дома и мне не нужно было идти на ночное дежурство, Ричард невозмутимо считал упавшие бомбы или спал крепким сном младенца.

Мы никогда не ночевали в бомбоубежище. Несколько раз мне приходилось дежурить там, подменяя местных медсестер, но смены были короткими – не на всю ночь. Дома мы с Ричардом чувствовали себя гораздо спокойнее. В убежищах часто случались неприятные сцены: подвыпившие мужчины шумели и мешали спать остальным, а порой в спорах из-за места доходило до драк. Миниатюрная Конни Оудес умела утихомиривать дебоширов, но далеко не все дежурные обладали талантом Конни, так что приходилось вызывать полицию. Пьяные любили затянуть песню – впрочем, большинство собравшихся в убежище не прочь были немного попеть, – но не всю же ночь напролет. Один из дежурных, чей пост находился на станции метро «Найтсбридж», поделился со мной своими ощущениями: «Иногда мне кажется, я работаю воспитателем в огромном школьном классе для взрослых – нужно следить за порядком, утешать обиженных, успокаивать напуганных, улаживать ссоры и склоки рассерженных. Единственное, чего мне не хватает, – со смехом добавил мой собеседник, – так это старой доброй розги».

Несколько ночей прошли тихо. Налеты прекратились, но я считала, что Карле опасно пока приезжать в Лондон на рождественские каникулы. Однако девочка продолжала писать: неужели ей придется остаться в школе, когда все дети разъедутся по домам, одной-одинешеньке в компании с монахинями; неужели нельзя погостить у вас хотя бы несколько дней? Кроме того, Карле нужна была новая одежда, она выросла, а ее юбки и так несколько раз приходилось перешивать и удлинять. Настроение девочки тревожило меня: похоже, она решила, что я собираюсь удочерить ее. В каждом письме она касалась этой темы и ни разу не спросила, как чувствует себя Рут, она вообще не упоминала о матери. Бесполезно было объяснять, что война может продлиться еще не один год и что, даже если ее мама останется психически нездоровой, не следует забывать и об отце. На это девочка ответила без колебаний: «Надеюсь, его уже нет в живых – либо погиб на фронте, либо убило бомбой. Это ему за то, что он помог убить всех родственников мамы. А что касается братьев – я не считаю их братьями. Все они фанатики из гитлерюгенда и обзывали маму грязными словами». После таких признаний разумнее было позволить Карле думать, что мы удочерим ее, если представится такая возможность, и в любом случае заверить девочку, что я всегда буду заботиться о ней. Монахини хвалили свою воспитанницу, отмечали ее острый ум, прямоту и реалистичный взгляд на жизнь. По словам Карлы, кроме отца и братьев, оставшихся в Германии, других родственников в Европе у нее нет. Однако несколько раз она упоминала тетку, которую очень любила и которая в настоящий момент жила в Бразилии. Мне стоило немалых хлопот отыскать адрес этой женщины, я написала ей о болезни Рут и о бедственном положении ее племянницы.

В начале октября женщин с детьми дошкольного возраста эвакуировали из Лондона на запад страны. Для членов женских добровольческих отрядов и служб Красного Креста это означало дополнительную работу, но я была рада, что они уезжают. Мне приходилось видеть малышей, беззаботно играющих в песочницах во время налетов или выглядывающих из коляски, оставленной без присмотра возле дома. Маленькие дети были вечной головной болью для дежурных в бомбоубежищах, и без того измотанных до предела. Конечно, далеко не все женщины согласились уехать, оставив мужей без присмотра, хотя правительство заявило о своем намерении организовать коммунальные столовые, где соломенные вдовцы могли бы получать горячее питание.